Жанр: Любовные романы
Черный лебедь
...о ста.
— Вот, теперь они уже в Швейцарии, — сказал коренастый проводник.
— А если их захватят? — осмелился произнести вслух Эдисон фразу,
которая вертелась в голове у всех остальных.
— Мы услышим выстрелы, — цинично ответил мужчина.
Эдисон подавил в себе вспышку злости и приказал:
— Ваша очередь, ребята.
Эмилиано, Джанни и Фабрицио выскочили из леса. Через две минуты проводник
сделал знак Джузеппе Аризи и Валли.
— Теперь ваша очередь, синьор. Берите девочку и идите.
— А не мог бы я пойти с моей дочерью? — вмешался Эдисон.
— Нет времени на разговоры. Делайте так, как приказал мой товарищ.
Джузеппе Аризи взял за руку Валли и вышел из леса. Анна осталась рядом с
Эдисоном, не произнося ни слова, подавленная глубокой и необъяснимой
тревогой.
— Теперь наша очередь, — шепнул Эдисон, не глядя на нее.
— Но прежде заплати, — неожиданно приказал проводник.
— Но вам уже заплачено, — возразил Монтальдо, — и весьма
щедро.
В руке контрабандиста блеснуло лезвие ножа.
— Я говорю о деньгах и драгоценностях, — сказал он, бросаясь на
него и приставляя нож к горлу.
— Это грабеж, — пробормотал Эдисон, растерявшийся от
неожиданности.
— Я закричу! — сказала Анна, отпрянув в сторону. — Я сейчас
позову на помощь.
— Только пикни, и всех нас схватят немцы, — ответил
контрабандист. — Так что гони оставшиеся деньги и драгоценности, —
ухмыльнулся он.
— Эдисон, отдай ему то, что у тебя есть, — приказала Анна, объятая
страхом.
Но Монтальдо не собирался так легко уступать.
— Она еврейка, — показал на Анну Эдисон. — Все деньги и
драгоценности, — солгал он, — у нее.
— Еврейка? — пробормотал проводник и на миг ослабил хватку.
Воспользовавшись моментом, Эдисон с неожиданной ловкостью освободился от
нападавшего и бегом выскочил из леса.
У проводника же осталась под рукой более легкая добыча. Никто в те
трагические дни не стал бы расследовать убийство еврейки, ограбленной на
большой дороге, никто бы его не поймал.
Бросившись на Анну, он всем телом придавил ее к земле. Единственной
драгоценностью, которую она имела, было маленькое кольцо с гранатами,
которое Джузеппе подарил ей в честь помолвки, но она защищалась изо всех
своих сил.
— Шакал! Что ты делаешь, шакал? — гневный мужской голос заставил
нападавшего оторопеть.
А удар кулака, который пришелся ему прямо в лицо, вынудил его отпустить
добычу. От других последовавших за этим ударов он кубарем отлетел к дереву.
В темноте Анна узнала высокого проводника, который провожал Эстер через
границу.
— Бегите, бегите быстрей, — поторопил ее мужчина. — По ту
сторону вас ждут.
1990 год
АРЛЕТ Мать говорила мне о власти, о деньгах, которые теперь есть у меня, об
ответственности, которая на меня ложится, но я плохо понимала ее. Для
человека, внезапно обнаружившего в один прекрасный день, что он является
самым крупным акционером такого издательского гиганта, как
Монтальдо
, это,
наверное, было естественно. Живая, напористая, решительная, она возбужденно
говорила, блестя глазами, тормошила меня, но я оставалась растерянно-
безучастной. Для нее все было совершенно ясно, а я продолжала не понимать.
Совершенно дезориентированная всеми этими событиями, я словно пребывала в
нереальном мире.
— О чем ты думаешь? — спросила она меня.
— Ни о чем. Я чувствую себя так, словно меня сбил грузовик, —
сказала я, наконец. — Мне нужно немного времени, чтобы прийти в себя.
— Моя маленькая Арлет, — улыбнулась она, беря меня за руки. —
Может, ты и не догадывалась об этом, но я никогда не теряла тебя из виду. Я
неплохо знаю тебя и уверена, что ты в состоянии играть роль, которая тебе
выпала.
Я неуверенно покачала головой.
— Почему ты решила так, мама?
— У тебя есть способности, хватка и чутье, — убеждала она. —
К тому же ты не забыла наверняка унижений, которые испытала за эти
годы. — Ее красивое лицо неожиданно сделалось жестким.
— Ты хочешь сказать, что мы сможем отомстить семье Монтальдо? —
невыразительным голосом спросила я.
В знак отрицания мать медленно покачала головой.
— Что касается меня, то судьба уже позаботилась об этом, —
задумчиво сказала она. — Ты ведь знаешь, что вскоре после того, как
Эдисон Монтальдо восстановил свое издательство, он был сражен инфарктом. А
вот Эстер с ее больным сердцем, благодаря операции по пересадке клапана,
которую ей сделали в Хьюстоне, наоборот, поправила свое здоровье. Нет, не о
мщении я думаю. Я счастлива, что ты, моя маленькая Арлет, отныне богатая и
могущественная женщина. Другого мне и не надо, — удовлетворенно
заключила она.
— Я и понятия не имею, что такое чувствовать себя богатой и
могущественной, — призналась я.
— Делай все, что захочешь, — посоветовала мать. — Начни с
начала.
— А каким должно быть начало? — робко заметила я.
— Самое простое. Ты должна вступить в контакт с Овидием Декроли. Он в
Женеве. Можешь позвонить ему в любой момент. Хоть сейчас, — подсказала
она, довольная, что в состоянии мне помочь.
Овидий Декроли. Еще одно имя которое выплывало из прошлого. Я прекрасно
помнила этого швейцарского юриста. Сухое и довольно угрюмое лицо со
сверкающими глазами. Пару раз мы обедали вместе, когда я была с Эмилиано.
Логично и несколько занудно он анализировал все правовые аспекты какого-
нибудь финансового вопроса, вероятные возможности и последствия, которые из
него проистекают, и Эмилиано очень ценил его советы. А я рассеянно слушала
их разговоры, не зная, что в один прекрасный день они мне могли бы весьма
пригодиться. Мне больше нравилось сравнивать этих двух мужчин: рационального
и холодного адвоката с мечтательным и мягким Эмилиано.
— Я еще не готова, мама, — сказала я со всей искренностью, на
которую была способна.
Мать отреагировала страстным жестом героини одного из своих романов.
— Ты невозможна! — воскликнула она.
Из этого затруднительного положения меня выручила Эми, моя дочь, которая
сонным голосом позвала из своей комнатки.
Я встала и направилась к прикрытой двери, из-за которой пробивался слабый
свет ночника, который горел постоянно, потому что Эми боялась темноты.
Я открыла дверь и подошла к кровати.
— Я хочу пить, — пробормотала она, не открывая сомкнутых глаз.
На белом столике рядом с кроватью стоял заранее приготовленный стакан. Я
обняла ее за плечи, приподняла и поднесла воду к губам. Жадно напившись, она
испустила глубокий вздох, открыла глаза и наконец узнала меня.
— Мама, ты приехала! — радостно воскликнула она. — Уже
наступило завтра? — спросила она, вспомнив наш разговор по телефону.
— Нет, мое сокровище. Еще сегодня, — ответила я, нежно целуя ее.
— Но ты обещала завтра, — слабо запротестовала она, зевая.
— Обстоятельства изменились, — объяснила я, укрывая дочь одеялом.
— Что-что? — едва слышно переспросила она.
— Все хорошо, все хорошо... — пропела я на манер колыбельной,
гладя ее волосы, густые и светлые, как у Эмилиано. — Спокойной ночи,
мое сокровище, — шепнула я ей на ухо.
— Спокойной, мамочка, — ответила она.
И тут же уснула.
Я осталась сидеть рядом с кроватью, глядя на нее. Я любила свою дочь больше
себя самой, любила за ее хрупкость, ее детскую невинность и еще за то, что
она была свидетельством другой большой любви, которая еще владела мной. Сидя
у ее постели, я ласкала взглядом эту маленькую комнату с мягким светом
ночника, населенную куклами, игрушками и множеством дорогих и бесполезных
безделушек, которые удовлетворяли скорее мою жажду дарить, чем желание Эми
обладать ими.
Легкими осторожными шагами я вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь. Я
нашла мать на кухне. Умело и сноровисто она перемешивала разноцветный салат
в большой стеклянной салатнице.
— Ты, наверное, еще не ужинала, — сказала она.
— Я и забыла о еде, — призналась я.
Мы сели за стол и съели без всякого аппетита по холодной котлете и этот
салат. Но наши мысли были далеко от еды. У меня был наготове вопрос, который
я хотела задать матери, и сейчас момент наступил, похоже, подходящий.
Из соседней квартиры, где жила синьорина Вальтрауде, донеслись приглушенные
звуки скрипки. Синьорина Вальтрауде была учительницей музыки и теперь, в
восемьдесят лет, раз в неделю собирала у себя своих немногих живых подруг, и
они вместе музицировали. В то время как эта музыка за стенкой звучала как
аккомпанемент, я задала матери вопрос, который давно терзал меня:
— Эмилиано знал, что я жду от него ребенка?
Мать поставила локти на стол, поддерживая голову руками, как она любила
делать.
— Знал, — ответила она. — Он сказал мне об этом однажды в
телефонном разговоре. На месяц раньше, чем ты мне объявила об этом.
— Почему же мне он об этом не сказал? — удивленно спросила я.
— Он не хотел влиять на твои решения, — объяснила мать.
Я вышла на кухонный балкончик и посмотрела на внутренний дворик, освещенный
розоватым светом четырех фонарей.
— Это он велел тебе молчать? — допытывалась я.
— Нет. Но я чувствовала, что он так хотел. У этого человека была
способность какие-то вещи дать понять без слов... — Моя мать
улыбнулась, вспомнив Эмилиано, которого знала еще подростком и к которому
всегда относилась с симпатией. — Я тебе не рассказывала про бегство в
Швейцарию с семьей Монтальдо? — спросила она.
— Много раз, — ответила я. — Но я предпочитала папины
рассказы. Не обижайся на меня за это.
Во взгляде матери блеснуло волнение, и голос ее слегка дрогнул.
— Да, он умел блестяще рассказывать, твой отец, — согласилась
она. — Он был бы настоящим писателем, если бы умел выстраивать сюжет.
Но как бы то ни было, — продолжала она, — а он не мог рассказать
тебе, какие чувства я испытывала к Эмилиано подростку. — Она казалась
помолодевшей, когда переносилась в прошлое. — Он вызывал у меня большую
нежность — его глаза выдавали большую любовь к приключениям.
— Тебе никогда не удается говорить о человеке, — пошутила
я, — не делая из него персонажа романа.
Мать погрустнела.
— Эмилиано и был персонажем романа, — заявила она. — Вся его
короткая жизнь это доказывает.
— Он сообщил тебе о моей беременности, когда у меня было всего два
месяца? — спросила я.
— Примерно так.
— И ты без всякой просьбы с его стороны решила не говорить мне об этом
только потому, что он вроде бы этого не хотел?
— Это правда, Арлет.
Обаяние Эмилиано всегда достигало цели. У него никогда не было нужды просить
что-либо, чтобы это иметь. Я постаралась вспомнить, как обстояли дела в то
далекое лето, когда я узнала, что беременна.
Мы загорали у бортика бассейна в
Гранд-Отеле
в Римини.
Нет, это было не так. Я загорала. А он сидел под полосатым зонтом, пил
шампанское со льдом и читал длинный отчет о последнем административном
совете издательства.
— Знаешь что, Арлет? — сказал он мне, прерывая чтение. — Мои
сестры и их мужья — настоящие болваны. — Он терпеть не мог грубости и
прибегал к ней в том случае, если в самом деле не мог найти подходящий
синоним, чтобы заменить вульгарное слово.
— Это твое недавнее открытие? — пошутила я.
Эмилиано перестал читать, сложил листы в кожаную папку и поднял на меня свои
голубые глаза.
— Они убеждены, что достаточно привязать свою телегу к какому-то
мощному политическому течению, чтобы колеса снова закрутились.
— А разве не так? — спросила я. — Без какой-то партии или
группировки за спиной ничего не делается в наше испорченное время.
Эмилиано медленно допил последний глоток шампанского.
— Это ошибка, в которую впадают многие, — сказал он, посмотрев
вдаль сквозь пустой бокал. — Ни один политик, привыкший к партийным
играм, не потерпит существования солидного и независимого издательства.
Независимая издательская группа будет служить правде, а не политике. Правда
и политика — две несовместимые вещи. Крупные издательства, как, впрочем,
радио и телевидение, всегда возбуждают аппетиты у этих любителей прибрать
все к рукам и повсюду расставить своих людей на ключевые места, чтобы в
подходящий момент ими воспользоваться. Моя семья еще не поняла, что, став на
путь сомнительных и опасных союзов, наше издательство сделается в конце
концов игрушкой в руках той или другой партии. Единственный, кто понимает,
насколько велик риск, — это Франко Вассалли. Возможно, он и смог бы
правильно действовать, но с его скромным пакетом акций у него связаны руки.
Конечно, договорись мы с ним, можно было бы...
— Что можно было бы, Эмилиано? — с любопытством спросила я.
— Можно было бы закрыть дверь перед носом некоторых назойливых
министров, нейтрализовав их подхалимов и лизоблюдов, которые кружат в
коридорах издательства, как зловещие ястребы.
— А кто тебе в этом мешает? — спросила я с высоты своего
невежества.
Эмилиано снисходительно посмотрел на меня, как на несмышленую девочку.
— Лола и Валли. Вот кто мне мешает. Единственный, кто мог бы крепко
держать бразды правления, — это мой брат Джанни, Но он теперь не у дел.
Он даже не вступил в борьбу, а предпочел самоустраниться в обмен на кучу
денег.
— Но ты-то, — подстегнула я, — ты мог бы играть свою роль.
Почему ты не вмешаешься?
Я не ожидала ответа. Я лениво вела этот разговор, нежась под ласковыми
лучами солнца. На другом конце бассейна группа девушек и парней, соскользнув
с горки, с воплями кинулась в воду. Мне бы тоже хотелось принять участие в
этой игре, но я была уже слишком старой. Мне было тридцать пять лет.
Ответ Эмилиано подоспел именно в тот момент, когда я считала, что разговор о
фирме и политике нами окончен.
— Я не вмешиваюсь, потому что мне не хватает воли, — проговорил он
как бы для самого себя. — Если у меня выдается свободный час или день,
я предпочитаю провести его с тобой, а не тратить силы понапрасну в
унизительных дрязгах и спорах. Я терпеть не могу всех этих интриг.
— Но дело все же идет о твоем издательстве, — настаивала я.
Мне страшно хотелось искупаться, нырнуть в прохладную воду, но что-то
изменилось в моем психофизическом состоянии в этот момент.
— Никто не съест мой кусок пирога, — успокаивающе сказал он.
Необычно и странно почувствовала я себя. Провела рукой по лбу и ощутила на
нем капельки холодного пота. Возможно, недомогание было вызвано тем, что
перегрелась в тот день на солнце.
Я соскользнула в воду, слегка поежившись от резкой смены температуры, и
поплыла ленивыми движениями в дальний конец бассейна. Я хорошо плавала, и
мне нравилось, когда другие замечали мой стиль. Но в тот миг, когда я
переворачивалась на спину, я вдруг почувствовала какую-то тревожащую пустоту
под сердцем. Инстинктивно я свернула к бортику бассейна, добралась парой
взмахов и уцепилась за него. Мне в самом деле было плохо. Как-то странно
плохо, и я испугалась.
Я поднялась по лесенке и накинула купальный халат.
— Пойду в номер, — сказала я Эмилиано.
— Что такое? Тебе нехорошо? — забеспокоился он.
— Тошнит немного, — постаралась я успокоить его, поскольку было
бесполезно отрицать очевидность. — Наверное, переела, а этого мой
желудок не прощает, — через силу улыбнулась я, направляясь к
гостиничному холлу, чтобы как можно скорее добраться до своего номера.
Я была совершенно убеждена, что, стоит лишь добраться до постели, и
недомогание пройдет. Эмилиано пошел за мной следом.
— Что все-таки ты чувствуешь? Хочешь, позовем врача? — Он, который
спокойно воспринимал куда более сложные проблемы, тут заволновался от какого-
то банального недомогания.
— Уверяю тебя; это всего лишь легкая тошнота. Врач ни к чему.
Когда мы поднимались в лифте, Эмилиано обнял меня.
— Как было бы прекрасно, если бы это была беременность, — ласково
шепнул он мне, пока лифт открывался в вестибюле второго этажа.
— Но этого же нет, — резко ответила я.
Мы оба знали, что этого быть не может, что я просто-напросто не могу иметь
детей. Лечащий врач был категоричен: мой случай обрекает меня на бесплодие.
Когда я впервые узнала об этом, приговор не показался мне слишком тяжелым.
Мысль стать матерью никогда особенно и не привлекала меня.
Диагноз врача и тошнота, которую я ощущала, были несовместимы, но тест на
беременность дал положительный результат. Я в самом деле должна была стать
матерью. Гинеколог, к которому я пришла на осмотр, сказал, что мой случай
представляет одну из тех загадок, которые медицина пока еще не в состоянии
объяснить.
— Как он мог сообщить тебе то, о чем знала только я одна? —
настойчиво спрашивала я у матери. — Как он мог знать, что я жду
ребенка?
В ответ она мягко улыбнулась мне.
— Просто-напросто позвонил гинекологу.
— Знал — и все равно убил себя, — со слезами на глазах простонала
я. — Зачем он сделал это? Мать подошла и обняла меня за плечи.
— Все только начинается, Арлет, — убежденно шепнула она. —
Именно этого он и хотел. Последняя его мысль была о тебе и ребенке, которого
ты носила в своем чреве. Он доказал вам свою любовь, сделав все, чтобы вы не
потерпели поражения в этой жизни.
Усталая, я вернулась в гостиную. Я была сбита с толку, в голове царил
сумбур, и я понимала, что все равно не засну. Вскоре мать тоже
присоединилась ко мне, принеся в чайной чашке вечерний травяной отвар,
который она настойчиво предлагала мне, несмотря на мои постоянные отказы.
— Так ты позвонишь Декроли? — спросила она, отпив глоток душистого
отвара, и пытливо взглянула на меня.
— Конечно, позвоню, — ответила я.
— Сейчас же? — настаивала она.
— Завтра. Я бы хотела также встретиться с матерью Эмилиано. Как ты
думаешь, она примет меня?
— Она будет счастлива увидеть тебя! — воскликнула Анна.
— Ты говоришь так, словно она одна из твоих старых подруг, —
удивилась я.
Мать села в кресло и поставила чашку с дымящимся отваром на стеклянный
столик.
— Эстер в некотором смысле мне больше, чем подруга. Она бабушка
Эми, — сказала мать.
— Бабушка, которая никогда не видела свою внучку, — сухо возразила
я.
— Она ее видит чуть не каждый день, — призналась мать, ожидая моей
реакции. — Когда я привожу Эми в парк, Эстер на скамейке ждет нас.
Мне ужасно захотелось закричать, но по привычке я сохранила контроль над
собой. А разрядка была бы мне в тот момент так полезна. Она помогла бы мне
выплеснуть злость, которая кипела в душе. Я решила уже, что все сюрпризы
кончились, но одно открытие следовало за другим. Уже долгое время моя дочь
при содействии моей матери виделась где-то с вдовой Монтальдо, а я ничего не
знала об этом.
— Вы что, за дурочку меня принимали? — вскинулась я.
Но мать, с тем непостижимым спокойствием, которое овладевало ею в самые
напряженные моменты, не поддалась на мой агрессивный тон.
— Очевидно, да, — мирно улыбнулась она. — Ведь ты витала все
эти годы в облаках. Ты потеряла всякий контакт с действительностью.
— Непостижимо, — пробормотала я. — Но я не хочу ссориться с
тобой из-за этого.
— И я тоже, — подтвердила она.
— Мне не хочется обсуждать подробности, — твердо сказала я, —
однако отныне все буду решать сама. И если моя дочь будет с кем-то
встречаться, то лишь с моего согласия.
Легкое дыхание Эми, которое согревало мне затылок, заставило меня перейти от
сна к яви. Я постаралась вспомнить сон, который видела, но мне удалось
вспомнить лишь приятное чувство легкости, владевшее мной. Эми спала,
прижавшись к моей спине. Она была очень ловка в этом искусстве незаметно
отвоевать себе место рядом со мной. Я осторожно выскользнула из постели и
накинула на себя халат.
Странно, что дочка была еще дома, хотя в девять утра должна уже быть в
детском саду. Ни мать, ни наша прислуга Федора не пренебрегали этой
ежедневной обязанностью. Федора жила с нами с тех пор, как умер мой отец,
хотя у нее был свой дом, которым она владела вместе со своей замужней
сестрой. Мы считали ее членом семьи, и она чувствовала себя у нас свободнее,
чем в своем собственном доме.
Я пошла в ванную. Федора, как всегда, хлопотала на кухне, а мать с утра уже
стучала в своем кабинете на машинке.
Казалось, обычное утро, как и многие другие, в доме Аризи, но было
что-то
новое в воздухе
, как любила выражаться мать.
Бедная Арлет
, как называли
меня мои более удачливые коллеги, претерпела решительную метаморфозу: из
гадкого утенка она превратилась в прекрасного лебедя. Но внешне это ни в чем
не выражалось. В большом зеркале, висевшем в ванной, я искала в своем облике
какие-то новые черты, которые выдавали бы во мне богатую и влиятельную
женщину с гордым выражением и волевым взглядом, но вместо этого видела
немолодую уже особу с заспанным лицом и растрепанными волосами.
Я взяла щетку и попыталась привести в порядок волосы. Попробовала улыбнуться
и задержать на лице некое высокомерно-насмешливое выражение. Результат был
смехотворный. Все тоже прежнее мое лицо с довольно правильными чертами, но
не представляющее собой ничего особенного. Гладкие каштановые волосы,
немного насупленный взгляд еще не до конца проснувшегося человека и темные
густые брови, которые делали меня похожей на отца. Брови в общем-то
примирили меня с моим обликом, который я не особенно любила.
Я вспомнила вдруг о своем отце. Вспомнила его сильный приятный голос, его
мягкую улыбку, когда он смотрел на меня, ту любовь, которую он испытывал ко
мне. У нас были с ним искренние отношения. Я могла спросить его о чем
угодно, и он всегда серьезно мне отвечал. Его присутствие придавало мне силу
и уверенность в себе. Я походила и на него, и на мать, что также передалось
и Эми. Девочка была очень похожа на Эмилиано, но нос у нее был Гризи.
Струя горячего душа помогла мне освободить голову от мыслей, которые
теснились в мозгу. Слишком многое обрушилось за эти дни на мою бедную
голову. Как мне сейчас не хватало Эмилиано, его вибрирующего мягкого голоса,
его сильных нежных рук, его страстных горячих губ, искавших мои.
— Я всегда знал, что ты где-то есть и ждешь, — сказал он,
поцеловав меня в первый раз.
Тогда я воспринимала это как банальную фразу, обычную для начала любовной
интрижки, которая вскоре исчезнет в прошлом, не оставив никакого следа. Но
все обернулось иначе.
Это произошло во время того нашего памятного полета в Париж.
Самолет приземлился в аэропорту Шарля де Голля, и поджидавший уже лимузин
тут же доставил нас на рю де Севр, к мрачноватому приземистому особняку
девятнадцатого века.
— Подожди меня здесь, пожалуйста, — попросил Эмилиано. — Я
скоро вернусь.
Уходя, он взял с собой папку, а небольшой кожаный футлярчик положил в
карман. Я знала, что Монтальдо приехал на встречу с очень известным
писателем, который ждет его вместе со своим литературным агентом. Все пункты
договора были уже согласованы. Оставалось только поставить подпись — и автор
уступал ему права для перевода в Италии одной из своих
...Закладка в соц.сетях
