Жанр: Любовные романы
Черный лебедь
... самых нашумевших
книг. В папке лежал договор, а в кожаном футлярчике пара золотых запонок от
Беччеллати. Я понимала, что знаменитые авторы избалованы, как дети или
примадонны, и издатель должен считаться с этим. Моя мать тоже была
писательницей, и хоть не имела такой популярности, но тоже любила знаки
внимания.
Иногда я сожалела, что не обладаю таким же талантом прозаика, как она. Не
имея необходимого творческого дара, чтобы писать романы, я увлеклась
журналистикой. Журналисты, исключая самых уж знаменитых, должны работать в
общей упряжке, и обращение с ними, конечно, не такое, как с писателями,
пусть даже и скромными. Мне самой приходилось при случае ублажать людей, у
которых я должна была взять интервью. Не говоря уж о редакторах и издателях,
в чьих руках судьба любого из нашей пишущей братии.
Ожидание Эмилиано затянулось дольше предполагаемого. Я сказала шоферу, что
хочу пройтись, и вылезла из машины. Я знала Париж и любила его улицы и
переулки, где не раз бывала, сначала с матерью на каникулах во времена учебы
в лицее, а впоследствии и в качестве специального корреспондента.
Я долго шагала по лабиринту улочек между Университетской и бульваром Сен-
Жермен, пока не дошла до рю Гренель, где дышалось еще той атмосферой Парижа,
которую Пруст так замечательно передал в своих
Поисках
. Мне хотелось
углубиться в рю Варен и пройтись по рю де Лиль и Сен-Доминик, но в конце
концов я решила остаться в сквере за церковью Сен-Жермен, самой старой в
Париже. Я хорошо знала ее, потому что именно о ней делала на третьем курсе
доклад на семинаре по истории искусства. Я восхищалась ее выразительными
архитектурными формами, по большей части романскими, но с портиком
семнадцатого века на фасаде и колокольней, усиленной мощными контрфорсами по
углам.
Сидя здесь на скамейке в тени большого дерева, я рассматривала сделанный в
стиле модерн бюст Аполлинера, украшавший сквер, и слушала щебет воробьев,
копошившихся в густой листве. Мимо прошла старуха, маленькая, толстая и
плохо одетая, толкая детскую коляску, такую же запущенную, Как она сама. Я
постаралась разглядеть ребенка, который был внутри, а вместо этого увидела
там маленькую старую собачонку неопределенной породы с прикрытыми глазами и
висячими ушами. Толкая коляску, хозяйка ласково разговаривала с ней. Я
пригляделась к этой женщине с собачкой и нашла их уже не убогими, а скорее
счастливыми в этой их нежной взаимной привязанности.
Я смотрела на старуху с собакой, разглядывала Аполлинера, вспоминала мой
доклад по истории искусства, и все время осознавала странность того, что так
внезапно оказалась в Париже. И в то же время мне еще давило на душу
незабытое унижение, связанное с несправедливым увольнением, которое зудело,
как старая рана.
Спокойный, вибрирующий голос оторвал меня от моих мыслей.
— Я знал, что ты окажешься здесь, — сказал Эмилиано из-за спины.
Я резко поднялась со скамейки, ожидая укоров за то, что не осталась в
машине, как он меня просил. Но он лишь обнял меня рукой за плечи, привлек к
себе и поцеловал.
— Я бы нашел тебя сейчас в любом уголке Парижа, — сказал Эмилиано.
Он говорил мне обычные слова, которые мужчины говорят, когда ухаживают за
женщинами, но я пила их, как свежую воду в летний зной. Пусть это были
преувеличенные слова и несбыточные мечты, но как не хватало мне их теперь. В
этот момент, когда я собиралась начать новую жизнь, как недоставало мне его
поддержки, его близости, его уверенности. Что я смогу без него?
Тонкие, острые струйки горячей воды ласкали мне кожу, а я стояла и плакала
под душем. Я думала об Эмилиано, мысленно говорила с ним, а он мне ответил
голосом нашей дочери.
— Мамочка, можно мне под душ с тобой? — спросила она из-за двери.
Я открыла дверь и привлекла ее к себе. Эми разразилась смехом, хватаясь за
мои ноги, в то время как ее тонкая ночная рубашка тут же промокла от воды и
прилипла к коже, обрисовывая ее гибкое складненькое тельце.
— Почему ты не в детском саду? — спросила я.
— А почему ты не на работе? — отпарировала Эми.
— Я скоро пойду туда, — ответила я, выходя из-под душа и надевая
купальный халат.
— И я скоро пойду туда, — смеясь, передразнила она меня, снимая
промокшую рубашку и заворачиваясь в махровое полотенце.
Когда мы вошли в кухню, завтрак был готов. Федора подала чай и тосты с медом
и джемом.
— Вы так сладко спали, что у синьоры Анны не хватило духу разбудить
вас, — сказала служанка, оправдывая то, что Эми не пошла в детский сад.
Моя мать, истая спартанка в вопросах режима, уже отступала ради меня от
своих принципов и не тревожила мой сон, словно обращалась с важной персоной.
Из ее кабинета, хорошо проветренного и свежего, как весенний дождь,
доносилось стрекотанье пишущей машинки. Сама она начинала рабочий день ровно
в восемь и не отрывалась от стола до самого завтрака. Вплоть до этого
момента ее нельзя было беспокоить. Она писала только по утрам и за четыре
часа успевала сделать страниц десять.
— Мама, поиграешь со мной сегодня утром? — попросила Эми, допивая
свою чашку чая.
— Мне надо позвонить, — ответила я.
— Это не ответ, — возразила она миролюбивым тоном.
До чего же она походила на своего отца! И чуть заметная ямка посреди лба это
сходство подчеркивала.
Монтальдо никогда не кусает Монтальдо
, —
вспомнила я слова Эмилиано, сказанные, когда я обратилась к нему по поводу
моего увольнения, устроенного Лолой и Валли.
— Но это единственный ответ, который я могу тебе дать, — заявила я
с такой же серьезностью. — Теперь иди одеваться, — сказала я,
решив мягко настоять на своем и заставить мне подчиниться.
Эми послушалась. Я вошла в свою спальню и закрыла за спиной дверь. У меня не
было, как у моей матери, своего кабинета, где я могла бы уединиться. Обычно
я звонила и отвечала на звонки в гостиной, не имея никаких секретов от ушей
домочадцев, а уединялась в спальне, только когда дело касалось моей личной
жизни. Сейчас мне обязательно нужно было поговорить с адвокатом Овидием
Декроли в Женеве, я должна была сделать это незамедлительно и нуждалась в
спокойной обстановке.
— Месье Декроли нет в Женеве, — ответил мне четкий и вежливый
голос секретарши, не проявившей к моей особе никакого внимания.
— Когда он будет? — спросила я, не скрывая разочарования от
провала моей первой попытки.
— Боюсь, не раньше конца месяца, — сообщила она. — Повторите,
пожалуйста, ваше имя.
— Арлет Аризи, — повторила я.
— Очень хорошо, синьора. До свидания, синьора, — равнодушно
сказала секретарша.
Я положила трубку разочарованная. Мой дебют в качестве богатой и
могущественной женщины нельзя было назвать удачным. Энтузиазм моей матери
невольно внушил мне, что Декроли только меня и ждет. Вместо этого я сама
должна буду ждать его бог знает сколько времени, прежде чем предстану пред
светлыми очами знаменитого юриста, в руки которого Эмилиано вверил
состояние.
Я вышла из комнаты. Эми сидела на полу перед дверью с умоляющим выражением
на лице. Она была аккуратно одета и старалась казаться взрослой, чтобы
походить на целлулоидного идола современных девчонок — Барби.
— Поиграешь со мной? — попросила она, обратив на меня полувопросительный-
полуобиженный взгляд.
— Хорошо, — капитулировала я. — Дай мне лишь только одеться,
а потом мы выйдем вместе, — пообещала я.
Она не давала мне времени собраться с мыслями. Это прерогатива детей и
стариков. Они всегда требуют внимания полного и немедленного.
Мы уже вышли из подъезда, когда Федора, запыхавшись, догнала нас.
— Тебя к телефону, Арлет, — с трудом переводя дух, сообщила она.
— В такое время? Кто это? — спросила я.
А Эми сразу же приняла печальное выражение человека, обманувшегося в своих
ожиданиях.
— Синьор Декроли, если я правильно поняла, — уточнила Федора.
Я постаралась взглядом успокоить дочь, но у нее уже был свой жизненный опыт,
и она знала, что в нашем доме звонок почти всегда означает неожиданный
отъезд или долгое ожидание. Ее надежды на совместную прогулку развеивались,
как дым.
— Синьора Аризи, я звоню вам из Лондона, — сказал женевский
адвокат.
Ого! Значится и впрямь в мгновение ока превратилась в важную персону.
— Я думаю, мы должны встретиться, — пролепетала я, словно была при
последнем издыхании.
Теперь, когда слова матери облекались в реальность, я была неуверенна и
смущена.
— Я тоже так думаю, синьора, — согласился он. Голос у него был
ясный и сильный. — Вас устроит, если мы встретимся завтра?
— Конечно, — пробормотала я. — Завтра это прекрасно. Где?
— У вас дома, естественно. Завтра утром, как только приеду, я позвоню
вам. — У него был сердечный, почти радостный тон.
Я же чувствовала себя нерешительной и взволнованной.
— Я буду ждать вашего звонка, — сказала я.
Декроли, видимо, заметил мое замешательство и почувствовал необходимость
успокоить меня.
— Вам не о чем волноваться, синьора Аризи, — мягко сказал
он. — Все будет хорошо.
Инстинктивно я поднесла руку к золотой булавке Эмилиано, найденной в
Гранд-
Отеле
, которую приколола к вырезу моего платья.
— Надеюсь, раз вы так говорите, — пробормотала я, прежде чем
положить трубку.
Вместо того чтобы ждать меня на площадке, Эми снова вошла в дом и стояла на
пороге с нахмуренным видом, глядя на меня, словно богиня-мстительница.
— Что за важную вещь ты хочешь мне сообщить? — спросила я с
невинным видом.
Она закусила нижнюю губу.
— Ты же мне обещала...
— Что обещала? — улыбнулась я.
— Что мы пойдем с тобой гулять.
— А ты, значит, передумала. Что ж, очень жаль. — Я изобразила
разочарование.
— Почему это я передумала? — закричала Эми. — Ничего я не
передумала. Я хочу гулять с тобой! — Она побежала мне навстречу и
обняла меня, наполнив дом своим серебристым смехом.
Недовольное выражение исчезло, и ее личико светилось радостью.
Я поговорила с адвокатом Декроли, продумала свои честолюбивые планы и могла
теперь полностью посвятить себя своей дочери, этому солнечному утру, которое
ожидало нас, бесконечной болтовне с ней о легкомысленных и незначительных
вещах, но исключительно приятных.
Через несколько минут, держась за руки, мы вышли из дома.
— Мамочка, куда мы пойдем? — спросила дочь.
— Куда ты захочешь, — снисходительно ответила я.
— Пешком или на Камилле? — продолжала расспрашивать она.
Эми тоже называла мой автомобиль Камиллой. Многие вещи у нас имели имена;
стиральная машина звалась Гвендалина, холодильник — Бернардо, а миксер — Джиг-
Робот.
Камилла стояла все там же, у тротуара, где я поставила ее накануне вечером,
когда вернулась из Римини. Я прошла рядом с машиной и дружески похлопала ее
по капоту.
— Пойдем пешком, — решила я. — Это приятно, удобно,
экологично и, главное, полезно для здоровья.
— Привет, Камилла, — поздоровалась с ней Эми. — Сегодня у
тебя выходной, — добавила она, подражая Федоре, — можешь делать
что хочешь.
— Начнем с новостей, — предложила я. — Пойдем купим
газеты. — Я показала на газетный киоск на углу, на другой стороне
улицы.
— Можно мне тоже выбрать для себя газету? — спросила Эми.
— Ну, конечно. — Если бы сегодня она попросила у меня луну с неба,
я бы нашла способ ее достать.
Мы направились через дорогу. В нескольких шагах от тротуара я услышала крик:
Берегитесь!
Я увидела, как Эми вспрыгнула на тротуар, на который я инстинктивно ее
вытолкнула, душераздирающий крик разорвал мой слух, и ревущее железное
чудовище бросило меня в пустоту. И наступила тишина...
Глава 3
Я не знала, где нахожусь и что со мной, но я двигалась. Или, вернее, что-то
двигалось подо мной. Единственное, в чем я была уверена, — это рука
Эми, которую я сжимала в своей. Я слышала какие-то далекие шумы,
таинственные отголоски. Я словно бы стояла на эскалаторе, который двигался в
темноте. Скрежет зубчатых колес, по которым бежала лента транспортера,
болезненно отдавался у меня в голове.
Я издала стон, который лишь усилил мои страдания.
— Кажется, она приходит в себя, — радостно сказал голос, который
доносился откуда-то из темноты.
Боль неизмеримо усилилась.
— Слух начинает восстанавливаться, — сказал тот же голос. —
Завтра мы сделаем еще одну пункцию. Все остальные анализы хорошие.
Маленькая ручка дочери в моей руке была для меня сейчас единственным
утешением.
— Арлет, — позвал женский голос. — Арлет, ты меня слышишь?
Кто такая Арлет? Боль была не такая ужасная теперь, но все еще очень
сильная.
— Мне плохо, — пожаловалась я неизвестному.
— Она говорит, — сказал прежний голос.
Я утонула в пустоте, в то время как чернота перед глазами постепенно
рассеивалась, превращаясь в молочно-серую пелену. Я находилась в тумане или
в облаке? Боль была терпимой. Сквозь серую дымку проступил большой
освещенный диск. Это были часы, показывавшие четыре. Они выплыли из тумана и
вернули меня к действительности. Меня везли на каталке.
Когда мы с Эмилиано вышли из аэропорта Линате, такие же круглые часы
показывали четыре. Мы возвращались тогда из нашего первого путешествия в
Париж.
В самолете, летящем в Милан, мы сидели один напротив другого, разделенные
столиком, подобным тем, что в вагоне-ресторане Восточного экспресса.
Эмилиано положил на его блестящую поверхность кипу бумаг, которые
внимательно изучал. Он оторвался от них, чтобы сказать мне, что я изменяю
его жизнь и его восприятие мира. Я сказала ему в ответ, чтобы он не смеялся
надо мной, и спросила, продиктовано ли это его поведение стандартной
техникой обольщения, которую он использует со всеми женщинами, или это какой-
то запасной вариант.
Я попросила его отпустить мою руку, которой он уверенно завладел и от
которой, казалось, не имел намерения отказаться. Он сжимал мою руку и бросал
на меня страстные взгляды, шепча какие-то любовные слова.
— Я больше не отпущу тебя, — сказал он с юношеской пылкостью,
словно это было с ним в первый раз.
— А с чего ты взял, что я согласна? — с вызовом спросила я.
— Я это знаю, и довольно, — решительно заявил он.
И он был прав. Я чувствовала, что готова идти за ним на край света, что
сделала бы все, что он захотел. Он нравился мне, я любила его. Меня все
увлекало в нем: как он говорил, как двигался. Даже в этой его угловатой
юношеской дерзости было что-то, что околдовывало меня.
Эмилиано отодвинул в сторону бумаги и взял мою вторую руку, как бы держа
меня в своем плену.
— Я спрашиваю себя, как я мог жить без тебя все эти годы, — сказал
он, нежно глядя в мои глаза.
— Но ты ведь даже не знал моего имени, — отшутилась я.
Стюардесса принесла нам бутылку шампанского в серебристом ведерке со льдом.
Это был единственный момент, когда я почувствовала неудобство при мысли, что
эта девушка, должно быть, видела подобные сцены много раз.
Ее отстраненная улыбка и та изящная ловкость, с которой она управлялась с
сервировкой, свидетельствовали о высокой профессиональной выучке.
— Я все знаю о тебе, — сказал Эмилиано, когда стюардесса ушла.
— Послушаем, — подстегнула я.
— Диплом с отличием филологического факультета. Принята в издательство
корректором. Краткая стажировка в отделе документации. Через шесть месяцев
редактор в
Универсо Донна
. Через год перешла в
Оридзонти
с повышением.
После курсов повышения квалификации специальный корреспондент.
Продолжать? — спросил он.
— Давай, — с вызовом сказала я.
— Ты была специальным корреспондентом вплоть до дня твоего увольнения.
В прошлом, — продолжал он, — у тебя был роман, довольно серьезный,
но не очень пылкий, с архитектором Джованни Полетти, консультантом одной
нашей книжной серии. Ты бросала его и снова сходилась с ним пару раз. Потом
связалась, но тоже не слишком прочно, с Арриго Бьонди, фотографом из
Оридзонти
. Потом, примерно год, не встречалась ни с кем. Некоторые
ухаживали за тобой, но не добивались успеха.
Я вспыхнула от унижения и злости.
— Досье собрано по всем правилам. — Я вырвала свои руки из его рук
с энергией и силой, на которые не считала себя способной. — Значит,
твои информаторы следили за мной даже в спальне, — рассердилась я.
— Эмилиано примирительно улыбнулся.
— В твоем случае они ограничились поверхностным наблюдением. Не
верится, что я разговариваю с журналисткой, которой должны быть известны
некоторые механизмы добывания информации.
— Гнусные, подлые! — вспылила я. — И коварные, —
добавила я, пока он молча наливал мне выпить.
— Ты и вправду не знала, что многие фирмы заводят досье на своих служащих? — удивился он.
— Я считала это полицейским методом, давно вышедшим из
употребления, — сказала я.
Эмилиано разразился смехом.
— Тогда они правильно сделали, что уволили тебя, — шутливым тоном
сказал он. — В мире, построенном на вымогательстве и шантаже,
определенная информация является необходимой. Я лично приказал убрать
подслушивающие устройства из моего кабинета, но не уверен, что они не
установлены в других помещениях нашего издательства. Таков мир, в котором мы
живем, таковы правила игры, в которую мы играем.
— Постыдные правила, — обрушилась я на него.
— Не стану спорить, — согласился он. — Это, однако, не меняет
существа дела.
— Уверена, что именно твои сестры заправляют этим деликатным
отделом, — с презрением заявила я. — Если это вообще не их
изобретение.
— На этот раз должен тебя разочаровать, — сказал он. — Идея
принадлежала отцу. Он считал, что его издательство — это одна большая семья,
где не должно быть секретов.
— Свои, тем не менее, он крепко держал при себе, — ядовито
заметила я.
— Полагаю, что да, — согласился Эмилиано.
Самолет пошел на посадку и через десять минут приземлился. В стороне от
летного поля нас ожидал роскошный лимузин. Было четыре часа пополудни.
— Думаю, мы больше никогда не увидимся, — сказала я, направляясь к
стоянке такси.
Я чувствовала себя уязвленной, разъяренной этим грубым вмешательством в мою
личную жизнь.
— Мы еще увидимся с тобой, Арлет. И намного раньше, чем ты
воображаешь, — пообещал Эмилиано.
Он повернул меня к себе и крепко поцеловал, не обращая внимания на снующих
туда-сюда людей, поцеловал так нежно и настойчиво, что у меня захватило дух.
— Отвези синьору домой, — приказал он шоферу.
Улыбнулся мне и добавил:
— А я возьму такси и поеду в издательство. Отдыхай. В восемь я за тобой
заеду. Поужинаем вместе.
— Меня не будет дома, — солгала я в попытке вернуть хоть часть
своего достоинства.
— Держу пари, что будешь, — возразил он, продолжая улыбаться.
И тут лицо Эмилиано расплылось и странным образом превратилось в лицо моей
матери, которая, склонившись, нежно смотрела на меня.
— Час, — прошептала я, едва улавливая звук своего голоса.
— С возвращением, — сказала она.
— Что со мной? Где я была?
— Ты была в коме целых две недели. Сегодня ровно четырнадцатый день.
— Что со мной произошло? — спросила я.
— На тебя наехал грузовик. Возле нашего дома. Помнишь?
— А Эми? Где она? — спросила я, боясь, что с ней что-то случилось.
— Она дома. С ней все в порядке.
— А я где?
— В больнице.
— У меня страшно болит голова, — сказала я. — Твой голос
доходит до меня как сквозь вату, точно у меня уши заложены.
— У тебя действительно ватные тампоны в ушах, — объяснила
мать. — У тебя был воспалительный процесс, но он уже уменьшается. Но
пока что ты должна набраться терпения. Худшее уже позади.
Понадобилось еще несколько дней, чтобы головная боль стала терпимой.
Половина лица у меня была парализована, и меня кормили через зонд. Глаза
опухли, рот был слегка перекошен.
— Вы поправляетесь прямо на глазах, — бодро утешил меня главный
врач, который лично наблюдал за моим состоянием. — Понадобится еще
физиотерапия, сделаем некоторые анализы, но вы вне опасности. А через пару
недель и лицо придет в норму. — У него был уверенный вид человека,
который знает, что говорит.
— Спасибо, профессор, — сказала я.
— Благодарите своего ангела-хранителя. Из таких ситуаций выходят живыми
лишь чудом.
Я поклялась, что займусь этим немедленно.
Недавнее прошлое было для меня белым пятном, усеянным знаками вопроса. Я
только знала, что вышла из дома вместе с дочерью, и помнила, что шла
покупать с ней газеты. Потом была полная пустота.
Однако физически я и в самом деле поправлялась, с каждым днем все больше
делаясь похожей на человеческое существо: синяки побледнели, рот понемногу
принимал свои нормальные очертания. Головная боль давала о себе знать
только, при резких движениях. В один прекрасный день мне разрешили сесть и
принесли тарелку супа-пюре.
— Какое сегодня число? — спросила я у матери, которая практически
жила вместе со мною в больнице.
— Двадцатое июня. — Прошло три недели со дня несчастного случая.
— Если ты мне не приведешь Эми, я сойду с ума, — сказала я.
— Я поговорю с врачом и приведу ее к тебе, — пообещала она. —
Поверь мне, несколько дней назад дочь бы просто тебя не узнала.
Позднее мать рассказала мне, что Эми несколько дней находилась в шоке после
того, как на ее глазах меня подбросило в воздух наехавшим грузовиком и,
словно манекен, я с глухим ударом рухнула на асфальт. Она сообщила мне также
о частых звонках адвоката Декроли, который в любой момент готов был вылететь
в Милан и сделать официальным мое положение в издательстве.
Постепенно за всем этим раскрылась леденящая истина: красный грузовик,
который наехал на меня, управлялся человеком, который хотел меня убить. Это
был не несчастный случай, а попытка убийства накануне моего вступления в
права в издательстве
Монтальдо
.
Я выписалась из больницы прекрасным солнечным днем. Я шла под руку с матерью
и жадно глядела на мир, словно видела его в первый раз. Небо было голубым и
бездонным, воздух прозрачным, краски яркими и блестящими. Где-то на
колокольне пробило полдень, и Протяжный звон колокола своей мелодичностью
восхитил меня.
Я вернулась домой на стареньком зеленом
Мерседесе
матери и чувствовала
себя королевой. Роскошные петунии пышно расцвели на нашей террасе, наполняя
воздух сладким ароматом.
Федора встретила меня в дверях с распростертыми объятиями. Почти спрятавшись
за ней, еще робко и недоверчиво, моя маленькая Эми рассматривала меня своими
невинными глазками. Все случившееся оставило глубокий след в ее душе, и
понадобилось ангельское терпение Федоры и любовная настойчивость моей
матери, чтобы изгладить из памяти ребенка ту ужасную сцену. Я знала, что
несколько раз Эми кричала ночью во сне, но надеялась, что со временем это
пройдет.
Наша квартира казалась оранжереей. Цветы были повсюду: присланные нашими
соседями по дому, коллегами по работе и даже парой прежних моих
воздыхателей, которые, несмотря на холодность с моей стороны, еще не считали
себя побежденными.
Я взяла за руку свою девочку и скрылась с ней в ее комнатке.
— Да
...Закладка в соц.сетях
