Жанр: Любовные романы
Лихорадка грез
... больше не сопротивляюсь, когда он предлагает мне пищу. Я предвижу это.
Пища доставляет удовольствие. Иногда я кладу кусочки на его тело и слизываю
их, и он наблюдает за мной темными глазами и вздрагивает, когда кончает.
Он уходит и возвращается с еще большим количеством коробок.
Я сижу на кровати, ем, и наблюдаю за ним.
Он открывает коробки и начинает что-то строить. Это так странно. Он ставит
музыку на своей глазной коробочке, которая заставляет меня чувствовать себя
некомфортно... юно, по-детски.
— Это елка, Мак. Каждый год ты и Алина украшали такую. Я не смог достать
живую. Мы находимся в Темной Зоне. Ты помнишь Темные Зоны?
Я отрицательно качаю головой.
— Это ты их так назвала.
Я снова качаю головой.
— Как насчет двадцать пятого декабря? Ты знаешь, что это за день?
Я опять качаю головой.
— Это сегодня.
Он протягивает мне книгу. В ней — картинки толстого мужчины в красных
одеждах, звезд и санок, елок с блестящими симпатичными штучками на ветвях.
Все это кажется мне весьма глупым.
Он протягивает мне первую из множества коробок. В них — блестящие,
симпатичные штучки. Я понимаю, к чему он клонит, и закатываю глаза. Мой
желудок набит, и я бы с больше охотой занялась сексом.
Он отказывается подчиниться. Между нами завязывается одна из уже привычных
ссор. Он побеждает, потому что у него есть то, что я хочу, и он может
отказать мне в этом.
Мы украшаем елку, в то время как играют счастливые, идиотские песни.
Когда мы заканчиваем, он делает что-то, что заставляет миллион крошечных
ярких лампочек светиться красным и розовым, и зеленым, и синим, и у меня
перехватывает дыхание, словно кто-то ударил меня в живот.
Я падаю на колени.
Я сижу, скрестив ноги, на полу и очень долго пристально смотрю на елку.
В памяти всплывают новые слова. Очень медленно, но я все же вспоминаю их.
Рождество.
Подарки.
Мама.
Папа.
Дом.
Школа. Кирпи-
чныйзавод. С-
отовыйтелефон.
Бассейн.
Тринити.
Дублин. Одно слово тревожит меня больше, чем все остальные, вместе взятые.
Сестра. Он заставляет меня надеть
одежду
. Я ненавижу ее. Она тесная и раздражает
мою кожу.
Я снимаю ее, бросаю на пол и топчу ногами. Он одевает меня снова, в радужные
цвета, такие яркие, что у меня рябит в глазах.
Мне нравится черный. Это цвет тайн и тишины.
Мне нравится красный. Это цвет страсти и власти.
—
Ты носишь черный и красный, — сержусь я. — Ты носишь
эти цвета даже на своей коже.
Я не знаю, почему он устанавливает правила, и высказываю ему свое
недовольство.
— Я другой, Мак, И я устанавливаю правила, потому что я больше и сильнее.
Он смеется. Власть ощущается даже в этом простом звуке. Все в нем излучает
власть. Это возбуждает меня. Это заставляет меня хотеть его постоянно. Даже
когда он ведет себя глупо и надоедливо.
— Ты не так уж и отличаешься. Разве ты не хочешь, чтобы я была похожа на
тебя?
Я стягиваю тесную розовую кофточку через голову. Моя грудь выскакивает,
подпрыгивая. Он тяжело смотрит, а затем отводит взгляд.
Я жду, когда он посмотрит снова. Он всегда смотрит снова. На сей раз он
этого не делает.
—
Это не мое дело — умиляться над розовыми
тортиками, разве не так ты говорил? — я
сержусь. — Ты должен быть счастлив, что я хочу носить черный!
Он встряхивает головой.
— Что ты только что сказала, Мак? Когда я тебе это говорил? Расскажи мне об
этом!
Я не знаю. Я не понимаю, что я только что сказала. Я не помню этого момента.
Я хмурюсь. Моя голова раскалывается. Я ненавижу эту одежду. Я сдираю с себя
юбку, но остаюсь в туфлях на высоких каблуках. Обнаженная — я могу дышать.
Мне нравятся каблуки. Они заставляют меня чувствовать себя высокой и
сексуальной. Я иду к нему, покачивая бедрами. Мое тело знает, как ходить в
такой обуви.
Он хватает меня за плечи и удерживает на расстоянии. Он не смотрит на мое тело, только мне в глаза.
— Розовые тортики, Мак. Расскажи мне о розовых тортиках.
— До крысиной петунии мне эти розовые тортики! — кричу я. Я хочу, чтобы он
смотрел на мое тело. Я в замешательстве. Я боюсь. — Я даже не знаю,
чтотакое крысиная петуния!
— Вашей матери не нравилось, когда вы с сестрой употребляли ругательные
слова.
Петуния
— это слово, которое вы произносили вместо того, чтобы
говорить
задница
, Мак.
— Что
это за слово —
сестра
, я также не знаю! — лгу я. Я ненавижу это слово.
— О, да, ты знаешь. Она была твоим миром. Ее убили. И ей необходимо, чтобы
ты боролась за нее. Ей необходимо, чтобы ты вернулась. Вернись и борись,
Мак. Дьявол, борись! Если б только ты боролась так же, как трахаешься, ты бы
вышла из этой комнаты в тот самый день, когда я принес тебя сюда!
— Я не хочу выходить из этой комнаты! Мне
нравится эта
комната!
Я покажу ему борьбу. Я бросаюсь на него, пуская в ход кулаки, зубы и ногти.
Я не добиваюсь желаемого результата. Он остается таким же неприступным, как
гора.
Он препятствует тому, чтобы я поранила его или себя. Мы сталкиваемся и
падаем на пол. Внезапно я больше не чувствую злости.
Я растягиваюсь на нем. У меня болит в груди. Я скидываю туфли.
Я опускаю голову к углублению, где его плечо переходит в шею. Мы лежим, не
двигаясь. Его руки обвивают меня, сильные, уверенные, надежные.
— Я скучаю по ней, — говорю я. — Я не знаю, как жить без нее. Внутри меня
пустота, которую ничто не может заполнить.
Но помимо этой пустоты, внутри меня есть что-то еще. Что-то настолько
ужасное, что я отказываюсь это осознать. Я устала. Я не хочу больше
чувствовать. Ни боли, ни потери, ни неудачи. Только черный и красный.
Смерть, тишина, страсть, власть. Они наполняют меня спокойствием.
— Я понимаю.
Я отодвигаюсь и смотрю на него. Его взгляд помрачнел. Мне это знакомо. Он
действительно понимает.
— Тогда, почему ты давишь на меня?
— Потому что, если ты не найдешь, чем заполнить пустоту, Мак, кто-нибудь
другой сделает это. И если этот кто-то заполнит ее, ты будешь принадлежать
ему. Навеки. Ты уже больше никогда не станешь самой собой.
— Ты странный мужчина. Ты сбиваешь меня с толку.
— Что я слышу? — он слегка улыбается. — Я уже мужчина? Я больше не зверь?
До сих пор я называла его исключительно так. Мой любовник, мой зверь.
Но я обнаружила другое новое слово:
мужчина
. Я смотрю на него. Его лицо
светлеет и изменяется, и в какой-то момент он становится таким шокирующее
знакомым, как будто я знала его когда-то раньше, до здесь и сейчас. Я
прикасаюсь к нему, медленно изучая его надменные красивые черты. Он
утыкается лицом в мою ладонь и целует ее. Я вижу образы позади него. Книги,
полки, витрины со всякими безделушками.
Я задыхаюсь.
Его руки крепко сжимают мою талию, причиняя мне боль.
— Что? Что ты видела?
— Тебя. Книги. Множество книг. Ты... я... знаю тебя. Ты... — я замолкаю.
Вывеска на металлическом стержне поскрипывает, раскачиваясь на ветру.
Янтарные подсвечники. Камин. Дождь. Вечный дождь. Звенит колокольчик. Мне
нравится этот звук. Я трясу головой. Не было ни такого места, ни такого
времени. Я трясу головой еще сильнее.
Он удивляет меня. Он не подталкивает меня словами, которые мне не нравится
слышать. Он не кричит на меня, не называет меня Мак и не настаивает, чтобы я
говорила больше.
В действительности, когда я открываю рот, чтобы заговорить снова, он целует
меня, крепко.
Он заставляет меня замолчать своим языком, проникая глубоко.
Он целует меня до тех пор, пока я не могу говорить или даже дышать, пока мне
не становится безразлично, вздохну ли я когда-нибудь снова. Пока я не
забываю, что еще мгновение тому назад он был не зверем, а мужчиной. Пока
образы, так растревожившие меня, не исчезают, сожженные в пепел жаром нашей
страсти.
Он несет меня к кровати и бросает на нее. Я чувствую гнев во всем его теле,
хоть и не знаю почему.
Обнаженная, я вытягиваюсь на гладком шелке, наслаждаясь чувственностью,
уверенно осознавая то, что сейчас произойдет. То, что он собирается сделать.
То, что он заставит меня испытать.
Он бросает на меня взгляд.
— Видишь, как ты смотришь на меня. Проклятье. Я понимаю, почему они это
делают.
— Кто делает что?
— Эльфы. Превращают женщин в
При-йя.
Мне не нравятся эти слова. Они пугают меня. Я сама страсть. Он — мой мир. Я
говорю ему об этом.
Он смеется, и его глаза сияют, как ночное небо, усыпанное мириадами звезд.
— Что я, Мак?
Он накрывает меня своим гладким, могучим телом, переплетает наши пальцы и
отводит мои руки мне за голову.
— Ты — мой мир.
— И что ты хочешь от меня? Произнеси мое имя.
— Я хочу ощутить тебя внутри себя, Иерихон. Сейчас.
Наш секс неистовый, словно мы наказываем друг друга. Я чувствую, что что-то
меняется. Во мне. В нем. В этой комнате. Мне это не нравится. Я пытаюсь
остановить это своим телом, вернуть обратно. Я не смотрю на комнату, в
которой мы находимся. Я не позволяю своему разуму думать о том, что за этими
стенами. Я здесь, и он тоже, большую часть времени, и этого достаточно.
Позже, когда я парю как воздушный шар в том счастливом, свободном месте,
похожем на сумеречное небо в преддверье сна, я слышу, как он делает глубокий
вдох, словно собирается заговорить.
Он выдыхает.
Сыплет проклятия.
Снова вдыхает, но опять ничего не говорит.
Он ворчит и бьет кулаком свою подушку. Его рвет на части, этого странного
мужчину, как будто он и хочет говорить, и не хочет.
Наконец, он спрашивает так, будто для него это трудно:
— Что ты надела на свой выпускной вечер, Мак?
— Розовое платье, — бормочу я в ответ. — Тиффани купила точно такое же.
Вкорне загубила мне выпускной. Но
туфли у меня были от Бетси Джонсон. А у нее от Стюарта Вайцмана. Мои туфли
были лучше, — я смеюсь.
Этот звук издан кем-то, кого я не узнаю, кем-то молодым и беззаботным. Это
смех женщины, которая не знает боли, никогда не знала. Как бы мне хотелось
знать эту женщину!
Он прикасается к моему лицу.
Что-то иное ощущается в его прикосновении. Такое чувство, что он прощается,
и на мгновение меня охватывает паника. Но мое небо грез темнеет, и сонная
луна маячит на горизонте.
— Не покидай меня, — сопротивляюсь я, запутавшись в простынях.
— Я и не собираюсь, Мак
Я знаю, что я уже тогда грезила, потому что грезы — пристанище абсурда, а
то, что он сказал потом, — сверхабсурдно.
— Это ты покидаешь меня, Радужная Девочка.
Глава 5
Мы снова слушаем
Tubthumping
. Он кружит меня по комнате, крича во всю
глотку:
Меня сбивали с ног, но я поднимался снова. Вам никогда не
удастся сломить меня!
.
Он танцует со мной. Мы выкрикиваем слова песни в лицо друг другу. Что-то в
облике этого мужчины, этого большого, сексуального, могучего и — какая-то
часть меня это точно знает — чрезвычайно опасного и непредсказуемого
мужчины, пляшущего обнаженным и орущего, что он никогда не будет сломлен,
совершенно выводит меня из равновесия.
Я чувствую, будто вижу нечто запретное. Не знаю как, но мне доподлинно
известно, что обстоятельства, при которых он бы вел себя подобным образом,
можно пересчитать по пальцам одной руки.
Внезапно я начинаю хохотать и никак не могу остановиться. Я смеюсь так, что
уже не могу дышать.
— О, боже, Бэрронс, — я окончательно задыхаюсь, — я и не знала, что ты
умеешь танцевать. Или, если уж на то пошло, вообще веселиться.
Он замирает.
— Мисс Лейн? — медленно произносит он.
— А? Кто она?
Он безжалостно сверлит меня взглядом:
— Кто я?
Я тоже смотрю на него в упор. В этот миг я ощущаю опасность. Мне это не
нравится. Я хочу еще
Tubthumping
и говорю ему об этом, но он выключает
музыку.
— Что произошло на Хэллоуин, мисс Лейн? — выстреливает он в меня вопросом, и
в тот же миг у меня появляется странное чувство, что он спрашивает меня об
этом снова и снова уже на протяжение долгого времени, но каждый раз, когда
он задает мне этот вопрос, я его блокирую. Отказываюсь даже слышать его. А,
может быть, это
множество вопросов, которые он
продолжает задавать мне, и которые я продолжаю отказываться слышать.
Почему он называет меня этим новым именем? Я — не она. Он повторяет вопрос.
Хэллоуин. Это слово вызывает у меня озноб. Что-то темное пытается взорвать
мой разум, взломать бережно сохраняемую мной оболочку безмятежности, которую
поддерживает непрерывный секс, секс, секс. И вдруг, хотя я больше не смеюсь,
мое тело сотрясается, а кости становятся такими мягкими и податливыми, что я
падаю на колени.
Я сжимаю голову руками и неистово мотаю ею из стороны в сторону.
Нет, нет, нет. Я не хочу знать!
Меня атакуют образы: кричащая и обезумевшая толпа. Блестящие, скользкие от
дождя темные улицы. Тени, жадно снующие в темноте. Красный Феррари. Бьющееся
стекло. Пылающие костры. Люди, которых загоняют, как стадо баранов, в ад.
Какое-то здание, наполненное книгами и светом, захваченное врагом. Это место
имело для меня значение. Я многое потеряла, но у меня, по крайней мере,
оставалось это убежище.
Отвратительная на вкус еда. Оружие, в котором я нуждаюсь и которого
одновременно боюсь. Буйствующие люди. Топчущие друг друга. Горящий город.
Колокольня. Чулан. Темнота и страх. И, наконец, рассвет.
Брызги святой воды, шипящие при соприкосновении со сталью.
Церковь.
Я замираю. Створки в моем сердце и разуме с грохотом закрываются. Нет, я
туда больше не вернусь. В моей жизни не было, нет и никогда не будет никакой
церкви.
Я поднимаю на него глаза.
Я знаю его. Я не доверяю ему. Или это я себе не доверяю?
— Ты мой любовник, — говорю я.
Он вздыхает и потирает подбородок.
— Мак, мы должны выйти из этой комнаты. Снаружи дела плохи. И так уже не
один месяц. Мне нужно, чтобы ты вернулась.
— Я уже здесь.
— Что произошло в... — он замолкает, его ноздри раздуваются, а на скулах ходят желваки, — ...церкви?
Кажется, ему не больше хочется слышать о том, что произошло в церкви, чем
мне — знать об этом. Если наши желания совпадают, почему он продолжает
давить на меня?
— Я не знаю этого слова, — говорю я холодно.
— Церковь, Мак. Принцы Невидимых. Помнишь?
— Мне не знакомы эти слова.
— Они изнасиловали тебя.
— Я
непонимаю, что означает это
слово! — я сжимаю руки в кулаки, ногти впиваются в кожу до крови.
— Они овладели твоей волей. Они лишили тебя силы. Они заставили тебя
чувствовать себя беспомощной. Потерянной. Одинокой. Безжизненной внутри.
—
Ты должен был быть
там! — со злостью рычу я и сама не понимаю, почему. Ведь я
никогда не была ни в какой церкви. Меня сильно трясет. Я чувствую себя так,
словно вот-вот взорвусь.
Он падает передо мной на колени и хватает меня за плечи.
— Я знаю, что должен был, — рычит он в ответ. — Черт возьми, сколько раз,
по-твоему, я прокручивал в голове события той ночи?
Я с яростью набрасываюсь на него с кулаками. Я бью его снова и снова.
— Тогда почему тебя там
не было? — кричу я.
Он не уклоняется от моих ударов.
— Это сложно объяснить.
—
Сложно
— это всего лишь еще один синоним к выражению:
Я здорово
облажался и сейчас ищу себе оправдания!
— воплю я.
— Прекрасно. Я облажался! — выкрикивает он. — Но застрял я в Шотландии
только потому, что ты попросила меня поехать помочь этим чертовым
МакКелтарам!
— И ты поехал туда, чтобы было потом, чем оправдаться! — Я смотрю на него в
упор, чувствуя себя взбешенной, всеми преданной, даже не зная, почему.
— Откуда мне было знать? Неужели я похож на ясновидящего?
— Да!
— И все-таки я не всеведущ! Предполагалось, что ты будешь в аббатстве. Или
снова в Эшфорде. Я пытался отправить тебя домой. Я настаивал, чтобы ты
поехала в Шотландию. Но ты никогда не делаешь того, что я тебе говорю. И где
же, черт возьми, был твой маленький эльфийский принц? Почему
он не спас тебя?
— Я не знаю этих слов — эльф, принц.
Они обжигают мой язык. Я ненавижу их.
— О нет, ты знаешь! В'лейн. Помнишь В'лейна? Он был там, Мак? Был он в
церкви? Был? — он трясет меня. — Отвечай мне!
Когда я ничего не произношу в ответ, он повторяет вопрос этим странным
вибрирующим голосом, который иногда использует:
— В'лейн был там, когда тебя насиловали?
В'лейн тоже подвел меня. Я в нем нуждалась, а он не появился. Я качаю
головой.
Он отпускает мои плечи.
— Ты можешь сделать это, Мак. Я здесь. Ты сейчас в безопасности. Можно все
вспомнить. Они никогда не смогут снова причинить тебе боль.
О нет, они смогут. Я не буду вспоминать, и я никогда не выйду из этой
комнаты.
Здесь есть то, что заставляет тех чудовищ держаться подальше.
И мне это нужно. Прямо сейчас.
Его тело. Его страсть. Стирающая все воспоминания.
Обезумев от желания, я толкаю его на пол. Он отзывается на мой призыв со
свирепостью дикаря. Мы набрасываемся друг на друга, хватая за волосы,
целуясь, сплетая наши тела воедино. Катаемся по полу. Я хочу быть сверху, но
он опрокидывает меня и, раздвинув мои ноги, устремляется вперед. Он лижет и
пробует меня на вкус, пока я не кончаю снова и снова, и только потом
переносит меня на кровать и накрывает своим телом. Когда он входит в меня, в
гневе я изо всех сил проталкиваюсь в него с помощью той магической силы
внутри моей головы. Потому что я устала от его копаний в моем мозгу. Теперь
моя очередь покопаться в нем, и...
...мы оба в его теле, он и я, и мы безжалостно
убиваем,и наш
член стоит, пока мы это
делаем.
Раньше не было так хорошо убивать.
Впрочем, не было и плохо, но
сейчас это воодушевляло. Сейчас это придавало силы, наполняло желанием и
позволяло жить дальше. Мертвые дети, остывшее женское тело, умирающий
мужчина. Хрустят кости, брызжет кровь... Он знает, что я там. Он выталкивает меня с такой силой, что от моих
необыкновенных способностей не остается и следа. Я благоговею перед его
мощью. Это возбуждает меня.
Наш секс примитивен.
Он изнуряет меня. Я сплю. Я больше не знаю, кто я.
Я думала, что я животное.
Теперь я уже не так уверена в этом.
Трудно сказать, что собирает разрозненные фрагменты памяти в единое целое.
Это как внезапная вспышка молнии.
С некоторых пор мое мнение о человеческой душе изменилось в гораздо лучшую
сторону. Подобно телу, она сражается за свое восстановление. Как клетки
изгоняют инфекцию и побеждают болезнь, так и душа имеет замечательную
способность восстанавливать свое прежнее состояние. Она знает, когда ей
причинен вред, и осознает, когда урон слишком велик, чтобы его преодолеть.
Если она полагает, что повреждение чересчур серьезное, душа изолирует рану
(так же, как тело формирует защитную оболочку вокруг инфекции), пока не
придет время, когда она сможет с ней справиться. Для некоторых людей этот
момент никогда не наступает. Они так и остаются надломленными, навсегда
сокрушенными. Вы видите их на улицах, толкающих впереди себя тележки. Их
можно легко отыскать среди завсегдатаев любого бара.
Моей защитной оболочкой была эта комната.
После того, как Бэрронс ушел — позже я поняла, что он всегда уходил, пока я
спала, — мне приснился сон.
Кое-кто говорит, что сновидения — это иной мир, в котором мы время от
времени бываем. Фактически мы не представляем, что это такое, потому что они
не относятся к знакомому нам материальному миру. Они существуют в другом
измерении, которое человечество еще не открыло и к которому относится с
недоверием.
Во сне я прокрутила свою жизнь назад.
Алина и я, играющие, смеющиеся, бегающие рука об руку, гоняющиеся с сачками
за бабочками... Но мы не ловим их, ведь кому захочется пленить сетью
бабочку? Слишком хрупкую, слишком нежную. Ты боишься, что повредишь ей
крылышки. Вот так же с сестрами и с любовью. Тебе следует неусыпно следить
за тем, что дорого твоему сердцу. Я заснула в карауле. Я не была бдительна.
Я не услышала странных интонаций в ее голосе. Я была ленивой и
невежественной в своем счастливом розовом мирке. Мобильный телефон упал в
бассейн. Круги разошлись по поверхности воды. Все изменилось навсегда.
Я тоскую.
Мне снятся мои родители, но они мне не родные. У нас с Алиной были другие
родители, только я их не помню, и мне впервые становится интересно, не
отнял ли кто-нибудь у меня эти воспоминания.
Меня предали.
Мне снится Дублин и первый эльф, которого я увидела, и та противная старуха,
Ровена, которая велела мне идти умирать где-нибудь в другом месте, если мне
не дорога моя родословная. А затем она оставила меня одну, не предложив мне
и крупицы помощи.
Я злюсь. Я не заслуживаю этого.
Мне снятся Бэрронс и В'лейн, и желание переплетается с подозрением, и,
смешиваясь, эти два чувства становятся ядом.
Мне снится Гроссмейстер, убийца моей сестры, и я жажду мести. Но уже не
бездумной. Я — само возмездие, холодная месть, ее смертельная разновидность.
Мне снится Книга, которая, в сущности, Зверь, и она произносит мое имя и
называет меня родственной душой.
Я —
не такая.
Мне снится логово Мэллиса. Я ем плоть Невидимых и изменяюсь.
Мне снятся Кристиан, Дэни и аббатство
ши-видящих.
О'Даффи, Джейни, Фиона и О'Баннион, Охотники и монстры, захватившие мои
улицы. Затем сны становятся неясными и ускоряются, с точностью
профессионального боксера бомбардируя мой мозг, размягчая мое сердце.
Дублин становится Темной Зоной... Дикая Охота... Пряный, излучающий секс
запах...
Я в притворе церкви, а вокруг меня — Принцы Невидимых, и они снимают с меня
плоть, слой за слоем, вырывают внутренности и разбрасывают их по всей улице,
оставляя лишь оболочку от женщины, мешок из кожи и костей. И ужас от всего
этого, боже, ужас от того, что ты смотришь на себя будто со стороны, в то
время как все, что ты о себе знаешь, отнимают и уничтожают! И дело тут даже
не в насилии над телом, а, в глубочайшем и самом отвратительном смысле этого
слова, насилии над твоим разумом... но стоп!
Вспышка.
Внутри той опустошенной женщины осталось место, до которого они не могут
добраться. От меня осталось больше, чем я ожидала. То, что никто и ничто не
сможет у меня отнять.
Они не могут сломить меня. Я не сдамся. Я сильная. И я никогда не уйду
отсюда, пока не получу то, за чем пришла.
От меня можно избавиться на время, но не навсегда.
Кто ты, мать
твою? Прерывисто вздохнув, я подскакиваю на кровати и распахиваю глаза, будто
ожила после смерти и погребения.
Я — Мак.
И я вернулась.
Один из преподавателей психологии в моем колледже утверждал, что
любой выбор, который мы делаем в жизни, обусловлен
нашим
желанием заполучить одну
единственную вещь — секс. Он доказывал, что это
основной,
неизменныйи
первоочередной биологическийhasis>императив (получается, единственной
причиной существования рода человеческого является наш обычный идиотизм?).
Он сказал: выбирают ли люди по
утрам одежду, ходят ли они в магазин за продуктами, ищут ли они развлечений,
в самом корне всего этого всегда лежит наша узкая задача привлечения
сексуального партнера и самого совокупления.
Я решила, что он
болван,подняла свою наманикюренную
ручку и презрительно ознакомила его со своими
мыслями. Он предложил мне
аргументировать свое несогласие. Но Мак версии 1.0 с
этим справиться не могла.
А вот Мак версии 4.0 может.
Несомненно, большая часть нашей жизни вертится вокруг секса. Но
чтобы увидеть общую картину, надо подняться вверх и посмотреть на род
людской с высоты птичьего полета, чего я, естественно, не могла сделать,
когда была хорошенькой девятнадцатилетней девушкой в розовом и
жемчугах. Передергиваюсь. Какого же самца я тогда
пыталась заинтересовать? (Только не ждите, что я стану анализировать
пристрастие Мак версии 4.0 к черному и
кровавому. Я такой
стала и чувствую себя
прекрасно.)
Итак, какова же общая картина нашего пристрастия к
сексу?
Мы не стараемся что-то
запол...
Закладка в соц.сетях
