Жанр: Любовные романы
Муж и жена
...чь, по которой я определил,
что для нее эта новая жизнь тоже оказалась тяжелой. Потому что для любого
одинокого родителя существует масса трудностей. А сейчас, как я понял, Джина
таким родителем и являлась. Она была рассержена, огорчена и опечалена. Но
все равно я чувствован к этой женщине огромную симпатию, потому чтоона мне
была когда-то ближе всех на свете. И если бы мы не разрушили все нашей
женитьбой, она была бы до сих пор моим самым-лучшим другом.
Впервые я подумал, что наш брак был удачным. Конечно, мы могли бы быть
подобрее друг к другу и повнимательнее к Пэту. Это правда. Но мы провели
вместе семь лет, произвели на свет чудесного ребенка, чье пребывание на этом
свете сделает его только лучше, и мы все еще способны разговаривать друг с
другом. Почти всегда. Когда она не вела себя как старая корова, а во мне не
просыпались привычки старого быка. Так кто сказал, что наш брак не удался?
Несколько счастливых лет и прекрасный ребенок. Может, это самое лучшее, на
что может надеяться любой из нас.
Мы с Джиной прошли через невероятные трудности, и тем не менее мы можем
разговаривать друг с другом и пить вместе жасминовый чай, в то время как она
язвит по поводу своего будущего бывшего мужа. У нас с Джиной имелось общее
прошлое, которого не было у меня с Сид.
Это прошлое относилось ко времени той голубой линии на полоске теста. Ко
времени, когда я прибежал домой из парка и Джина со смехом и слезами
сообщила о своей беременности.
У нас с Сид этого не было. Не было той надежды, радости и оптимизма, которые
Джина увидела в тоненькой голубой линии. В линии, которая связывает нас со
всеми нашими завтра и определяет наше будущее.
— Ну, конечно, нет ничего лучше! — воскликнул Эймон. — Любить
чистой любовью и сохранять целомудренную дистанцию. Ничего, кроме, разве
что, яростного секса без всякого предохранения, когда овладеваешь ею сзади.
Наверное, это даже лучше.
Мне начинало казаться, что лучше бы я солгал, не говорил ему, что мы с
Казуми не пошли до конца в наших отношениях.
— Она понимает меня.
И это правда. Казуми видела, как я переживал по поводу мамы. И по поводу
моего сына. И даже — хотя мы и не говорили об этом — по поводу моей жены.
— Она тебя слишком хорошо понимает, Гарри. — Эймон отпил
минеральной воды и пригладил свои густые черные волосы. — Она вертит
тобой, приятель. Не попадайся на эти нежности. Всякие цветочки и ахи-вздохи.
— Цветочки и ахи-вздохи? — переспросил я.
— Казуми понимает: как только мужчина получит, что хочет, ему уже
больше этого не надо.
Мы сидели в гримерной Эймона в Клубе комиков Ист-Энда. По сравнению с
гримерными телестудии, к которым мы привыкли, эта комната больше походила на
чулан для швабр и половых тряпок. Сам же клуб скорее напоминал старомодную
забегаловку с обычным пивом и свиными шкварками, наполненную табачным дымом,
которая с некоторым опозданием дерзнула вознестись к вершинам комедийного
искусства.
Это место находилось не так уж далеко от тех сцен, на которых Эймон начал
выступать еще до того, как в его жизнь вошло телевидение. Но с тех пор
изменилось его отношение к женщинам. Галантный потаскун тех времен
превратился в осторожного Эймона, который старался сделать все, чтобы
вернуть меня в лоно семьи и прекратить это сумасшествие.
Наркотическая зависимость повлияла на Эймона так же, как и на многих других.
Она заставила его стремиться к стабильности в жизни.
— Ты запутался, Гарри. Ты трахнул много неправильных женщин и слишком
много правильных. Вроде твоей жены.
Он всегда симпатизировал Сид.
— Тебе через пять минут выходить на сцену. Но он не переставал убеждать
меня. Эймон был единственным человеком (кроме соседки, играющей на
виолончели), который знал о нас с Казуми и считал, что было бы лучше, если
бы мы с Казуми переспали. Тогда бы я успокоился. Если бы это случилось, то,
по мнению Эймона, я взглянул бы на нее как на очередную девушку в моей
жизни. Но я считал иначе. Даже если бы мы стали близки, то ничего не
изменилось бы. Кроме, разве что, того факта, что я не смог бы без нее жить.
— Разве ты не видишь, что ты делаешь, Гарри? Ты затягиваешь стадию
самого хорошего.
— Самого хорошего?
— Стадию погони. Преследования. Волнения некоего предвкушения того, что
должно последовать. Это самая лучшая часть. Момент признания в любви и
безропотное подчинение. Пожалуй, это и есть самое лучшее. Гораздо лучше
всего, что будет потом.
— Никогда не позволяй мне заниматься сексом с тобой, — вставил я.
— Гарри, ты же не хочешь, чтобы все хорошее умерло? Как это случилось с
Джиной. И с Сид. Твоей женой. И со всеми другими женщинами, которые у тебя
были. Ты ведь хочешь, чтобы все было только хорошо? И что ты для этого
делаешь? Ты вступаешь в платонические отношения. Устраиваешь погоню,
преследование, оттягиваешь момент наслаждения навечно.
— Так вот что я делаю! Мне кажется, что ты не совсем прав. Я переспал
со множеством женщин, которых не любил. Почему же я не могу полюбить
женщину, с которой не спал?
Переспал ... Никак я не мог избавиться от употребления
неточного эвфемизма, потому что все остальные слова звучали бы слишком
пошло.
— Посмотри на это с другой стороны. В чем суть секса и романтических
отношений, связи мужчин и женщин? А суть в отсрочке высвобождения, в
продлении момента удовольствия. Это означает, что время экстаза
задерживается. Расслабься и не делай этого. Об этом хорошо спела группа
Фрэнки едет в Голливуд
. А ты что делаешь с женщиной, с которой даже не
переспал?
— Ну, расскажи мне.
— Это же очевидно. Когда так западаешь на кого-то, кого не трахнул, ты
оттягиваешь момент высвобождения постоянно. Конечно же, ты без ума от нее.
Почему бы нет? Ты будешь сходить по ней с ума до тех пор, пока не увидишь,
что она сделана из той же плоти и крови. Как и твоя жена.
— Ты считаешь, что если у нас с Казуми случится секс, то я перестану
думать о ней?
— Нет. Но я считаю, что ты начнешь лучше соображать. Сейчас ты влюблен
в мечту, а это самое опасное, что может быть.
— Ты на самом деле считаешь, что невозможно симпатизировать кому-то,
пока не соприкоснешься с ним телами?
— Эй, не передергивай, Гарри. Это просто сближает.
Я взглянул на часы:
— Твой выход через одну минуту.
— Нельзя начать ясно мыслить, пока не протрезвеешь, Гарри.
Возможно, и так. Я понимал, что платонические отношения придавали всему
безнадежно романтическую окраску. Наши с Казуми дневные свидания за чашечкой
капучино в маленьких кафе, залитых солнцем, стали для меня воспоминанием,
которое останется со мной навсегда. Полароидная фотография, на которой мы
снялись вместе на Примроуз-Хилл. Казуми хохотала, потому что мы все время
стукались с ней головами, стараясь попасть в объектив. Эта фотография
сделала счастливой всю ту неделю. Казуми сжала мою руку, когда мы сидели в
последнем ряду в кинотеатре
Одеон
, и это взволновало меня больше, чем мой
опыт орального секса в подростковом возрасте. Она сделала это для меня.
Да, я на самом деле чувствовал, что наши отношения выходят из-под контроля.
Но это было больше, чем просто мечта. Я начинал взвешивать разные
практические стороны жизни с Казуми. Разрушая один дом, создавать новый, что
даст нам с Казуми шанс достичь такого состояния, которого, в конце концов,
достигают все пары, даже если они без ума друг от друга, если все понятно
без слов.
Я знал, что это могло сработать. Может, она и являлась той женщиной, которая
мне нужна? Вдруг и Сид будет счастливее с кем-нибудь другим? В настоящий
момент она вовсе не в восторге от жизни со мной. Так что всем может
оказаться лучше. Одним резким, болезненным рывком разорвать узы брака, дома,
и тогда у всех появится шанс на счастливый конец.
— Ты ведь даже не знаешь ее, — сказал Эймон, прервав мои
размышления о планах построения новой жизни. — Вы провели вместе
сколько? Часов сто? А может, и того меньше.
— Сколько времени нужно? Как ты думаешь, сколько нужно времени, чтобы
точно знать?
Он в изнеможении покачал головой. За сценой, неожиданно близко, мы слышали,
как зрители освистывали женщину-комика.
— Ты чертов идиот, Гарри. Ты на самом деле собираешься уйти от своей
потрясающей жены, которую ты, черт побери, не заслуживаешь? Уйти к какой-то
почти незнакомой девчонке?
Он на самом деле искренне на меня рассердился.,
— Я этого не говорил.
— Куда, по твоему мнению, тебя это приведет?
— Не знаю.
— Пора тебе начать узнавать, приятель. Ты все затеял, и рано или поздно
— скорее всего рано — это закончится слезами.
— Почему это должно закончиться слезами?
— Потому что тебе придется выбирать, тупица ты этакий. Как только ты
влипаешь в подобную ситуацию, перед тобой всегда встает вопрос выбора.
— А что, если я сделаю выбор в пользу Казуми? Откуда ты знаешь, что это
будет неправильно? Почему ты так в этом уверен?
Он поднял руки вверх, изображая, что сдается:
— Ничего я не знаю, Гарри. Так же, как и ты. Но мой тебе совет —
переспи с Казуми, и не один раз, а потом посмотри, как ты себя почувствуешь
тогда, когда она выскажется в негативном тоне о твоем сыне.
— А что, если она никогда ничего плохого не скажет о нем? Что, если она с ним прекрасно ладит?
— Тогда сложи свои вещи и уходи.
Он вложил мне в ладонь серебристый ключ. Я уставился на него. Ему не было
необходимости говорить мне, что это ключ от его квартиры.
— Казуми великолепна, — произнес Эймон. — Но мир полон
прекрасных женщин. Только дураки-романтики вроде тебя не хотят это признать.
На свете миллион чудесных женщин. Десять миллионов. Ты можешь влюбиться в
любую из них. При определенных обстоятельствах и в определенный момент. Рано
или поздно тебе придется прекратить мучить себя убеждением, что существует
только одна-единственная женщина, которая должна носить твое имя. Нужно
довольствоваться тем, что имеешь. Приходится любить ту, с которой ты в
данный момент живешь. Необходимо сказать себе: это мой дом, моя жена, и
здесь я остаюсь. Перестань смотреть по сторонам, Гарри. Прекрати.
Из далекого прошлого мне послышались голоса моих родителей.
Просто
закрой глаза, говорили мне мама с папой.
Просто закрой
глаза, и пусть они отдохнут. Но Эймон протягивал мне серебристый ключ.
И я его взял.
— Я начал пользоваться этими сверхчувствительными
презервативами, — говорил Эймон, выходя на крошечную сцену крадущимися
шагами. — Эти презервативы — отличная штука. Знаете, каково их
действие? После секса, когда вы уже уснули, сверхчувствительный презерватив
будет ласкать вашу партнершу, говоря с ней о ее чувствах. А на следующий
день этот же презерватив пошлет ей цветы. И никогда не забудет позвонить...
Взрыв хохота в зрительном зале, кое-где с подвыванием. У живой аудитории не
бывает такой быстрой реакции, как у зрителей в телестудии. Сейчас здесь
оказались несколько понтеров, которые пришли специально, чтобы ради
развлечения подразнить бедного простака на сцене. Им не сиделось спокойно в
прокуренной темноте зала.
— Кокаинчику не найдется, Эймон?
— Ну, нет, я больше этим не занимаюсь, — мягко отозвался
Эймон. — Врач прописал мне от этого свечи. Я сказал ему, что они не
действуют, а он спросил:
Вы регулярно ими пользуетесь?
Я ответил:
Конечно. А вы думали, доктор, что я запихиваю их себе в задницу?
Опять смех и свист.
— Так вот. Чувствительные презервативы. Говорят, что заниматься сексом
с презервативом — это все равно, что мыться под душем в плаще. Я так не
считаю. При всех этих новых болезнях, если не надеваешь презерватив во время
секса, то это все равно, что принимать ванну, положив в воду оголенный
электропровод...
Смех, язвительные и оскорбительные выкрики:
— Ты неудачник, Эймон. С тобой покончено!
— Убирайся в свою наркобольницу!
— Крупье, эта Фиш-ка фальшивая!
— Итак, презервативы, — последовало покашливание в духе Вуди
Аллена. — В наше время можно купить презервативы для любой
национальности. Итальянцы могут приобрести упаковку из шести штук. Это
значит по одному с понедельника по субботу, а в воскресенье — выходной. Для
французов пачка из восьми штук. Соответственно — по одному на каждый день
недели плюс два на воскресенье. Для британцев выпускаются специальные
упаковки по двенадцать штук.
Пауза. Он всегда хорошо выдерживал паузу.
— По одной на январь, февраль, март...
Злой, прокуренный и охрипший от злости голос из заднего ряда:
— Кончай, Эймон Фиш! Твои пятнадцать минут истекли!
— Моим родителям не нужно было думать о презервативах. Получили меня —
достаточно. Нет, им об этом заботиться было не надо. Не то чтобы их
сексуальная жизнь была такой уж счастливой. Однажды ночью я услышал, как они
разговаривали за стеной. Пытались заняться сексом, но ничего у них не
получалось. Мама сказала:
В чем дело? Неужели ты не можешь подумать о ком-
нибудь еще?
— Не смешно! — прокричал кто-то в зале.
— Но это уже совершенно другая история, — закончил Эймон.
Мы жили в большом городе, но мир тесен. Рано или поздно нас должны были
увидеть вместе.
Естественно, мы старались избегать опасных районов северного и центрального
Лондона, этой на удивление обширной части города, где была вероятность
столкнуться с Сид или напороться на Джину. Но в конце концов нас должны были
обнаружить. Я был в этом уверен.
И когда это все-таки случилось, то все произошло гораздо хуже, чем я себе
воображал. Это оказалась не моя жена и даже не бывшая жена, а некто из
дальних закоулков моей жизни. Он заметил меня, когда входил в клуб, и тут же
все понял.
Женатый мужчина с девушкой, которая не является его женой, сидели с бутылкой
вина в тихом уголке паба, который располагался над комедийным клубом, и
привычно держались за руки.
У меня возникло тошнотворное чувство вины, потому что этот человек знал, а
моя жена — нет. Мне было ужасно стыдно. Это походило на самое невообразимое
подлое предательство.
— Гарри! — воскликнул Ричард, глядя на Казуми.
Какого черта он делал здесь? Что могло занести этого человека в комедийный
клуб в Хэкни?
— Ричард? Я думал, что ты все еще в Америке.
— Прилетел повидать Джину. — Наконец он отвел глаза от
Казуми. — По правде говоря, я хотел бы, чтобы она вернулась.
— Это Казуми, — сказал я, на какой-то момент трусливо подумав, не
выдать ли ее за коллегу по работе или делового партнера.
Но на самом деле Ричарду было все равно. Он был в таком состоянии, когда нет
дела до романтических отношений других людей. Человек без работы, без жены,
когда жизнь вокруг тебя рушится. Я хорошо его понимал.
— Я остановился у друзей, — сказал он. — Они тут неподалеку
живут. Этот район становится популярным у людей, работающих в Сити, не так
ли?
— Да, среди них и наркодилеров. Послушай, Ричард, нам надо идти. Желаю
удачи... во всем.
Я наблюдал, как Ричард и Казуми улыбнулись и пожали друг другу руки, подумав
о теории Джины про старого быка, у которого нет никаких шансов заполучить
назад свою старую корову.
Потом мы покинули его, оставив купленную выпивку на столе и подгоняемые моим
чувством вины.
И тут я вспомнил о ключе в кармане.
Мы вошли в квартиру Эймона. Он купил ее в тот период, когда
Фиш по
пятницам
был на гребне успеха и его приглашали сниматься в дорогой рекламе
и на всякие презентации. Это была мансарда, расположенная в доме на
набережной и выходящая окнами на Тауэрский мост и Темзу с доками. Все это
оказалось залито светом, подобно открытке с видом ночного Лондона. Казуми
подошла к огромному окну во всю стену и стала смотреть на чернильно-черную
реку, освещенный огнями фонарей мост и яркие огни города.
Потом она повернулась ко мне.
— Казуми...
— Не говори ничего.
Освещенные только лунным светом и огнями фонарей с улицы, мы пытались снять
друг с друга одежду, одновременно целуясь.
Эймон вернулся домой, когда мы барахтались на диване, наполовину раздевшись,
как подростки. Казуми услышала звук поворачиваемого в замке ключа раньше
меня и, прежде чем Эймон с подружкой вошли в гостиную, была уже в ванной.
Я узнал эту женщину — режиссера с телевидения, которая раньше работала
курьером у Марти Манна. Эймон в дверях помахал мне рукой, и они удалились в
его спальню. Из-за закрытой двери послышался смех и звуки музыки. Это не
должно было иметь никакого значения, но чары уже разрушились. Казуми вышла
из ванной полностью одетая и готовая уйти.
— Еще не пора, — проговорил я. — Пожалуйста, Казуми. Иди
сюда. Никто нас больше не потревожит. Посмотри, какой отсюда вид.
Она покачала головой:
— Это не мой вид.
Я не стал с ней спорить. Нехотя застегнул пуговицы на рубашке. Мы тихо вышли
из квартиры.
— Я так больше не могу, — сказала она, пока я ловил такси. —
Правда, Гарри. Так не может дольше продолжаться.
И так не стало.
Потому-что, проводив Казуми, я вернулся домой, и моя жена сообщила мне, что
уходит от меня.
25
Конечно же, меня бросали и раньше.
Но на этот раз все было по-другому.
Когда Джина уходила от меня, она убежала в бешенстве, не заботясь о том, что
нужно взять, что оставить. Просто ей было необходимо вырваться из нашего
дома, убежать подальше от меня и от нашей жизни.
Я запомнил наполовину застегнутый чемодан, с торчащими из него носками Пэта,
предательские слезы, от которых потекла тушь, и пульсирующую боль в груди,
над сердцем, в том месте, куда она швырнула мой мобильный телефон.
Несмотря на все это, когда Джина ушла, оставалось ощущение, что в один
прекрасный день она изменит свое решение и вернется домой. И что гнев ее, в
конце концов, пройдет.
На этот раз все вышло по-другому.
Уход Сид являлся спокойным и продуманным.
Никаких слез, крика, никакой спешки. Уход взрослого человека, который все
взвесил. Но из-за этого все еше гораздо хуже. Она не собиралась уходить
сегодня вечером или завтра утром. Но в очень скором будущем.
На диване в нашей маленькой гостиной были разложены открытые чемоданы и
сумки, и каждый сантиметр паркетного пола тоже занимали чемоданы. Некоторые
из них оказались наполовину пустыми, другие заполнены книгами, игрушками,
дисками и зимними вещами Сид и Пегги. Сид планировала жить в другом месте
уже до того, как наступит осень.
С Джиной я чувствовал, что у меня оставался какой-то шанс.
С Сид все было определено.
Она никогда не вернется.
— Уезжаешь куда-нибудь? Она повернулась ко мне:
— Извини. Не слышала, как ты вошел. — Она опять принялась
укладывать чемодан запихивая в него стопку толстых шерстяных свитеров Пегги
и качая головой. — Извини.
— Что это? — спросил я, медленно входя в комнату.
— А на что это похоже?
— Похоже; что ты уезжаешь. Она кивнула головой:
— Я уже сказала — извини.
— Но почему?
Она повернулась ко мне, и я увидел боль и гнев под личиной спокойствия.
— Потому, что ты уже бросил меня. Я чувствую это. Не знаю, почему ты не
уходишь, Гарри. И знаешь, что самое печальное? Ты сам не можешь этого
понять. Ты не способен разобраться в том, что тебе со мной делать. Ты обо
мне забыл.
Я отрицательно покачал головой, хотя понимал, что все это правда.
В какой-то момент я совсем забыл, почему мы вместе. И поэтому так легко
увлекся другой.
— Я не могу больше вариться во всем этом, Гарри. Я тебя с самого начала
предупреждала. Это не для меня. У меня есть дочь, и мне нужно думать о ней.
А в том состоянии, в котором наши отношения находятся сейчас, ты рано или
поздно встретишь какую-нибудь подружку-шлюшку.
— Подружку-потаскушку?
— Шлюшку. Кого-нибудь, с кем ты сможешь заниматься необременительным
сексом. Это когда-нибудь произойдет. А может быть, ты уже ее встретил. Я не
знаю и не хочу знать. Гарри, мы ведь даже больше не спим вместе. Так что где-
то там есть шлюшка, которая тебе принадлежит.
Смешанные семьи и подружки-шлюшки. Это был целый новый мир. Моему отцу он
показался бы незнакомым. Я и сам его не узнавал.
— Сид, меньше всего мне нужна подружка-шлюшка.
Она изучающе посмотрела на меня. Наверное, она поняла, что это правда,
потому что сказала:
— Тогда ты найдешь себе кого-нибудь, кого ты полюбишь, и тогда все
станет еше более запутано. Не для тебя, конечно, а для меня и моей дочери.
Помнишь ее? О ней-то я и беспокоюсь в данный момент. Ты встретишь какую-
нибудь молодую женщину и будешь делать то, что всегда делал, — говорить
ей, что она самая замечательная девушка на свете.
— Я так делаю?
Моя жена утвердительно кивнула:
— И ты сам будешь верить тому, что говоришь, Гарри. И она тоже будет
тебе верить. А может, это уже произошло. Так ведь, Гарри? Ты уже встретил
самую замечательную девушку за всю мировую историю? Или она просто последняя
в длинном перечне?
Я посмотрел на Сид, перевел взгляд на разложенные повсюду чемоданы, потом
опять взглянул на нее. Она уже упаковала альбомы с фотографиями Пегги, на
которых заметно, как она росла, наши свадебные фотографии, снимки, которые
мы делали во время отпуска в разные годы. Она все это упаковала.
— Не уезжай, пожалуйста! — Мнение хотелось, чтобы вес закончилось
таким образом. Вообще ничего не должно было заканчиваться. Что-то внутри
меня сжалось и не позволяло окончательно все оборвать.
— Почему нет? У нас ничего не получается, Гарри. Ни у тебя, ни у меня.
— Пожалуйста...
Я сделал движение по направлению к ней, но она вытянула перед собой руку:
— Ты неплохой парень, Гарри. У тебя доброе сердце. Я искренне в это
верю. Но мы оба можем испортить себе жизнь, стараясь быть хорошими по
отношению друг к другу. Можем прожить вместе двадцать лет, так и не узнав,
зачем мы вместе. Знаю, что тебе хочется той же жизни, что была у твоих
родителей, такого же брака. И знаешь что? Не только тебе.
— Последнее время было очень тяжелым. Все эти дела с мамой, с нашими
детьми, с работой.
— Трудные времена должны были сплотить нас. Я вовсе не ожидала, что
буду только петь и веселиться. Это брак, а не увеселительный клуб. Держаться
друг за друга в трудные времена, становиться ближе друг другу и сильнее —
вот в чем смысл. Но у нас так не получается, Гарри. У нас — нет.
Я понимал, что не имею никакого права чувствовать себя так плохо. Но ничего
не мог с собой поделать. Быть свидетелем того, как Сид пакует свои чемоданы,
означало для меня самую большую потерю в моей жизни. Но хуже всего было то,
что я осознавал ее правоту. Она заслуживала большего, чем мог дать ей наш
брак.
— Я ухожу потому, что ты не можешь уйти, Гарри. Потому что ты не так
жесток, чтобы взять и уйти. Только не иди ни на какие уступки, ладно? Не
оставайся только потому, что тебе меня жаль или из чувства собственной вины.
Не оставайся только потому, что нет сил уйти.
— Я остаюсь, потому что ты мне небезразлична. Она мягко улыбнулась,
дотронувшись рукой до моего лица:
— Если я действительно тебе небезразлична, то ты мне поможешь выбраться
из этого.
— Но куда же ты пойдешь?
— Домой. В Хьюстон. К маме и сестрам. Здесь меня больше уже ничего не
держит.
— Когда?
— После свадьбы Джима. Пегги очень ждет этой свадьбы, на которой она
будет подружкой невесты. Я не хочу ее расстраивать.
Я взял из раскрытого чемодана альбом в кожаном переплете и раскрыл его на
том месте, где была фотография Пэта на его пятом дне рождения. С тех пор
прошла, казалось, целая жизнь. В саду моих родителей. Пэт со свежим
прекрасным лицом. Пегги, которая немного, но ощутимо старше, с серьезным и
мрачным видом изучает клубничное желе, стоящее перед ней. Мои мама и папа,
здоровые и улыбающиеся в объектив, довольные, что день удался. И Сид, с
улыбкой машущая мне рукой, с бутербродом с рыбным паштетом, в то время как я
делал этот снимок. Высокая стройная красивая женщина. Мать-одиночка, которая
только что осознала, что она справится с этим испытанием — знакомством с
родителями друга — и получит от этого удовольствие. Какими же молодыми мы
казались
...Закладка в соц.сетях
