Жанр: Любовные романы
Жизнь
...на за другой.
О, эти мерзкие торговцы старьем прекрасно выбрали место в этой
фантастической улочке, над мрачной водой, под этими острыми череличными и
шиферными крышами, на которых еще скрипели старинные флюгера.
В глубине темных магазинов громоздились резные сундуки, руанский,
неверский и мустьерский фаянс, резные и раскрашенные статуи из дуба -
Иисусы, мадонны, святые; церковные украшения, нарамники, ризы, даже
священные сосуды и старая позолоченная деревянная дарохранительница,
которую господь бог уже давным-давно покинул. О, что за странные притоны
были в этих высоких, этих огромных домах, набитых от погреба до чердака
всевозможными вещами, жизнь которых казалась конченой, вещами, пережившими
своих естественных владельцев, свой век, свои времена, свои моды, чтобы
новые поколения скупали их как редкость!
В этом антикварном квартале ожила моя любовь к вещам. Я переходил из
лавки в лавку, в два прыжка перебираясь по мостам в четыре гнилые доски,
переброшенным над вонючим течением О-де-Робек.
Боже великий, какой ужас! Под одним из забитых вещами сводов, который
показался мне входом в катакомбу, в усыпальницу старинной мебели, я увидел
один из прекраснейших своих шкафов. Я подошел, весь дрожа, так дрожа, что
не решился прикоснуться к нему. Я протягивал руку, колебался. Но это,
несомненно, был мой шкаф стиля Людовика XIII, уникальная вещь, которой не
мог не узнать тот, кто видел ее хоть раз. И вдруг, заглянув немного вперед,
в еще более мрачные глубины этой галереи, я различил три своих кресла,
обитых гобеленом тончайшей работы, а затем подальше - два моих стола времен
Генриха II, таких редких, что люди приезжали из Парижа поглядеть на них.
Подумайте! Подумайте, каково было мое состояние!
И я пошел вперед; ноги не слушались меня, я умирал от волнения, но все
шел, потому что я храбр; я шел, как рыцарь давних, темных времен,
проникающий в заколдованное жилище. И с каждым шагом я открывал все свои
вещи: мои люстры, мои книги, мои картины, мои ткани, мое оружие - все,
кроме стола с письмами, - его я не видел.
Я шел, спускаясь в темные подвалы и снова поднимаясь в верхние этажи.
Я был один. Я звал, мне не отвечали. Я был один: в этом доме, обширном и
извилистом, как лабиринт, не было никого.
Наступила ночь, и мне пришлось опуститься во мраке на один из моих
стульев, потому что уходить я не желал. Время от времени я кричал:
- Эй! Эй, кто-нибудь!
Я, наверно, прождал не менее часа, пока услышал где-то шаги, легкие
медленные шаги. Я чуть не сбежал, но потом, успокоившись, позвал еще раз и
увидел в соседней комнате свет.
- Кто там? - спросил голос.
Я отвечал:
- Покупатель.
Мне ответили:
- Сейчас уже поздно ходить по лавкам.
Но я сказал:
- Я жду вас больше часа.
- Можете прийти завтра.
- Завтра я уезжаю из Руана.
Я не решался приблизиться к нему, а он не подходил. Я только видел
свет, озарявший гобелен, на котором два ангела летали над покрытым трупами
полем сражения. Гобелен был тоже мой. Я сказал:
- Ну, что же, вы идете?
Он отвечал:
- Я жду вас.
Я встал и направился к нему.
Посреди большой комнаты стоял крохотный человечек, совсем крохотный и
страшно толстый, феноменально толстый, - отвратительный феномен.
У него была реденькая неровная бороденка из скудных желтоватых
волосков и ни одного волоса на голове. Ни одного. Так как свечу он высоко
поднял над собой, чтобы разглядеть меня, то череп его показался мне
маленькой луною в этой огромной комнате, заставленной старинной мебелью.
Лицо было сморщенное и одутловатое, глаза - еле заметные щелки.
Я купил три своих собственных стула, тут же уплатил крупную сумму и
назвал только свой номер в гостинице. Стулья надлежало доставить на
следующий день к девяти часам утра.
Затем я ушел. Он очень вежливо проводил меня до дверей.
Я немедленно явился к главному комиссару полиции и рассказал ему о
случившейся у меня покраже движимости и о только что сделанном открытии.
Он тут же послал телеграфный запрос в прокуратуру, которая вела дело
об этой покраже, и попросил меня дождаться ответа. Через час ответ был
получен, и притом вполне для меня удовлетворительный.
- Я распоряжусь немедленно арестовать и допросить этого человека, -
сказал мне комиссар. - Ведь он может почуять опасность и убрать из магазина
все ваши вещи. Не угодно ли вам пока пообедать и вернуться сюда через два
часа. Он будет уже здесь, и я еще раз допрошу его при вас.
- С большим удовольствием, сударь. Сердечно благодарю вас.
Я пошел обедать к себе в гостиницу и ел гораздо лучше, чем ожидал. Я
все же был доволен. Он попался!
Через два часа я вернулся к полицейскому чиновнику; он ждал меня.
- Что делать, сударь! - сказал он, увидев меня. - Не нашли вашего
молодца. Моим агентам не удалось застать его.
Ах! Я почувствовал, что мне дурно.
- Но... дом его вы нашли? - спросил я.
- Разумеется. Этот дом даже взят под наблюдение, пока не вернется
хозяин. Но хозяин исчез.
- Исчез?
- Исчез. Обычно по вечерам он бывает у своей соседки, тоже старьевщицы,
вдовы Бидуэн, довольно занятной ведьмы. Но сегодня вечером она его не
видела и ничего не может о нем сообщить. Придется подождать до завтра.
Я ушел. О, какими мрачными, пугающими, полными наваждения казались мне
руанские улицы!
Спал я плохо, все время просыпался от кошмаров.
Утром, не желая показаться слишком взволнованным или торопливым, я
дождался десяти часов и только тогда явился в полицию.
Торговец не возвращался. Магазин его был все еще закрыт.
Комиссар сказал мне:
- Я принял все необходимые меры. Суд в курсе дела: мы вместе пойдем в
эту лавку и вскроем ее. Вы мне покажете все ваши вещи.
Мы поехали в карете. Перед лавкой стояли полицейские со слесарем.
Дверь была открыта.
Войдя, я не увидел ни своего шкафа, ни своих кресел, ни столов -
ничего, ничего из той мебели, которой был обставлен мой дом! Ничего! А
накануне вечером я шага не мог сделать, чтобы не наткнуться на какую-нибудь
свою вещь.
Комиссар удивился и сначала взглянул на меня недоверчиво.
- Боже мой, сударь, - сказал я ему, - исчезновение этих вещей странным
образом совпадает с исчезновением торговца.
Он улыбнулся:
- Правильно. Напрасно вы вчера купили и оплатили стулья. Этим вы его
спугнули.
Я сказал:
- Непонятно мне одно - на всех местах, где стояла моя мебель, теперь
стоит другая.
- О, - отвечал комиссар, - у него ведь была целая ночь, и, конечно, он
не без сообщников. Дом, безусловно, соединен с соседними. Не беспокойтесь,
сударь, я энергично займусь этим делом. Разбойник ускользнул от нас
ненадолго; мы ведь стережем его берлогу.
О, сердце, сердце мое, бедное мое сердце, как оно билось!
В Руане я пробыл пятнадцать дней. Этот человек не вернулся. О, черт! О,
черт возьми! Разве что-нибудь могло его смутить или застать врасплох?
И вот на шестнадцатый день утром я получил от своего садовника,
сторожа моего ограбленного и опустевшего дома, следующее странное письмо:
"Сударь,
честь имею известить вас, что нынче ночью случилось такое, что никто
не понимает, и полиция не больше нашего. Вся мебель вернулась - вся без
исключения, до последней мелочи. Теперь дом точь-в-точь такой же, как
накануне покражи. Есть от чего голову потерять. Это случилось в ночь с
пятницы на субботу. Дорожки в саду так изрыты, словно мебель тащили по ним
от калитки до дверей. Точно так же было и в день пропажи.
Мы ждем вас, сударь. Ваш покорный слуга
Филипп Роден".
Ну, уж нет! Ну, уж нет! Ну, уж нет! Не вернусь.
Письмо я отнес руанскому комиссару.
- Возврат сделан ловко, - сказал он мне. - Запасемся терпением. На днях
мы этого молодца сцапаем.
Не сцапали они его. Нет. Не сцапали, а вот я теперь боюсь его так,
словно это дикий зверь, натравленный на меня.
Неуловим! Он неуловим, этот изверг с черепом, похожим на луну! Никогда
его не поймают. Он не вернется домой. Очень-то ему нужно!
Встретить его не может никто, кроме меня, а я этого не хочу.
Не хочу! Не хочу! Не хочу!
А если он вернется, придет в свою лавку, то кто докажет, что моя
мебель действительно была у него? Никаких улик нет, кроме моего показания,
а я отлично чувствую, что оно становится подозрительным.
Ах, нет! Такое состояние было невыносимо! И я уже не мог держать в
тайне все, что видел. Не мог я жить, как живут все, и вечно бояться, что
снова начнется что-нибудь такое.
Я пришел к главному врачу этой лечебницы и открыл ему все.
Он долго расспрашивал меня, а затем сказал:
- Вы бы согласились, сударь, пожить некоторое время здесь?
- С большим удовольствием, сударь.
- Вы человек состоятельный?
- Да, сударь.
- Хотите отдельный флигель?
- Да.
- Вам угодно принимать друзей?
- Нет, нет, никого. Этот руанский человек, может быть, попытается
отомстить мне, он способен преследовать меня и здесь.
И вот уже три месяца я один, один, совершенно один. Я почти спокоен. Я
боюсь лишь одного... что, если антикварий сойдет с ума... И если его
поместят здесь... Ведь даже тюрьма не вполне надежна.
¶Ги де Мопассан. Мадемуазель Перль§
OCR: Светлана К.
Поистине странная мысль пришла мне в голову в тот вечер - мысль избрать
королевой мадмуазель Перль!
Крещенский сочельник я ежегодно провожу у моего старого друга Шанталя.
Когда я был маленьким, меня возил к нему мой отец, который был его ближайшим
другом. Я продолжал эту традицию и, без сомнения, буду продолжать ее, покуда
жив и покуда на это свете останется хоть один Шанталь.
Надо сказать, что Шантали живут как-то странно: в Париже они ведут
такой же образ жизни, какой ведут обитатели Грасса, Ивето и Понт-а-Муссона.
Они живут в доме с небольшим садом около Обсерватории. Там они
чувствуют себя как дома, как в провинции. Парижа, настоящего Парижа они не
знают, они не имеют о нем ни малейшего представления, они так далеки, так
бесконечно далеки от него! Порою, однако, они совершают путешествие в Париж,
и притом долгое путешествие. Г-жа Шанталь отправляется "запасаться
провизией", как это называют в семье. А "запасаться провизией" означает вот
что.
Мадмуазель Перль, у которой хранятся ключи от кухонных шкафов (бельевые
шкафы находятся под надзором самой хозяйки дома), видит, что запасы сахара
подходят к концу, что консервы кончились и что на дне мешка, в котором
хранится кофе, осталось всего ничего. И тут г-жа принимает меры против
голода: она производит смотр оставшимся продуктам и делает заметки в своей
записной книжке; когда цифр накапливается много, она уходит сперва в
бесконечные вычисления, потом в бесконечные споры с мадмуазель Перль. Дело
кончается тем, что они приходят к соглашению и устанавливают точное
количество продуктов, которыми необходимо запастись на три месяца вперед:
количество сахара, риса, чернослива, кофе, варенья, банок с зеленым
горошком, фасоли, омаров, соленой или же копченой рыбы и прочего, и прочего.
Затем назначается день для закупок; они садятся в фиакр, в извозчичью
карету с багажником наверху, и отправляются в лавку солидного бакалейщика по
ту сторону мостов, в новые кварталы.
Госпожа Шанталь и мадмуазель Перль совершают это таинственное
путешествие вместе и возвращаются к обеду, все еще взволнованные, измученные
тряской в экипаже, верх которого завален мешками и свертками, словно это
фургон для доставки грузов.
Весь Париж, расположенный по ту сторону Сены, - это для Шанталей новые
кварталы, причем кварталы, заселенные странными, шумными и весьма
непочтенными людьми, которые день тратят на развлечения. А ночь - на кутежи
и бросают деньги на ветер. Со всем тем время от времени Шантали вывозят
дочерей в театры - в Комическую оперу или же во Французский театр, вывозят в
том случае, если пьесу расхваливает газета, которую читает г-н Шанталь.
Девицы Шанталь еще совсем молоденькие: одной из них девятнадцать.
Другой семнадцать лет; это красивые девушки, высокие и свежие, прекрасно
воспитанные, слишком хорошо воспитанные, так хорошо воспитанные, что их не
замечаешь. Словно это хорошенькие куколки. Никогда в жизни не придет мне в
голову обратить внимание на барышень Шанталь или поухаживать за ними; от них
веет такой невинностью, что вы не без боязни решаетесь с ними заговорить;
даже здороваясь с ними, вы рискуете показаться дерзким.
Их отец - прелестный человек, очень образованный, очень простодушный,
очень сердечный; превыше всего он ценит покой, отдых, тишину, а потому
сделал от себя все зависящее, чтобы превратить членов семьи в манекенов и
жить по своему вкусу, в тихой заводи. Он много читает, охотно вступает в
разговор, его легко растрогать. Отсутствие связей, столкновений, частых
встреч с людьми сделали весьма чувствительной и нежной его эпидерму,
эпидерму его души. Любой пустяк волнует его, приводит в смятение и причиняет
ему боль.
И все же знакомые у Шанталей есть - это знакомые придирчиво выбраны
среди соседей, - но круг их весьма ограничен. Кроме того, раза три в год
Шантали обмениваются визитами с теми родственниками, которые живут далеко от
них.
Я обедаю у них пятнадцатого августа (прим.: день рождения Наполеона) и
в Крещенский сочельник. Для меня это такой же непременный долг, как для
католиков причастие на Пасху.
На пятнадцатое августа Шантали приглашают кое-кого из друзей, но в
сочельник я у них единственный гость.
Итак, в этом году я, как всегда, обеда у Шанталей в канун Богоявления.
Я, как всегда, расцеловался с г-ном Шанталем, г-жой Шанталь и с
мадмуазель Перль и отвесил низкий поклон мадмуазель Луизе и мадмуазель
Полине. Меня принялись расспрашивать обо всем на свете - о скандальных
проишествиях,о политике, о том, как относятся к положению дел в Тонкине, и о
наших дипломатах. У г-жи Шанталь, тучной дамы, все мысли которой кажутся мне
квадратными, как каменные плиты, была привычка из любого спора о политике
делать нижеследующий вывод: "Все это до добра не доведет". И почему,
собственно, я всегда представлял себе мысли г-жи Шанталь в виде квадратов?
Понятия не имею, но все, что бы она ни сказала, принимает в моем воображении
именно эту форму - форму квадрата, большого квадрата с четырьмя
симметричными углами. Есть люди, чьи мысли всегда кажутся мне круглыми и
катящимися, как обручи. Как только заговорит такой человек - пошло-поехало,
покатилось, десять, двадцать, пятьдесят круглых мыслей, больших и маленьких,
и я так и вижу, как они бегут одна за другой до самого горизонта. А еще есть
люди, у которых мысли остроконечные... Впрочем, к моему рассказу это
отношения не имеет.
Мы уселись за стол так, как садились всегда, и ничего, достойного
упоминания, за обедом не произошло.
На сладкое был подан крещенский пирог. Каждый год королем оказывался
г-н Шанталь. Я не знаю, было ли это дело упрямого случая или же семейный
заговор, но только он неизменно находил боб в своем куску пирога и
провозглашал королевой г-жу Шанталь. Потому-то велико было мое изумление,
когда в куске пирога мне попалось нечто столь твердое, что я едва не сломал
себе зуб. Я осторожно извлек изо рта этот предмет и увидел крошечную
фарфоровую куколку величиной с боб. От неожиданности я вскрикнул: "Ах!" Все
посмотрели на меня, и Шанталь, хлопая в ладоши, закричал:
У Гастона, у Гастона! Да здравствует король! Да здравствует король!
Все в один голос подхватили:
Да здравствует король!
А я весь залился краской - так часто без видимой причины краснеют люди,
очутившиеся в довольно глупом положении. Я сидел опустив глаза, держа двумя
пальцами фарфоровое зернышко, силясь засмеяться и не зная, что мне сказать и
что сделать, но тут снова заговорил Шанталь:
А еперь ты должен выбрать королеву.
Вот тут-то я совсем растерялся. За одну секунду множество предположений
пронеслось у меня в голове. Уж не хотят ли заставить меня выбрать одну из
барышень Шанталь? Не есть ли это способ заставить меня сделать выбор? Не
есть ли это деликатная, осторожная, скрытая попытка родителей подтолкнуть
меня к браку? Мысль о браке всегда бродит в домах, где есть взрослые
девушки, и принимает все формы, все обличия, осуществляется всеми способами.
Меня охватил безумный страх скомпрометировать себя и отчаянная робость перед
непобедимой чопорностью и неприступностью Луизы и Полины. Выбрать одну из
них представлялось мне делом таким же трудным, как сделать выбор между двумя
каплями воды; к тому же мысль о том, как бы не ввязаться в такую историю,
когда меня против воли, тихо-спокойно женят с помощью таких ловких,
незаметных и осторожных приемов, как эта призрачная королевская власть,
приводила меня в ужас.
Но тут меня осенило, и я протянул символическую куколку мадмуазель
Перль. Сперва все пришли в изумление, но затем, должно быть, оценив мою
скромность и деликатность, бешено зааплодировали.
Да здравствует королева! Да здравствует королева! - хором кричали все.
А несчастная старая дева совсем растерялась: дрожащим от волнения
голосом она лепетала:
Нет... нет... нет... не меня... пожалуйста... не меня, пожалуйста...
И тут впервые в жизни я обратил внимание на мадмуазель Перль и спросил
себя, что же она собой представляет.
Я привык смотреть на нее в этом доме так, как смотрят старые штофные
кресла, на которых сидишь с детства и которых никогда не замечаешь. И вдруг
в один прекрасный день, сам не зная почему, - быть может, потому, что на
обивку упал солнечный луч, - неожиданно говоришь себе: "А ведь это занятная
штука!" - и обр\наруживаешь, что резьба по дереву выполнена художником, а
обивка великолепна.
Я никогда не замечал мадмуазель Перль.
Она жила в доме Шанатлей, вот и все. Но почему? И на правах кого?
Высокая, худая, она старалась быть незаметной, но отнюдь не была
ничтожной. С ней обращались дружески, лучше, чем с экономкой, но хуже, чем с
родственницей. Сейчас я неожиданно вспомнил множество нбансов, на которые
доселе не обращал внимания. Г-жа Шанталь говорила ей "Перль", барышни -
"мадмуазель Перль", а сам Шанталь называл ее просто "мадмуазель" - пожалуй,
это выходило у него почтительнее, чем у них.
Я принялся рассматривать ее. Сколько же ей могло быть лет? Лет сорок?
Да, пожалуй, что сорок. Эта пожилая девушка не была старухой - она себя
старила. Я был неожиданно поражен этим наблюдением. Она смешно
причесывалась, смешно одевалась, носила смешные украшения и при всем том не
казалась смешной - так много было в ней врожденного, естественного
изящества, изящества прячущегося и тщательно скрываемого. Вот уж
действительно странное существо! И как это я до сих пор хорошенько ее не
разглядел? Она носила нелепую прическу с какими-то комичными старушечьими
букольками, но под ее волосами, убранными в стиле Непорочной Девы, был виден
высокий чистый лоб, прорезанный двумя глубокими морщинами - то были морщины,
проведенные глубокой печалью, - большие, голубые, добрые глаза, такие
застенчивые, такие боязливые, такие смиренные, - чудесные глаза, сохранившие
свою наивность, полные детского изумления, юной чувствительности и вместе с
тем глубоко затаенной грусти, которая смягчала их выражение, но от которой
они не потускнели.
Черты ее лица были тонкие и благородные; это было одно из тех лиц,
которые увядают, еще не успев постареть. поблекнуть от усталости или от
великих страстей.
Какой у нее прелестный рот! И какие прелестные зубки! Но я бы сказал,
что улыбаться она не смеет.
И тут я сравнил ее с г-жой Шанталь. Мадмуазель Перль несомненно была
лучше, во сто раз лучше, тоньше, благороднее, величавее.
Эти наблюдения поразили меня.
Разлили шампанское. Протянув руку с бокалом в сторону королевы, я
провозгласил тост за ее здоровье и ввернул какой-то удачный комплимент. Ей
хотелось - я заметил это- закрыть лицо салфеткой; когда же она пригубила
золотистое вино, все закричали: "Королева пьет! Королева пьет!" И тут она
покраснела и поперхнулась. Все засмеялись; но я прекрасно видел, что в этом
доме ее очень любят.
Как только обед кончился, Шанталь взял меня под руку. Это были
священные мгновения - мгновения, когда он выкуривал сигару. Если он был
один, он выходил курить на улицу; если же к обеду кто-нибудь приходил, он
шел в бильярдную и курил за партией. В этот вечер ради праздника в
бильярдной даже затопили. Мой старый друг взял свой кий, тонкий-тонкий кий,
который он тщательно натер мелом, и сказал:
Тебе начинать, мой мальчик!
Надо заметить, что он говорил мне "ты": несмотря на мои двадцать пять
лет, он все ще смотрел на меня как на ребенка.
Итак, я начал партию. Я сделал несколько карамболей и несколько раз
промахнулся, но мысли о мадмуазель Перль все бродили у меня в голове, и я
вдруг спросил:
Скажите, пожалуйста, господин Шанталь, мадмуазель Перль - это ваша
родственница?
Он очень удивился, прервал игру и посмотрел на меня.
Как! Разве ты не знаешь? Тебе не рассказывали историю мадмуазель Перль?
Нет.
Твой отец никогда не говорил тебе о ней?
Нет, нет.
Ну и ну! Чудн! По правде говоря, очень чудн! Да ведь это настоящее
приключение!
Помолчав, он заговорил снова:
И если б ты только знал, как странно, что ты спросил меня об этом
именно сегодня, в Крещенский сочельник!
Почему странно?
Почему? А вот послушай. Как раз сегодня, в день Богоявления, тому уже
сорок один год, ровно сорок один год. Мы жили тогда у крепостного вала в
Роюи-ле-Тор. Но сперва, чтобы тебе все было ясно, я должен объяснить, что
представлял собой наш дом. Роюи построен на косогоре, вернее на холме,
который возвышается над бескрайними просторами. Там у нас был дом с чудесным
висячим садом, который держали на воздухе старые крепостные стены. Таким
образом, дом стоял в городе, на улице, а сад возвышался над равниной. В саду
была калитка, которая выходила в поле; к ней спускалась потайная лестница,
прорубленная в толще стены - точь-в-точь как в романах. К этой калитке вела
дорога, а к самой калитке был подвешен большой колокол: крестьяне, чтобы не
делать круга, подвозили провизию прямо туда.
Ты хорошо представляешь себе эти места, не правда ли?
Так вот, в том году перед Крещением шел снег. Казалось, настал конец
света. Когда мы поднимались на вал, чтобы взглянуть на равнину, кровь стыла
у нас в жилах при виде этого бесконечного, белого, совершенно белого
ледяного простора, сверкавшего так, словно его покрыли лаком. Можно было
подумать, что господь Бог упаковал землю, чтобы отправить ее на чердак
исчезнувших миров. Зрелище, уверяю тебя, было весьма печальное.
Жили мы в ту пору вместе, и семья была большая, даже очень большая:
отец, мать, дядя, тетка, двое моих братьев и четыре мои двоюродные сестры,
хорошенькие девочки; на младшей из них я женился. Из всех этих людей в живых
остались только трое: моя жена, я и моя невестка - она живет в Марселе.
Господи, как быстро редеет семья! Как подумаю, прямо мороз по коже подирает!
Ведь тогда мне было пятнадцать лет, а сейчас пятьдесят шесть!
Итак, мы собрались праздновать Крещение; нам было весело, очень весело!
К обеду все собрались в гостиной, и тут мой старший брат Жак сказал: "На
равнине вот уже минут десять воет собака; должно быть, заблудилась, бедная".
Не успел он договорить, как в саду зазвонил колокол. Он обладал густым
звуком церковных колоколов, услышав который, невольно вспоминаешь об
умерших. Все вздрогнули. Отец кликнул слугу и велел ему пойти посмотреть,
что случилось. Ждали его в полной тишине; думали мы о снеге, покрывшем
землю. Лакей вернулся и стал уверять нас, что ничего не видно. А собака выла
не умолкая, и вой ее не приближался и не удалялся.
Мы хоть и сели за стол, но были взволнованы, особенно молодежь. Все шло
благополучно, пока не подали жаркое; тут колокол зазвонил снова - один за
другим раздались три удара, три сильных, долгих удара, от которых дрожь
прошла у нас по всему телу и внезапно перехватило дыхание. Мы замерли, глядя
друг на друга, подняв вилки, все прислушивались, охваченные каким-то
сверхъестественным ужасом.
Наконец матушка сказала: " Как странно - второй раз зазвонили много
времени спустя! Не ходите туда один, Батист, с вами пойдет кто-нибудь из
господ".
Из-за стола встал дядя Франсуа. Это был настоящий Геркулес; он очень
гордился своей силищей и не боялся ничего на свете. Отец сказал ему:
"захвати ружье. Кто знает, что там такое?"
Но дядя взял только трость и вышел со слугой.
А мы сидели, дрожа от ужаса, от волнения, молча и не шевелясь. Отец
попытался нас успокоить. "Вот увидите, это либо нищий, либо прохожий,
который сбился с пути в сугробах, - сказал он. - Он позвонил, увидел, что
никто не открывает. Попробовал найти дорогу, но потом понял, что это
безнадежно, и вернулся к нашей калитке".
Нам казалось, что дядя не возвращается целый час. Наконец он вернулся.
"Никого там нет, черт побери! Это чьи-то шуточки! Никого, кроме проклятого
пса, который воет с ста метрах от стен! Если бы я захватил ружье, я
пристрелил бы его, я заткнул бы ему глотку!" - в бешенстве ругался он.
Мы опять принялись за обед, но тревога не покидала нас; мы чувствовали:
это не конец, что-то еще должно произойти, и колокол вот-вот зазвонит вновь.
И он зазвонил как раз в ту минуту, когда матушка начала резать
крещенский пирог. Мужчины, все как один, встали. Дядя Франсуа, который уже
хлебнул шампанского. Объявил, что убьет "его", объявил с такой злобой, что
матушка и тетя, желая его утихомирить, бросились к нему. Отец, вообще
человек очень спокойный и даже до известной степени беспомощный (однажды
...Закладка в соц.сетях
