Жанр: Любовные романы
Муж и жена
...свое космическое видение — ну, ты знаешь, что это такое, Пэт. А
позже записали довольно интересный альбом с концепцией, которую так и
недооценили по достоинству. Тогда они уже назывались
Максимум
Тролл
. — Гленн протянул конверт Пэту и спросил: — Узнаешь кого-нибудь?
Я взглянул на альбом и увидел его сразу — с лицом накачанного наркотиками
хориста, с прической в стиле Роберта Планта (волосы, разметавшиеся по
бархатному пиджаку), ухмылявшегося в объектив вместе со своими приятелями.
Гленн тридцать лет тому назад, когда Джина была еще младенцем. Гленн,
который был близок к осуществлению своей мечты, как никогда.
— Это твой дед, Пэт, — сказал я, с трудом подавив желание назвать
его
второй дедушка
. — Он однажды выступал в программе
Любимые
популярные певцы и музыканты
. Правда, Гленн?
Пэт ст удивления раскрыл рот:
— Ты был в
Любимчиках
?
Он всегда называл программу
Любимчики
. Я уже перестал поправлять его. Мне
даже чем-то нравилось его детское восприятие названия этой передачи.
— Вот с этими парнями, да. Только без Чоки Брауна, барабанщика. К тому
времени, когда мы сделали
Раундхауз Леди
, на ударных у нас сидел Сниффер
Пендж.
Пэт был очарован. Он даже не мог вообразить, что его заблудший дед способен
на такое. А Гленн был растроган и счастлив — наверное, я впервые видел его
таким счастливым.
Мой отец не любил говорить о своем прошлом — о бедности в Ист-Энде, о службе
в Королевской морской пехоте, о разрухе и смерти на войне, о его
девятнадцатилетних друзьях, никогда не вернувшихся домой. Но Гленн относился
к своему прошлому по-другому. Он рассказывал, как впервые исполнил
композицию перед
Тролли Бойз
, как потом его взяли в состав группы, как они
долго добивались славы, но, создав хит
Раундхауз Леди
, с
Троллиз
на этом
все и закончилось. Гленн поведал и о том, как ему пришлось уехать в деревню,
чтобы записать двойной альбом... И так далее, и тому подобное. Гленн просто
не мог остановиться в своих воспоминаниях.
И тут я впервые увидел, что Гленн являлся таким же дедом для Пэта, как и мой
отец.
Несомненно, отец Джины представлял собой отдельную категорию мужчин,
совершенно не похожих на моего отца, который был солдатом, отцом и мужем.
Гленн же был музыкантом, свободным человеком и артистом.
Если только можно назвать артистом члена группы
Максимум Тролл
.
От Гленна мы уехали поздно. Они оба были так увлечены разговором о музыке —
скорее, Гленн рассуждал о музыке, а Пэт в изумлении не сводил с него глаз,
то и дело повторяя:
Дед, ты действительно выступал в программе
Любимчики"?
, — что к тому времени, когда мы оказались в машине, уже
настал час пик.
Машина еле ползла по Финчли-роуд. Наконец мы решили припарковаться, купить
что-нибудь поесть и переждать час пик. Сегодня вечером у нас было еще одно
важное мероприятие — спектакль у Пегги в школе, но еще оставалось много
времени в запасе.
По крайней мере, так нам казалось.
В Кемден-тауне был маленький японский ресторанчик. Благодаря своей матери
Пэт хорошо знал японскую кухню и умел справляться с палочками для еды. Он
уплетал сашими с таким же аппетитом, с каким его ровесники — Биг Мак
. И
только когда мы вошли внутрь, то обнаружили, что это ресторан-тепеньяки, в
котором акцент делался не на еде, а на своего рода театрализированном шоу.
Большие столы располагались вокруг огромных жаровен, за которыми колдовали
повара. Эти кулинары расхаживали по залу, как ковбои: кривые ноги, будто
только что из седла, белые колпаки сдвинуты на затылок и огромные ножи,
висящие у них в специальных ножнах сбоку от поварского передника.
Но повара не просто готовили для вас, они делали из этого шоу. По всему залу
они разделывали креветки, мясо и овощи, запекая их на шипящих жаровнях. Они
нарезали все это тонкими пластинами, смешивали с рисом, а потом эффектно
подбрасывали баночки со специями в воздух и ловили их за спиной. Все это
проделывалось с молниеносной скоростью, прямо как Том Круз в фильме
Коктейль
, только жонглировали они огромными ножами.
Прошла целая вечность, пока мы приступили к закуске. Сначала мы ждали, пока
наш стол полностью заполнится посетителями, потому что только тогда
начиналось шоу. Я взглянул на часы, стараясь высчитать, когда нам нужно
уходить, чтобы не опоздать на спектакль к Пегги. Наконец, когда все
расселись, повар-филиппинец поприветствовал нас, театральным жестом выхватил
свой страшный нож и начал жонглировать разными продуктами. Он, видимо, был
новичком, потому что все время что-нибудь ронял. Один раз непослушная
креветка отлетела чуть ли не в глаз немецкому туристу, но Пэт улыбался,
подбадривая новичка. Время шло, а Пэт все заказывал и заказывал, чтобы повар
жонглировал, шинковал разные продукты, которые потом весело шипели на
жаровне.
— Пэт, нам надо пошевеливаться, — сказал я, хорошо понимая, что не
смогу заставить его прекратить это забавное шоу.
Повар подбросил в воздух баночку с корицей и даже поймал ее. Я неохотно
присоединился к аплодисментам.
— Я ужасно голодный, — сказал Пэт, блестя от возбуждения глазами.
Что-то было не так в отношении моей семьи к зрелищам.
К тому времени, когда мы добрались до школы, Пэту стало совсем плохо.
— Я тебя предупреждал, чтобы ты не ел третью добавку этого
кальмара, — вздохнул я.
Спектакль уже начался. Зал был забит довольными возбужденными родителями,
которые щелкали фотоаппаратами и снимали на кинокамеры праздник
многонациональных культур под названием
Яйцо
. И какое отношение к Пасхе
имело это представление? Почти никакого.
Дети, одетые в костюмы разных национальностей, представляли все религии
мира. Они собрались в импровизированном хлеву, где только что якобы родился
голубь мира, сделанный из папье-маше. На сцене стоял маленький мальчик,
закутанный в белую простыню с черным беретом на голове, очевидно, изображая
японского синтоистского священника. Рядом стояла девочка в оранжевом пляжном
полотенце и в розовой купальной шапочке (шапочка означала голову, обритую
наголо), вероятно, изображая буддийского монаха. Другой ребенок, пол
которого определить было невозможно, был наряжен в бороду из ваты и сандалии
на босу ногу, играя представителя либо ислама, либо иудаизма, а может, и
того и другого одновременно.
И, наконец, Пегги. На нее накинули старое легкое одеяло, из-под которого
торчали ее руки и ноги, а голову покрывал шелковый платок. Похоже, она
изображала Деву Марию.
Я увидел Сил. Она расположилась в середине ряда, а возле нее пустовали два
места. Я схватил Пэта за руку, и мы начали понемногу пробираться вперед.
Родители с цифровыми камерами вскрикивали от боли, когда мы наступали им на
ноги, а потом осуждаюше качали головами.
— Простите, простите, — шептал я, а Пэт стонал и охал, держась за
живот.
На сцене спектакль достиг кульминационной сцены.
— Что-это-за-странное-создание? — вопрошал священник-синтоист.
— Откуда-оно-взялось? — поддакивал буддийский монах.
— Что-оно-значит-для-людей-всего-мира? — задал вопрос ребенок с
ватной бородой.
— Где вас черти носили? — потребовала от нас отчета моя жена.
— Ш-ш-ш, — прошипел один из родителей с фотоаппаратом.
— Извини, я никак не мог увести его от Гленна.
— От Гленна? Этого отвратительного старого панка?!
— А потом мы застряли в ресторане-тепеньяки.
— Ш-ш-ш!
Мы стали смотреть на сцену.
Сид прошептала, почти не разжимая губ:
— Ты ведь знал, что это очень важный вечер для Пегги. Ты знал.
— Пожалуйста, перестаньте разговаривать!!! — взмолилась какая-то
старушка прямо позади нас.
Пэт наклонился вперед, открыл рот, и его начало тошнить.
На сцене все смотрели на Пегги. Буддийский монах в оранжевом пляжном
полотенце и купальной шапочке, священник-синтоист в белой простыне и черном
берете, старик с ватной бородой в сандалиях. Все ждали, когда Пегги
произнесет свои слова.
— Что-оно-значит-для-людей-всего-мира? — повторил свой вопрос
старик.
— Ты такой эгоист, — проговорила Сид, даже не стараясь приглушить
голос. — Ты заботишься только о своем сыне. Все остальные тебе
безразличны.
— Будьте добры!!! — попросила старушка. Сид обернулась к ней:
— Смените пластинку, бабуля!
Пегги стояла и смотрела в зал, как будто ожидая подсказки. Ее рот открылся,
но оттуда ничего не прозвучало. В отличие от Пэта, который выбрал этот
удачный момент: его вывернуло прямо мне на колени.
Сбоку прозвучал мягкий голос учительницы:
— Эта птица означает, что все должны жить в мире и...
— И-любить-друг-друга, — пробормотали актеры на сцене, окружая
своего картонного голубя. Все, кроме Пегги, которая умоляюще смотрела на
свою маму.
Пока я вытирал свои брюки и Пэта бумажными салфетками, Пегги подошла к краю
сцены. Платок на ее голове развязался. Я окликнул ее, предостерегая, но было
поздно.
Она подняла руку, чтобы защитить глаза от света прожекторов, и упала прямо
вниз со сцены. Зрители ахнули.
— Этого я тебе никогда не прощу, — сказала Сид.
Никто серьезно не пострадал. Падение Пегги смягчила группа малышей, сидевших
скрестив ноги в первом ряду. После того как Пэта стошнило кальмаром-
тепеньяки, ему сразу стало лучше. Довольные родители и бабушки с дедушками
радостно попили чаю с печеньем и возбужденно обсудили спектакль. Но мы с Сид
не стали оставаться после представления.
Как только Пэта немного почистили, а у Пегги высохли слезы, мы принесли свои
извинения малышам, их родителям и учителям и отправились на стоянку машин.
Моя жена и я тащили за собой своих детей.
— Тебе просто безразлично, да? — злилась Сид. — Если это не
касается тебя или Пэта, то тебе на все наплевать!
— Это не так.
— Это кальмар виноват, — вставил Пэт, подобно безнадежному
пьянчужке, который во всем винит некачественную выпивку.
— Давайте просто поедем домой, — предложил я, хотя от одной мысли
о том, что мне придется провести еще одну ночь с моей смешанной семьей, меня
охватило отчаяние.
— Ничего бы не случилось, если бы ты был здесь, — сказала Сид, ее
глаза были мокрыми от слез. — Если бы ты хоть немного думал о нас, ты
был бы здесь.
— Гарри? — прозвучал тихий голосок сбоку.
— Да, Пегги?
Я нагнулся к ней.
Она прошептала мне прямо в ухо:
— Я ненавижу тебя. Да пошел бы ты...
Пожилая женщина с фотоаппаратом на шее улыбнулась нам.
— Что за замечательная семейка, — сказала она.
19
Мы лежали в темноте, не соприкасаясь, ожидая, когда придет сон, но ничего не
получалось.
— Ты портишь его, — сказала Сид. Она произнесла это не язвительно,
а почти что нежно. — Если бы ты не избаловал его так, то всего этого бы
не случилось.
— Но кому-то ведь нужно его баловать? Кто еще будет это делать? Ты?
— Не было необходимости так долго сидеть у его деда.
— Они не виделись сто лет. И я не знаю, когда еще они смогут повидаться. Им обоим было хорошо.
— Но для меня было так важно, чтобы вы пришли на спектакль сегодня
вечером. Для Пегги и для меня.
— Ты не хочешь, чтобы он находился здесь. Всего-то на неделю он
приехал, а для тебя это уже такое напряжение.
— Неправда. Это не так.
— Знаешь, почему я женился? Знаешь, Сид? Я женился для того, чтобы у
моего сына была семья. Разве не смешно? Ну и семейка получилась. Умереть
можно от смеха.
Она ничего не ответила. Казалось, она что-то обдумывала.
— Я считала, что ты женился, потому что сам хотел семью. Для себя, а не
для Пэта.
— Всего лишь какая-то несчастная неделя. И это для тебя слишком.
Еще некоторое время мы лежали в темноте, не разговаривая. Мы и так сказали
слишком много.
Через некоторое время я решил, что Сид заснула, но ошибся.
Она и не думала засыпать:
— Ведь раньше мы были без ума друг от друга. И совсем недавно. Мы
собирались дать друг другу так много. Помнишь, Гарри? Не знаю, что с нами
происходит. Мы были так счастливы.
Мне показалось, что она вот-вот протянет руку и дотронется до меня. Но
ничего не произошло. Ну, и я тоже не прикоснулся к ней. Мы просто лежали в
темноте. Я и моя жена. И я думал, как мы дошли до такого? Как все это
случилось?
— Иногда я задаю себе вопрос, почему ты вышла за меня замуж?
Это было правдой. Я знал, что с сексом у нас все в порядке. И мы всегда все
между собой обсуждаем. И чаще всего мне с ней очень хорошо. Ну и что? Из
всех мужчин в мире она выбрала именно меня.
— Я влюбилась в тебя.
— Но почему? Никак не пойму, Сид. Влюбленность ничего не объясняет.
Если бы ты хорошо поискала, то смогла бы найти кого-нибудь с большими
деньгами, чем у меня, или с большим членом и более покладистым характером.
— Мне никто не был нужен, кроме тебя.
— Но почему?
— Потому что ты — хороший отец.
В саду старого дома царило оживление.
Все были возбуждены, потому что на следующее утро Пэт улетал в Америку. И мы
с мамой старались сделать каждый оставшийся час особенным для него.
Сегодня выдался первый по-настоящему жаркий день. Я расстелил по всей длине
сада пластиковую дорожку для теплиц. Потом мама облила ее водой из шланга, и
она стала скользкой, как каток.
Но главной радостью для нас стал особый гость.
Берни Купер.
Когда я услышал, как весело они болтали наверху, переодеваясь в плавки, я
подумал, что надо было мне организовать их встречу пораньше. Берни и Пэт
могли бы провести вместе больше чем один день. Но мне было так важно, чтобы
Пэт побыл с моей мамой, и с Сид, и с Пегги, и даже со стариком Гленном, что
я почти совсем забыл запланировать ветречу Пэта с человеком, с которым он
хотел повидаться больше всего. Так что вечером накануне последнего дня я
позвонил родителям Берни и попросил у них разрешения отвезти его к моей
маме. На следующий день мы собирались пойти в кино, погонять мяч в парке, а
потом закусить пиццей. Но солнце светило так ярко, как будто уже наступило
лето. И мальчишек было просто не вытащить из маминого сада.
Они провели весь жаркий день, катаясь по мокрой пластиковой дорожке, как по
льду. Берни и Пэт были разными. Берни темноволосый, а Пэт светлый. В том, в
чем Берни был бесстрашен, Пэт вел себя осторожно. Берни съезжал на животе,
раскручиваясь и с размаху врезаясь в розовые кусты, и громко говорил тогда,
когда Пэт предпочитал молчать. Они такие разные, но в то же время очень
подходят друг другу.
Мы с мамой долго смотрели на них, на их худые ноги и руки, скользившие по
мокрой дорожке. Периодически мама обливала ее водой из шланга и просила быть
осторожными, когда они шлепались на траву, торопясь вернуться к исходной
позиции
на старт
. Мама улыбалась, а мальчишки просто умирали от смеха.
Берни Купер и Пэт, семи лет, в день, который они хотели бы продлить до
бесконечности.
Я знал, что у моего сына будут еще друзья. В Коннектикуте. На новом месте. В
большой новой школе. Потом в колледже. Он общительный мальчик, и у него
всегда будут новые друзья. Как бы Берни ни было больно, но ему придется
отпустить Пэта.
И мне тоже.
Мама поехала с нами в аэропорт. Пэт взял ее за руку, когда мы сошли с Хитроу-
экспресса и оказались в толпе туристов и бизнесменов. Выглядело это так, как
будто он сейчас осторожно вел ее вперед, а не она его. Когда произошла эта
перемена? Когда моя мама состарилась?
Мы отыскали стойку
Бритиш Эрвейз
и передали Пэта с рук на руки молодой
улыбающейся стюардессе. Казалось, что она искренне рада видеть его. Пэт
всегда внушал к себе такое отношение. Все, казалось, были рады его видеть.
Ребенок, которого легко любить.
У выхода на посадку я присел перед ним на корточки и поцеловал его лицо,
сказав, что мы скоро снова увидимся. Он вежливо кивнул. У него не было ни
страха, ни грусти, и выглядел он так, как будто находился уже где-то очень
далеко, в своей другой жизни.
Мама обняла его и так крепко сжала, что он чуть не задохнулся. Стюардесса
взяла его за руку. И только тогда мой сын, кажется, встревожился.
— Так далеко лететь, — заволновался он. — Целую ночь
добираться.
— Просто закрой глаза, и пусть они отдохнут, — посоветовала мама.
Я вспомнил день, когда взял Пэта в больницу навестить деда. Тогда стало
ясно, что конец близок, и я подумал, что им обоим нужно повидать друг друга
в последний раз. Я решил, что потеря наших дедушек и бабушек впервые
заставляет нас понять, что жизнь — это серия прощаний.
Когда мой сын взялся за руку стюардессы, я подумал:
Увидятся ли они с моей
мамой снова?
— Ты же знаешь, что на студии высоко ценят Эй-мона Фиша, — начал
Барри Твист, когда мы устроились в уютном зале
Веселого прокаженного
.
Я оценил это замечание, как недоброе предвестие.
— Он смешной, ничего не боится и режет правду-матку в глаза, —
заливался Барри. — Он остроумный, раскрепощенный. Опрос показывает, что
среди слушателей — мужчин от восемнадцати до тридцати — он назван лучшим
комиком.
— Ты дождался, когда Эймон уедет в Ирландию, чтобы сказать мне об этом?
Эймон был в отпуске. Я представлял себе, как он отдыхает на ферме в графстве
Керри вот уже несколько недель. В том месте, где горы встречаются с морем и
где для Эймона нет никаких шансов встретиться со своим кокаиновым дилером.
К нам подошел официант.
— Бокал шампанского. Два, Гарри? Два бокала и что-нибудь закусить.
Орешки, крекеры, чипсы.
— Мне закуски не надо.
Уж слишком все это соленое. Для кровяного давления — самый яд. Теперь мне
приходится думать об этих стариковских проблемах. И еще заботиться о том,
чтобы не потерять работу. Об этом тоже.
— Мы хотим вернуться, — сказал я, входя в роль режиссера
программы. — Эймон Фиш — самый выдающийся комик своего поколения. Его
нельзя не выпускать в эфир. Это просто преступление.
— Все не так просто, — ответил Барри Твист.
— Почему?
— Опрос ведь еще показал, что большинству мужской аудитории возрастной
группы от двадцати до сорока на юго-востоке страны импонируеттот факт, что
Эймон, таксказать, отдыхает. Отношение же рекламодателей еще более резкое.
Большая Шестерка
— пиво, машины, безалкогольные напитки, спортивное
оборудование, персональное оздоровительное обслуживание и финансы — не хочет
иметь ничего общего с артистом, который только что... перенапрягся.
— Говори по-человечески, черт тебя побери! Что ты имеешь в виду?
— Колумбийский порошок. Снежок. Ханки-коки. Это изменило образ Эймона,
дружок. Когда-то он был обаятельным ирландским грубияном, проявляющим
симпатии к красоткам, сообщающим прогноз погоды. Теперь он уже не такой
обаятельный и не такой остроумный. — Он бросил на столик газету. —
Ты видел эту статью в
Трампет
? Эвелин Блант пишет об Эймоне Фишере. Вообше-
то это о гибели новых направлений юмористов.
— Эвелин Блант — проходимец. Злой, передергивающий все наемный писака,
который ненавидит весь мир, потому что ему так и не удалось стать — кем он
там хотел быть? — писателем? Человеком?
— А мне нравится Эвелин. Он остер, непредвзят, полемичен. — Барри
Твист покопался в большой стеклянной чаше с закуской.
— Любой бездельник, имеющий компьютер, может набросать статейку и
получить за нее шестизначную сумму, будучи остроумным, непредвзятым и
полемичным, — зло сказал я.
— Шестизначную сумму? Неужели? Неплохо.
— Я имел в виду, что ему не требуется много времени, чтобы сделать свой
материал. Он всегда придирался к Эймону. Завистливый проходимец. Что этот
толстый, скользкий негодяй написал на этот раз?
Барри Твист стряхнул крошки с пальцев и надел очки:
—
Посвящается поколению комиков, чья карьера сходит на нет быстрее,
чем их редеющие волосы
.
— Очень остроумно. Сам Эвелин Блант тоже не произведение искусства.
Тоже мне, портрет маслом! И почему именно уродливые проходимцы всегда
придираются к внешнему виду других людей?
—
Эймон Фиш делал рекламу правдивой сатире как актер, выступающий на
сцене. Но в настоящий момент он отдыхает
. Правдивость иссякла. И горластые
парни, выступающие со сцены, никак не могут как следует поднять ее и оживить
так, как они делали это в конце девяностых годов
. Тут он уже переходит на
личности. Заголовок:
Крупье, мне попалась фальшивая Фишка
.
— Способные добиваются, — вскипел я. — А бездари становятся непредвзятыми критиками.
— Ну, как он поживает? Хорошо? Оттягивается?
— Он рвется назад. Хочет вернуться и начать работать. Возобновить свое
шоу.
— Шоу... — Барри обвел взглядом зал. Небрежно помахал кому-то
знакомому. — Разумеется, разумеется.
— Что-то не так?
— Нет. Все в порядке. Просто небольшие изменения в программе. — Он
выдержал паузу.
— Ты хочешь закрыть
Фиш по пятницам
? Барри расхохотался. Эта идея
показалась ему смешной.
— Нет, нет, нет и нет, — быстро пробубнил он, а потом добавил
трусливо: — Да.
— Господи, Барри. В этом шоу — вся его жизнь! И еще я подумал, что мое
благосостояние — тоже. Я вспомнил о деньгах, которые посылал Джине для Пэта,
о счетах, которые надо оплатить и о том, что буду делать, если наше шоу
прикроется. Наверное, Марти Манн оказался прав. Я был настолько глуп, что
возложил все свои надежды на одного-единственного человека.
Когда
все развалится, что у тебя останется? Моногамия разобьет твое дурацкое
сердце. — Мы по-прежнему ценим Эймона. Но последние несколько лет не считаем Эймона
материалом для ток-шоу из-за его эффектного носа. Мы скорее воспринимаем его
как... парня с улицы, который привносит драматическое действие. Герой
кутежей. Мы хотим, чтобы он вел программу
Грешный мир
.
— Что?
Грешный мир
? Но там и без него все схвачено.
— Ну, вообще-то он будет вторым ведущим. Вместе с Гермионой Гейтс.
— Это та вертихвостка с татуировками, которая не вылезает со всяких
презентаций, демонстрируя свое нижнее белье?
Барри энергично закивал:
— Да, это Гермиона. Потрясающая, правда? Очень клевая и задорная. С
неиссякаемой энергией и изюминкой. — Он задумчиво потер
подбородок. — Да, она, конечно, уж слишком демонстрирует свое нижнее
белье.
— А что это за
Грешный мир
? Этакий надуманный пустой треп под дешевую
музыку для поддатых студентов, которые только что пришли из бара и
собираются часок-другой покайфовать под полунепристойную передачу, прежде
чем войти в ступор?
— В общих чертах такова идея, — согласился Барри. — Это
выпуск компании
Мэд Манн Продакшинз
. Твоего старого приятеля, Марти Манна.
Он у нас восходящая звезда. В этом сезоне Марти отхватил целый блок программ
в прямом эфире. Живое телевидение. Шоу
Шесть пьяных студентов в одной
квартире
опять возобновляется, и с большим шумом. Он начинает новую
программу знакомств
Эй, кретин, а где мои штаны?
, и викторину
Извините,
но я совершенный кретин
. У Марти еще наше культурное обозрение для
полуночников
Искусство? Вот задница!
.
— В задницу? Что это за название такое?
— Не в задницу, а
Искусство? Вот задница!
, Гарри. Это название
непредвзято, содержательно, правдиво.
Он увидел выражение моего лица.
— Просто передай ему, ладно? Про
Грешный мир
. Время идет вперед. Я
знаю, что молодые люди вроде Эймона и тебя, Гарри, считают, что телевидение
всегда будет существовать для них. Но это не так. Земля вращается. Все время
появляются все новые лица. Телевидение — хорошая любовница, но плохая жена.
Я уже собирался броситься на защиту Эймона — что он, мол, исправился и
слишком хорош, чтобы вести никчемную программу для полуночников,
рассчитанную на поддатых тупиц, — когда вдруг увидел, что в зал входит
Сид.
Она была не одна. Мою жену по-хозяйски держал за талию Люк Мур, направляясь
с ней через бар в сторону кабинета, наход
...Закладка в соц.сетях
