Жанр: Любовные романы
Жизнь
...,
свалившись с лошади, он свалившись с лошади, сломал себе ногу и с тех пор
приволакивал ее), теперь заявил, что хочет узнать, в чем дело, и пойдет
вместе с дядей. Мои братья, одному из которых было тогда восемнадцать, а
другому двадцать лет, побежали за ружьями; на меня особого внимания не
обращали; но я схватил дробовик и решил присоединиться к экспедиции.
Вскоре мы двинулись в путь. Впереди шел отец и дядя, сопровождаемые
Батистом, который нес фонарь. За ними следовали мои браться Жак и Поль, а
позади всех плелся я, несмотря на уговоры матери, которая осталась стоять на
пороге вместе со своей сестрой и моими двоюродными сестрами.
За час до того снова повалил снег, засыпавший деревья. Ели, которые
стали похожи на белые пирамиды, на огромные сахарные головы, сгибались под
тяжестью этого иссиня-белого покрова; сквозь серую пелену мелких, быстро
падавших хлопьев виднелись тоненькие кустики, в темноте казавшиеся совсем
белыми. Снег валил до того густой, что в десяти шагах ничего не было видно.
Но фонарь бросал перед нами яркий свет.
Когда мы начали спускаться по лестнице, вырубленной в стене, я,
признаться, струсил. Мне показалось, что за мной кто-то идет, что вот-вот
кто-то схватит меня за плечи и утащит. Мне хотелось вернуться, но для этого
пришлось бы снова пройти через сад, а на это у меня не хватило бы храбрости.
Я услышал, что калитка, выходившая на равнину, отворяется; дядя снова
начал браниться: "Опять он удрал, дьявол его задави! Ну попадись ты мне
только на глаза, уж не промахнусь, сукин ты сын!"
Страшно было смотреть на равнину или, вернее, догадываться, что она
перед тобой: ее ведь не было видно; видна была только бесконечная снежная
завеса вверху, внизу, впереди, направо, налево - куда ни глянь.
"А собака-то опять воет! Что же, я покажу ей, как я стреляю! Хоть до
не-то доберусь!" - снова услышал я голос дяди.
Но тут же услышал голос доброго моего отца: "Лучше пойдем и возьмем
бедное животное к себе, ведь оно воет от голода. Несчастный пес зовет на
помощь, он обращается к нам, как обратился бы человек, попавший в беду.
Пойдем к нему".
И мы тронулись сквозь эту завесу, сквозь этот непрерывный, густой
снегопад, сквозь эту пену, заполнявшую собой и ночь и воздух, колыхавшуюся,
колебавшуюся, падавшую и таявшую на коже, леденившую тело, леденившую так,
как будто пронзало насквозь кожу острой, мгновенной болью при каждом
прикосновении крошечных белых хлопьев.
Мы увязали по колено в мягкой, холодной массе; чтобы сделать шаг,
приходилось высоко поднимать ногу. По мере того, как мы продвигались вперед,
вой собаки становился все слышнее и громче. Вдруг дядя воскликнул: "Вот
она!" все остановились, чтобы рассмотреть собаку, как это делают, встретив
ночью врага.
Я ровно ничего не видел, но все-таки догнал взрослых и разглядел
собаку, казавшуюся страшным, фантастическим созданием; это была большая
черная овчарка с длинной шерстью и волчьей мордой, стоявшая в самом конце
длинной световой дорожки, которую проводил на снегу наш фонарь. Собака не
двигалась; она замолкла и только смотрела на нас.
"Странно: она не подходит к нам и не убегает. Мне смерть как хочется
всадить в нее пулю", - сказал дядя.
"нет, надо взять ее с собой", - решительно возразил ему мой отец.
А мой брат Жак заметил: "Да ведь она не одна! Рядом с ней что-то
стоит".
И в самом деле, за собакой стояло что-то серое, неразличимое. Все
осторожно двинулись вперед.
Видя. Что мы подходим, собака села. Она вовсе не казалась злой. Похоже
было, что она скорее довольна, что люди пришли на ее зов.
Отец направился прямо к собаке и погладил ее. Она стала лизать ему
руку, и тут мы увидели, что она привязана к колесу коляски, похожей на
игрушечную тележку, обернутую несколькими шерстяными одеялами. Кто-то из нас
бережно развернул одеяла и, когда Батист поднес фонарь к дверце колясочки,
напоминавшей гнездышко на колесах, мы увидели там спящего ребенка.
Мы были до такой степени поражены, что не могли произнести ни слова.
Отец первым пришел в себя и, так как он был человеком отзывчивым и к тому же
несколько восторженным, он положил руку на верх колясочки и сказал:
"Несчастный подкидыш! Мы возьмем тебя к себе!" И велел Жаку катить нашу
находку впереди всех.
Думая вслух, отец заговорил снова: "Это дитя любви; несчастная мать
позвонила в мою дверь в ночь накануне Богоявления, прося нашего милосердия
ради Христа".
Он снова остановился и, подняв голову к ночному небу, во весь голос
четырежды крикнул на все четыре стороны: "Мы взяли ребенка!" Затем положил
руку брату на плечо и прошептал: "Франсуа! А что было бы, если бы ты
выстрелил в собаку?"
Дядя ничего не ответил, но широко перекрестился в темноте: несмотря на
все свое фанфарство, он был очень религиозен.
Собаку отвязали и она пошла за нами.
Господи, до чего же радостным было наше возвращение домой! Правда,
немалого труда стоило нам втащить коляску по лестнице, прорубленной в стене,
но в конце концов мы все-таки вкатили ее прямо в прихожую.
Какая смешная была мама, как она была рада и растеряна! А четыре мои
двоюродные сестры, совсем еще крошки, - самой младшей было шесть лет, - были
похожи на четрыех куропаточек, прыгающих вокруг гнезда.
Наконец так и не проснувшегося ребенка вытащили из коляски. Оказалось,
что это девочка, которой было месяца полтора. В ее пеленках обнаружили
десять тысяч франков золотом - да, да, можешь представить? - десять тысяч
франков! Папа положил их в банк - ей на приданое. Да уж, на дочь бедняков
эта девочка была непохожа... Скорее это была дочь дворянина и простой
женщины из нашего города... а может быть...Словом, мы строили уйму самых
разнообразных предположений, но истины так никогда и не узнали... Ничего и
никогда... Ничего и никогда... Да и собаку в наших краях никто не признал.
Она была нездешняя. Как бы то ни было, тот или та, кто трижды позвонил в
нашу дверь, хорошо знал моих родителей, коль скоро выбор его пал на них.
Вот таким-то образом, полутора месяцев отроду, мадмуазель Перль
появилась в доме Шанталей.
Впрочем, "мадмуазель Перль" ее прозвали гораздо позже. А при крещении
ей дали имя Мари-Симона-Клер, причем имя Клер должно было впоследствии стать
ее фамилией.
Откровенно говоря, наше возвращение в столовую с проснувшейся малюткой,
глядевшей на людей, на огни испуганными голубыми глазенками, со стороны
могло показаться довольно забавным.
Мы опять сели за стол, и каждый получил свою порцию пирога. Королем
оказался я, и я избрал королевой мадмуазель Перль, как сегодня - ты. Только
в тот день она вряд ли понимала, какая ейоказана честь.
Девочку приняли в нашу семью и воспитали. Шли годы; девочка выросла.
Она была хорошенькой, ласковой, послушной. Все ее любили и, вероятно,
страшно избаловали бы ее, если б этому не мешала матушка.
Матушка была женщиной строгих правил и неукоснительно придерживалась
сословной иерархии. Она согласна была относиться к Клер как к родным детям,
но считала нужным, чтобы разделявшее нас расстояние не сокращалось ни на
йоту и чтобы положение девочки в семье было определено совершенно точно.
И вот, едва она подросла настолько, что могла понимать такие вещи,
матушка рассказала ей ее историю и очень деликатно, даже мягко, внушила ей,
что она не родная дочь, а приемыш, и что семье Шанталей она, в сущности
говоря, чужая.
Клер поняла свое положение и повела себя удивительно умно и
поразительно тактично: она сумела занять и сохранить то место, которое ей
отвели, с таким неподдельным добродушием, непринужденностью и чуткостью, что
отец не раз был тронут до слез.
Да и матушка была так растрогана горячей благодарностью и какой-то
робкой привязанностью этого милого, ласкового создания, что стала называть
Клер "дочкой". Порой, когда малютка проявляла особую добросердечность или
деликатность, она, подняв очки на лоб, - это всегда служило у нее признаком
волнения, - повторяла: "Нет, этот ребенок просто перл, настоящий перл!" Это
прозвище привязалось к маленькой Клер, и она как и былаЮ так и осталась для
нас мадмуазель Перль".
Господин Шанталь умолк. Он сидел на бильярдном столе и болтал ногами;
левой рукой он сжимал бильярдный шар, а правой теребил тряпку, которой мы
стирали записи на грифельной доске и которая называлась у нас "меловой
тряпкой". Слегка покраснев, он погрузился в воспоминания и теперь уже глухим
голосом разговаривал сам с собой и тихонько брел по далекому прошлому, среди
событий, которые давно миновали и которые сейчас возникали в его памяти, -
так бродим мы по старинному родовому парку, в котором росли и где каждое
деревце, каждая дорожка, каждый кустик - и колючий остролист, и душистый
лавр, и тис, красные сочные ягоды которого лопаются у нас в пальцах, - на
каждом шагу воскрешают какую-нибудь мелочь из былого, одну из тех
незначительных, но милых сердцу мелочей, которые и создают самую основу,
самую сущность нашей жизни.
А я стоял напротив него, прислонившись к стене и опираясь на ненужный
бильярдный кий.
Помолчав с минуту, он продолжал:
Господи, как она была хороша в восемнадцать лет!.. Как грациозна!.. Как
прекрасна!.. Да, хороша...хороша... хороша... и добра... и благородна...
Чудесная девушка! А глаза у нее были... глаза у нее были голубые...
прозрачные... ясные... Таких глаз я никогда больше не видел... Никогда!..
Он опять помолчал. Я спросил:
Почему она не вышла замуж?
Он ответил не мне, а на слово "замуж", которое дошло до него.
Почему? Почему? Да потому что не захотела... не захотела. А ведь у нее
было тридцать тысяч франков приданого, и ей делали предложение ни один
раз... А она вот не захотела! Она все почему-то грустила. Это было как раз в
то время, когда я женился на моей кузине, на малютке Шарлотте, на моей
теперешней жене - я был ее женихом целых шесть лет.
Я смотрел на Шанталя, и мне казалось, что я проник в его душу, внезапно
проник в одну из тех тихих и мучительных драм, которые совершаются в сердцах
чистых, в сердцах благородных, в сердцах безупречных, в тех замкнутых и
непроницаемых сердцах, каких не знает никто, даже те, кто стал их безмолвной
и покорной жертвой.
И вдруг, подстрекаемый дерзким любопытством, я сказал:
Вот на ком вам надо было жениться, господин Шанталь!
Он вздрогнул и посмотрел на меня.
Мне? На ком? - переспросил он.
На мадмуазель Перль.
На мадмуазель Перль? Но почему?
Потому что ее вы любили больше, чем вашу кузину.
Он смотрел на меня странными, округлившимися, испуганными глазами.
Что? Я любил ее?.. Я? Кто тебе сказал? - лепетал он.
Да это же ясно как день, черт побери!.. Ведь это из-за нее вы без конца
оттягивали свадьбу с вашей кузиной, которая ждала вас целых шесть лет!
Он выронил шар, который держал в левой руке, обеими руками схватил
"меловую тряпку" и, закрыв ею лиц, зарыдал. Он рыдал безутешно и в то же
время комично: у него лилось из глаз, из носу, изо рта - так льется вода из
губки, которую выжимают. Он кашлял, плевал, сморкался в "меловую тряпку",
вытирал глаза, чихал, и опять у него лило из всех отверстий лица, а в горле
булькало так, что можно было подумать, что он полощет горло.
А я, перепуганный и пристыженный, хотел удрать; я не знал, что сказать,
что сделать, что предпринять.
Внезапно на лестнице раздался голос г-жи Шанталь:
Скоро вы кончите курить?
Распахнув дверь, я крикнул:
Да, да, сударыня, сейчас спустимся!
Потом я бросился к ее мужу и схватил его за локти.
Господин Шанталь. Друг мой Шанталь, послушайте меня: вас зовет жена,
успокойтесь, успокойтесь как можно скорее; нам пора идти вниз; успокойтесь!
Да. Да.. я иду... Бедная девушка!.. Я иду... скажите Шарлотте, что я
сейчас приду, - пробормотал он.
И он принялся тщательно вытирать лицо тряпкой, которой года три стирали
записи на грифельной доске. Когда же он наконец отложил тряпку, лицо его
было наполовину белым, наполовину красным; лоб, нос, щеки и подбородок были
вымазаны мелом, а набрякшие глаза все еще полны слез.
Я взял Шанталя за руку и увлек его в свою комнату.
Простите меня, пожалуйста, господин Шанталь, за то. Что я сделал вам
больно... Но я же не знал... Вы... вы понимаете... - шептал я на ходу.
Он пожал мне руку.
Да, да.. Бывают трудные минуты...
Тут он окунул лицо в таз, но и после умывания вид у него, как мне
казалось, был весьма непрезентабельным. И тогда я решил пуститься на
невинную хитрость. Видя, что он с беспокойством рассматривает себя в
зеркале, я сказал:
Скажите, что вам в глаз попала соринка, - это будет самое простое.
Тогда вы сможете плакать при всех сколько угодно.
В самом деле: спустившись вниз, он принялся тереть глаз носовым
платком. Все встревожились: каждый предлагал вытащить соринку, которой,
впрочем, так никто и не обнаружил, все рассказывали такого рода случаи,
когда приходилось обращаться к врачу.
А я подсел к мадмуазель Перль и стал всматриваться в нее, снедаемый
жгучим любопытством, любопытством, превратившимся в пытку. В самом деле,
когда-то она, несомненно, была очень хороша; у нее кроткие глаза, такие
большие, такие ясные и так широко раскрытые, что казалось, она никогда не
смыкает их, как прочие смертные. Но платье на ней, типичное платье старой
девы, было довольно смешное; оно портило ее, хотя и не придавало нелепого
вида.
Мне казалось, что я читаю в ее душе так же легко, как совсем недавно в
душе господина Шанталя, что передо мной от начала до конца проходит вся ее
жизнь, жизнь тихая, скромная, самоотверженная; но я чувствовал потребность,
непреодолимую потребность задать ей вопрос, узнать, любила ли она его и так
ли любила, как он, страдала ли, как и он, долгим, тайным, мучительным
страданием, которого никто не видит, о котором никто не знает, о котором
никто не догадывается, но которое прорывается ночью, в одиночестве темной
комнаты. Я смотрел на нее, я видел, как бьется ее сердце под темным корсажем
со вставкой, и спрашивал себя: неужели это чистое, кроткое создание каждый
вечер заглушало стоны влажной, мягкой подушкой и, сотрясаясь от рыданий,
лихорадочно металось по жаркой постели?
И я тихонько сказал ей - так делают дети, когда ломают игрушку, желая
посмотреть, что там внутри:
Если бы видели, как сейчас плакал господин Шанталь, вы бы его пожалели.
Она вздрогнула:
Что? Плакал?
Да, плакал, и еще как!
Но почему?
Она была очень взволнована.
Из-за вас, - ответил я.
Из-за меня?
Ну да! Он рассказывал мне, как горячо он вас когда-то любил и чего ему
стоило жениться на кузине, а не на вас...
Мне показалось, что ее лицо сразу осунулось; ее глаза, обыкновенно
такие ясные и так широко раскрытые, внезапно смежились, да так плотно, что
можно было подумать, будто они сомкнулись навеки. Она соскользнула со стула
и медленно, тихо опустилась на пол, словно упавший шарф.
Помогите! Помогите! Мадмуазель Перль дурно! - закричал я.
Госпожа Шанталь и ее дочери бросились к ней, и пока они сновали взад и
вперед с водой, уксусом, салфеткой, я взял шляпу и незаметно вышел на улицу.
Я шел большими шагами; сердце мое было в смятении, душу терзали
сожаления и угрызения совести. И в то же время я был доволен собой: мне
казалось, что я совершил нечно похвальное и необходимое.
"Правильно ли я поступил или неправильно?" - спрашивал я себя. Любовь
засела у них в сердцах, как пуля в затянувшейся ране. Может быть, с этого
дня у них станет легче на душе? Теперь уже поздно вновь переживать любовные
муки, но есть еще время для того, чтобы с нежностью вспоминать о них.
И, быть может, будущей весной, как-нибудь вечером, они. Взволнованные
лунным лучом, который падает сквозь ветви деревьев на траву у их ног,
возьмутся за руки, и это рукопожатие напомнит им все их тайные и жестокие
страдания; а может быть, от быстрого пожатия по этим мгновенно воскресшим
мертвецам пробежит легкий, неизведанный им трепет и подарит им мимолетное,
божественно, упоительно ощущение, то безумие, благодаря которому влюбленные
за один краткий миг познают такое великое счастье, какого иные не изведаю за
всю жизнь!
¶Ги де Мопассан. Марсианин§
----------------------------------------------------------------------------
Перевел Л. Штерн
"Наука и жизнь", 1968, Э 8
OCR Бычков М.Н.
----------------------------------------------------------------------------
----------------------------------------------------------------------------
Предлагаемый читателям "Наука и жизни" малоизвестный рассказ Ги де
Мопассана "Марсианин" был написан знаменитым французским беллетристом в 1889
году.
Необычная для творчества Мопассана "космическая" тема свидетельствует о
том живом интересе, который проявлял писатель к последним достижениям науки
своего времени.
Рассказ "Марсианин" навеян знакомством Мопассана с теориями известного
астронома XIX века Дж. Скиапарелли, который в 80-е годы выдвинул гипотезу о
существовании на Марсе каналов, сооруженных разумными существами.
----------------------------------------------------------------------------
Я собирался работать, когда вошел мой слуга и объявил:
- Сударь, с вами хочет поговорить какой-то господин.
- Проси.
Передо мной предстал маленький человечек в очках. У него был вид
изможденного школьного учителя, платье свободно болталось на его тщедушном
теле.
Поздоровавшись, он пробормотал:
- Извините, сударь, ради бога извините за беспокойство.
- Присаживайтесь, сударь, - сказал я. Он присел и заговорил:
- Сударь, я очень волнуюсь оттого, что отважился на этот шаг. Но я
должен был во что бы то ни стало с кем-то потолковать. Мне не к кому было
пойти, кроме вас... кроме вас... Наконец я набрался храбрости... но право
же... я не решаюсь.
- Не робейте, сударь.
- Видите ли, сударь, боюсь, что, как только я начну свой рассказ, вы
можете подумать, что я не в своем уме.
- Помилуйте, сударь, это уж будет зависеть от вашего рассказа.
- Признаться, сударь, я собираюсь рассказать вам странную историю.
Только, пожалуйста, не сочтите меня за безумца: я сам допускаю, что этот
случай необычен.
- Хорошо, сударь, я слушаю вас.
- Я не безумен, сударь, нет, у меня лишь безумный вид одного из тех
людей, которые больше других предавались размышлениям и сумели хотя бы
немного раздвинуть границы человеческой мысли. Посудите сами, сударь: люди в
этом мире ни о чем не думают. Каждый занят своими делами, своим состоянием,
своей жизнью, наконец, или же всякими вздорными развлечениями - театром,
живописью, музыкой или политикой, этим пустейшим времяпрепровождением,
проблемами индустрии. Но где же мыслители? Где они? Их нет! Однако я
увлекся. Извините. Вернусь к моему рассказу.
Вот уже пять лет, как я приезжаю сюда, сударь. Вы меня не знаете, но я
знаю вас очень хорошо... Я никогда не появляюсь ни на вашем пляже, ни в
казино. Я живу среди скал, я совершенно очарован скалами в Этрета {Местность
на побережье Нормандии, где часто бывал Мопассан.}. Нигде я не встречал
подобной красоты и покоя. Я хочу сказать, что нигде не думается так легко. А
что за прелесть эти тропинки между морем и небесами, петляющие среди трав по
отвесным каменным кручам, где земля обрывается над океанским простором!
Здесь, на стометровой высоте, под палящими лучами солнца на заросшем травой
откосе я уносился мыслями вдаль, здесь я провел мои лучите дни. Понятно ли я
говорю?
- Да, сударь, вполне.
- А теперь разрешите мне задать один вопрос.
- Спрашивайте, сударь.
- Верите ли вы в то, что другие планеты обитаемы?
Не выказав своего удивления, я, не задумываясь, ответил:
- Разумеется, верю.
Его охватил бурный восторг. Он вскочил, явно намереваясь стиснуть меня
в объятиях, снова сел, потом воскликнул:
- Ах, какая удача, какое счастье! Мне стало легче дышать! Как я мог
усомниться в вас? Одни невежды не верят в существование обитаемых миров.
Только глупцы, идиоты, кретины и неучи могут думать, что тысячи галактик
излучают свет и вращаются в пространстве лишь ради удовольствия и забавы
человека - этого безмозглого насекомого. Они не понимают, что Земля -
невидимая песчинка среди других миров, что вся наша система не более чем
несколько молекул звездного вещества, которым грозит неминуемая гибель.
Взгляните на Млечный Путь, на этот поток звезд, и задумайтесь над тем, что
он всего лишь капля в бесконечном пространстве. Поразмыслите над этим
каких-нибудь десять минут, и вы поймете, почему мы ничего не видим и не
знаем, почему мы не способны что-либо предсказать. Мы уперлись в одну точку
и, кроме нее, ровным счетом ничего не замечаем, но обо всем беремся судить и
рядить. Ах, какое было бы диво, если бы в один прекрасный день перед нами
раскрылась великая тайна внеземной жизни! Но, увы, я сам говорю глупости, мы
ее никогда не разгадаем, ибо наш разум способен познавать лишь земные
явления и не может выйти за их пределы; он ограничен, как и наша жизнь,
прикован к нашему маленькому шарику и способен лишь сопоставлять. Посмотрите
же, сударь, как тупы и безрассудны люди, как слепо верят они в могущество
нашего разума, который недалеко ушел от инстинкта животных. Мы не в
состоянии осознать даже собственное бессилие, мы годимся только на то, чтобы
разбираться в ценах на масло и пшеницу или в лучшем случае сравнивать
достоинства двух лошадей, двух пароходов, двух министров или актеров.
И только. Единственное, что мы действительно умеем делать, так это
обрабатывать землю и с грехом пополам пользоваться тем, что лежит на самой
поверхности. Стоит нам сконструировать машины, способные двигаться, как мы,
словно дети, начинаем удивляться каждому открытию, которое разумным
существам положено было бы сделать много веков назад. Нас до сих пор
окружает неведомое, даже теперь, когда, имея за плечами тысячелетнюю
цивилизацию, мы вдруг обнаружили существование электричества. Бы согласны со
мной?
- Да, сударь, - с улыбкой ответил я.
- Ну, что же, очень хорошо. Итак, сударь, вы никогда не интересовались
Марсом?
- Марсом?
- Ну да, планетой Марс?
- Нет, сударь.
- Разрешите мне кое-что рассказать вам о ней?
- Конечно, сударь, с большим удовольствием.
- Вы, очевидно, знаете, что планеты нашей солнечной системы произошли
из раскаленной туманности в результате отделения от нее газовых колец,
которые, постепенно сжимаясь, образовали плотные сферические тела.
- Да, сударь.
- Из этого следует, что планеты, наиболее удаленные от Солнца, являются
самыми старшими по возрасту и, следовательно, имеют более древнюю
цивилизацию. Они возникли в таком порядке: Уран, Сатурн, Юпитер, Марс,
Земля, Венера, Меркурий. Допускаете ли вы, что эти планеты, как и Земля,
могут быть населены?
- Разумеется, да. Почему Земля должна быть исключением?
- Отлично. Марсиане древнее землян... Но я забегаю вперед. Сначала я
хочу вам доказать, что на Марсе есть жизнь. Марс представляется нам примерно
таким же, какой Земля должна представляться марсианам. Океаны там занимают
меньше места, они более разбросаны. Их распознают по темному оттенку, потому
что вода поглощает свет, тогда как суша его отражает, география этой планеты
часто изменяется, и это подтверждает, что там происходят активные процессы.
Времена года там сходны с нашими, а на полюсах лежит снежная шапка, которая
в зависимости от сезона то уменьшается, а то начинает расти. Год там
продолжается очень долго - в нем шестьсот восемьдесят семь земных или
шестьсот шестьдесят восемь марсианских суток, которые по временам года
распределяются следующим образом: на весну приходятся сто девяносто одни
сутки, на лето - сто восемьдесят одни, на осень - сто сорок девять и на зиму
- сто сорок семь суток. Облачность на Марсе менее значительная, чем на
Земле. Поэтому он сильнее нагревается и сильнее остывает.
Я перебил его:
- Простите, сударь, но поскольку Марс находится на большем расстоянии
от Солнца, чем Земля, мне кажется, что там постоянно должна быть более
низкая температура.
Мой странный посетитель взволнованно воскликнул:
- Заблуждение, сударь! Совершеннейшее заблуждение! Летом мы намного
дальше удалены от Солнца, чем зимой. Температура на вершине Монблана гораздо
ниже, чем у его подножия. Впрочем, сошлюсь на механическую теорию тепла
Гельмгольца и Скиапарелли. Нагревание почвы зависит главным образом от
влажности атмосферы. И вот по какой причине: поглощающая способность
молекулы пара в шесть тысяч раз выше, чем молекулы сухого воздуха. Таким
образом, водяные испарения являются для нас источником тепла; поскольку же
на Марсе незначительная облачность, климат там должен быть более холодным и
более жарким, чем на Земле.
- Вы меня убедили.
- Прекрасно. Теперь, сударь, послушайте меня внимательно. Я вас очень
прошу.
- Я весь внимание, сударь.
- Слышали ли вы о знаменитых каналах, открытых в 1884 году господином
Скиапарелли?
- Очень немного.
- Возможно ли! Так знайте же, что в 1884 году, во время противостояния
Марса, когда он находился от нас на расстоянии всего в двадцать четыре
миллиона лье, господин Скиапарелли, один из крупнейших астрономов нашего
столетия и один из самых внимательных наблюдателей, неожиданно обнаружил
множество прямых и ломаных полос правильной геометрической формы, которые,
пересекая континенты,
...Закладка в соц.сетях
