Жанр: Любовные романы
Черный лебедь
...том, который дирекция сохраняла за Эмилиано весь
год.
Освежившись под душем, в белом купальном халате Эмилиано вернулся в гостиную
и нашел на столике бутылку виски, хрустальную вазу со льдом и стакан. Он
налил себе виски, сел на диван. Посмотрел стакан на свет и выпил большими
глотками его содержимое. Через мгновение острая боль пронизала его бок,
ледяной пот выступил на лбу. Минуту он сидел неподвижно, словно
парализованный. Вскоре боль прошла, оставив тоскливое чувство бессилия.
Эмилиано перевел дыхание, поднял трубку телефона и набрал номер в Барселоне,
который запомнил на память днем раньше.
— Отель
Принцесса София
, — ответил голос телефонистки.
— Синьорину Арлет Аризи, — попросил Эмилиано.
Он подождал несколько секунд, которые показались ему вечностью. Наконец
снова послышался голос телефонистки:
— Синьорины нет в гостинице. Желаете передать что-нибудь?
— Да. Скажите ей, что я люблю ее. — И повесил трубку.
Неуверенная улыбка скользнула по его губам. Где могла быть Арлет в это
время?
Но, в конце концов, какая разница?
— подумал он, вставая и
направляясь в гардеробную.
Десять минут спустя Эмилиано в безукоризненном костюме спустился на первый
этаж. Через стеклянную дверь он заметил на террасе группу англичан, которые
оживленно разговаривали, пили и смеялись. Монтальдо пересек салон и гостиные
с высокими лепными потолками и стенами, увешанными гобеленами, и остановился
на пороге бара. На диванчиках и креслах в стиле девятнадцатого века никого
не было.
Джанни Луда, пианист, узнав его, заиграл старую неаполитанскую песню
Без
тебя
, которую они так любили с Арлет.
— Добрый вечер, доктор Монтальдо, — поздоровался Доменико из-за
стойки бара.
Эмилиано ответил на приветствие и занял свой обычный столик в углу.
Бармен тотчас же подошел к нему.
— Обслужить вас сразу или подождать синьору? — спросил он,
наклонившись к нему: впервые Эмилиано Монтальдо появился в
Гранд-Отеле
один.
Эмилиано посмотрел на него долгим взглядом и медленно произнес:
— Сегодня вечером ее не будет.
Было что-то странное в его тоне.
Бармен исчез за стойкой, но вскоре вернулся с бутылкой шампанского в
серебряном ведерке, наполненном колотым льдом. Он поставил на поднос фужер,
обернул бутылку белой салфеткой и налил шампанского Эмилиано.
—
... ты одна поешь и умираешь
, — пел Джанни Луда.
— Выпей со мной сегодня, Доменико, — пригласил Эмилиано
бармена, — и предложи выпить маэстро.
— Благодарю вас, доктор Монтальдо, — ответил молодой человек,
своей элегантностью чем-то напоминающий артиста.
— Ненавижу одиночество, — пробормотал Эмилиано, поднимая
фужер. — Пить в одиночку нелепо.
Доменико отошел и через несколько мгновений вернулся еще с двумя фужерами,
налил шампанского себе и пианисту.
— Выпьем за жизнь! — предложил Эмилиано. — Даже если она
великий обман. Или просто мошенничество. Моя чувствительность — это обман.
Нежность Арлет — тоже обман.
Доменико привык к исповедям клиентов, особенно если они выпили лишнее. Но
Эмилиано Монтальдо был всегда сдержан и молчалив.
Бармен вежливо слушал его, ничего не понимая.
— В детстве кто-то рассказал мне, что в одной африканской стране есть
благородная порода лошадей, которые перегрызают себе вену зубами, когда
чувствуют, что исчерпали свои силы, а их продолжают погонять, предпочитая
быструю и достойную смерть унизительно долгой агонии. Это метафора жизни, в
которой нет уже выхода и все пути перекрыты.
Слушая тихо наигрывавшего для него пианиста, Эмилиано пил бокал за бокалом.
— Еще шампанского, Доменико, — приказал он юноше, улыбаясь.
Испытывая какое-то смутное беспокойство, бармен ушел за стойку и взял другую
бутылку шампанского. Когда он поднял глаза из-за стойки, Эмилиано уже
вытащил из кармана револьвер и приставил его к виску. Раздался сухой щелчок
выстрела. Эмилиано поник головой, как обессилевший человек, которого
внезапно сморил сон, и уронил револьвер на пол.
Когда Доменико подбежал к нему, доктор Эмилиано Монтальдо уже не дышал.
1990 год
АРЛЕТ Прошло пять лет со дня смерти Эмилиано и моего последнего посещения
Гранд-
Отеля
в Римини.
Когда мы встретились с ним в 1980 году, он был цветущим пятидесятилетним
мужчиной, а мне недавно исполнилось тридцать. Я была специальным
корреспондентом
Оридзонти
— популярного еженедельника, выпускаемого
издательством
Монтальдо
. И только что меня уволили.
Я знала Эмилиано в лицо, как и все, кто работал у Монтальдо. Сталкиваясь с
ним в коридорах, я почтительно и как-то неуклюже здоровалась с ним, но он,
как правило, не отвечал на приветствие. По слухам, шеф пользовался славой
соблазнителя и любимца женщин, но лично я никогда не испытывала особенного
волнения при виде его. Не могу сказать, была ли это невольная самозащита,
или он и в самом деле не относился к тому типу мужчин, что нравился мне, но
до того дня, как мы впервые остались наедине в его кабинете, Монтальдо был
для меня работодателем, и только.
Я обратилась к нему с просьбой принять меня по поводу несправедливого
увольнения, о котором меня только что известила администрация, и он
пригласил пройти в свой кабинет.
Светлые волосы и большие голубые глаза делали его похожим на шведа. Эмилиано
нисколько не соответствовал своему прозвищу Черный Лебедь. Это прозвище лишь
чисто символически отличало его от других членов семьи Монтальдо, которые
вели с ним войну — кто тайную, а кто явную. В этом смысле оно очень
подходило ему, поскольку подчеркивало неординарность его личности.
— Арлет Аризи? — произнес он мое имя отчетливым, хорошо
поставленным голосом. — Редкое имя, которое вызывает в памяти блеск какого-
то старинного парижского спектакля. Красивая, умная и хорошая
журналистка, — польстил он мне, одарив самой блестящей из своих
улыбок. — Я согласен, что с вами поступили несправедливо, и вы
незаслуженно пострадали. В этом у меня нет никаких сомнений.
У меня вырвался вздох облегчения: я даже не надеялась так сразу, так легко
найти поддержку с его стороны.
— Но я не могу ничего сделать для вас, — продолжал Монтальдо, к
моему изумлению. — Хотя и абсолютно убежден, что материалы,
опубликованные вами, справедливы. Я знаком с человеком, о котором вы
написали, и знаю, что он намного хуже, чем это явствует из вашей статьи,
но...
— Но что? — спросила я с наивностью школьницы.
— ... Но часто побеждает не тот, кто прав, а тот, кто прячет нож в
рукаве. А у вас ножа нет, — заключил он.
Разочарование и ярость охватили меня, и, не думая ни о какой дипломатии, я
выпалила, отчеканивая каждое слово:
— В таком случае кто же тогда вы, доктор Монтальдо?
Мой вопрос его не смутил. Он слегка наклонился вперед, ударил себя по лбу
указательным пальцем и сказал:
— Видите вот здесь эту маленькую ямку, которую обозначили морщины?
Я взглянула на указанное им место.
— Это некая особая отметка, — пояснил он. — Она как третий
глаз у жителей Тибета. У всех членов нашей семьи есть такая. Но в данном
случае речь идет не об отличительном знаке высшей расы, а об умении
смиряться с неизбежным. — Эмилиано дружески улыбнулся мне.
Я оказалась неготовой к такому обороту, и неожиданная краска залила мои
щеки. Ярость, досада и изумление увеличивали мое чувство бессилия.
— Что же вы мне посоветуете? — растерянно пролепетала я.
Откинувшись на спинку кресла, обитого кожей, он принял почти отеческий вид.
— Найти хорошего адвоката, который бы добился для вас максимума при
увольнении. Ведь, по сути дела, вы правы. Так что... — сказал он,
разведя руками.
— Адвокат Каттолика подойдет? — спросила я механически.
— Дорогая Арлет, я сказал
хороший адвокат
, а не тот, который является
поверенным и другом нашей семьи. Нет, с ним вы ничего не добьетесь, лишь
напрасно потратите время.
Эмилиано поднялся из-за стола и подошел поцеловать мне на прощание руку.
Неожиданно я испытала странное волнение.
Был яркий день в конце сентября, и солнце, которое врывалось в кабинет,
высвечивало на стене напротив нежного Утрилло.
— Вы удивляетесь, — спросил он, — почему происходят подобные
вещи? Такая наивность делает вам честь. Вы еще молоды, — проговорил он
с оттенком сожаления, — и наивность вам идет. Вы, наверное, решили, что
мир должен ужаснуться от такой несправедливости. Но это не так. Мы живем в
1980 году, в конце двадцатого века. Афганистан в огне, Иран воюет с Ираком,
вокзал в Болонье стал свидетелем страшной бойни, и пресса бесстрастно
комментирует все это...
— Я не считаю себя настолько наивной, чтобы выслушивать этот перечень
общих мест, — нахально перебила я.
Его улыбка стала еще шире.
— У вас способность удивлять меня, — весело сказал он. —
Тогда вы, скажем так, — невольная жертва деловых интересов семьи
Монтальдо, — снова начал он. — А это могущественная компания.
Некоторые ваши коллеги, зачастую более высокого ранга, были принесены в
жертву интересам семьи. Так что в вашем случае нет ничего особенного.
Я знала, что Монтальдо совершенно лишены щепетильности, когда дело идет о
деньгах и власти, но я надеялась, что хотя бы этот представитель семейства
хищников не такой, что есть хотя бы одно человеческое существо в этой стае
волков. В какой-то степени он и казался таким. Поговаривали, что на него
косо глядят остальные, что ближайшие родственники недовольны тем, как он
ведет дела.
Прощаясь, Монтальдо ласково обнял меня за плечи. От этого прикосновения я
испытала внезапное волнение, мне захотелось вдруг прильнуть к его широкой
груди, обвить руками его шею.
— Я еду завтракать, — сказал он, глядя на меня своими голубыми
глазами, которым отблеск солнца придавал какой-то особый, трудноуловимый
оттенок. — Хотите составить мне компанию?..
Я понимала, что Монтальдо хочет сделать меня своей любовницей, и я лишь
увеличу число его сердечных побед. Но я не могла устоять.
С тех пор мы не расставались с ним пять лет, до самой его смерти. Мне было
тридцать, но в объятиях Эмилиано я впервые узнала всю страсть и сладость
этой нежданной любви. Он тоже всерьез влюбился в меня. Мы были счастливы, но
нам пришлось преодолеть сопротивление моей матери и всей его семьи. Но кто
особенно ожесточился против нас, так это Лола, его младшая сестра, которая и
была виновна в моем увольнении. Именно она, а не Джейн, его жена-англичанка,
отравляла нашу жизнь больше всего.
После смерти Черного Лебедя судьба словно бы отомстила им всем. Издательство
Монтальдо
потерпело финансовый крах. Былого гиганта теперь терзали шакалы
и стервятники. Я не мстительна и не могу сказать, что получаю удовольствие
от их неудач, но мне кажется, что они это заслужили.
В течение нескольких лет я не могла поверить, что Эмилиано умер. Казалось,
что он уехал куда-то далеко-далеко, но может вернуться ко мне в любой
момент. К тому же я ведь не видела его мертвым.
Известие об этой трагедии застало меня в Испании самым простым и жестоким
образом. В то сверкающее июльское утро я завтракала в своем номере в отеле
Принцесса София
в Барселоне и, рассеянно листая газету, вдруг увидела его
фотографию под заголовком:
САМОУБИЙСТВО ИТАЛЬЯНСКОГО ИЗДАТЕЛЯ ЭМИЛИАНО
МОНТАЛЬДО
. Никто из семьи не позаботился, чтобы сообщить мне об этом.
Помню, в порыве отчаяния я швырнула в зеркало чашку с кофе и при звоне
осколков поняла, что разбились все мои мечты. Я никогда не думала, что наша
любовь закончится подобным образом. Я отдала Эмилиано мою жизнь, все мое
будущее, а он так внезапно предал меня. Наш ребенок шевелился у меня под
сердцем, и мне вдруг захотелось, чтобы, когда он родится, на лбу у него была
маленькая ямка — тот же знак, что у его отца.
Прошли недели, месяцы, годы. Горе и ярость превратились со временем в
глубокую и мучительную боль. Я продолжала жить и писать. Без страсти, без
вдохновения. Это была единственная работа, которую я умела делать и которая
позволяла мне как-то существовать. Мне было сорок лет, и я вернулась к тому,
с чего начинала в далекие времена. Мне поручали самые мелкие и самые скучные
дела. Равнодушно смотрела я на своих более молодых коллег, полных честолюбия
и священного рвения, которые справа и слева обходили меня, не задев даже
локтем. Да я и сама отходила в сторону, давая им дорогу.
Иногда в качестве награды за мою безропотность и смирение меня посылали куда-
нибудь в качестве специального корреспондента. Но и там я занималась вещами
неинтересными, которых мои более ловкие коллеги старались избегать.
В тот раз меня послали на медицинский конгресс в Римини. Я должна была
описать
основные генетические причины, которые кодируют производство и
умножение протеина фиброклетки миокарда
. Очень интересно, не правда ли?
Мне надлежало перевести на общепонятный язык то, что специалисты скажут и
напишут в своих докладах. Дело требовало терпения, ответственности,
профессионализма и при этом не приносило никакой славы.
Прошло пять лет после смерти Эмилиано. За это время я ни разу не
возвращалась в те места, где была когда-то так счастлива с ним. Я могла бы
найти оправдание, чтобы не ездить туда, но я просто положилась на судьбу,
перед которой всегда смирялась.
Майское солнце было уже горячим, а пахнущий морем воздух еще хранил весеннюю
свежесть, когда я припарковала машину на стоянке возле такого памятного в
моей судьбе
Гранд-Отеля
, не столько гостиницы в стиле
прекрасных времен
,
сколько памятника культуры, запечатленного фантазией Феллини в нескольких
самых знаменитых его фильмах. На террасе второго этажа флаги европейских
стран лениво полоскались по ветру.
Нетронутая чистота фасада вернула меня в прежние времена. Все осталось таким
же, словно не прошли годы, словно не было еще моей дочери, словно Эмилиано,
как прежде, ожидал меня в номере на втором этаже с большими окнами,
выходящими в сад, в котором на солнце сверкали серебристые брызги фонтана.
Вдоль аллеи, ведущей к входу, как и раньше, был сделан бордюр из полевых
цветов. Я медленно шла и снова слышала мягкий вибрирующий голос Эмилиано,
который перечислял их названия:
Эти маленькие розовые чашечки с
трилистниками — Oxalis, а вон тот каскад из белых и лиловых цветов — это
Arabis Cau-casica...
— Синьорина Арлет Аризи? — Мужской голос был полон удивления и
волнения.
Я резко обернулась, словно застигнутая врасплох.
— Доменико! — воскликнула я голосом, прерывающимся от рыданий,
которые внезапно сдавили мне горло.
Я протянула ему руку, которую он крепко и нежно пожал.
— Наконец-то, — сказал бармен, который, как всегда, был безупречен
в своем тонком белом пиджаке и черном шелковом галстуке-бабочке. — Наконец-
то вы вернулись!..
Я плохо видела его лицо: глаза мои застилали слезы.
— Ах, Доменико... — прошептала я.
— Как обычно? — спросил он, улыбаясь, чтобы совладать со своим
голосом.
— Как обычно, — ответила я, идя впереди него к дверям бара.
Когда мы с Эмилиано жили в
Гранд-Отеле
, то всегда пили коктейль из
шампанского по утрам, и к полудню бутылка
Кристалла
обычно была пуста.
После смерти Эмилиано я перестала любить шампанское.
Я сидела в углу за столиком рядом с пианино, который мы облюбовали когда-то
прямо напротив стойки бара, и глядела вокруг. Тот же самый ковер, та же
обивка из розового шелка с разводами на диванах и креслах. В баре никого не
было. Я вспомнила о Джанни Луда, пианисте, который каждое лето приезжал в
Римини, чтобы своей игрой и чудесным голосом развлекать гостей
Гранд-
Отеля
. Это был очень деликатный и обаятельный человек. Когда я входила в
бар с Эмилиано, он всегда начинал играть старую неаполитанскую песню
Без
тебя
, которая, особенно под влиянием выпитого шампанского, трогала меня до
слез.
Мы садились рядом на диван, Эмилиано обнимал меня за плечи и шептал на ухо
нежные слова любви. Иногда он как-то задумчиво-пристально смотрел на меня,
пытаясь разгадать тайну, которая, как он часто любил повторять, скрывалась
во мне. Его любовь только возрастала в попытках найти ключ к этой тайне,
которой, скорее всего, на самом деле и не было. Я была счастлива с ним.
Эмилиано без устали часами разговаривал со мной, и его слова проникали мне
прямо в душу, воспламеняя чувства к нему. Хотя я никогда не давала ему
повода, иногда он бывал очень ревнив, в чем, по-видимому, проявлялась его
душевная ранимость и недостаточная вера в самого себя. Возможно, это и
привело его к такому трагическому концу.
— Вы пробудете у нас несколько дней? — спросил Доменико, ставя на
столик бокал, в котором весело искрились пузырьки шампанского.
— Не знаю. Посмотрим, — ответила я и попросила: — Выпейте со мной,
Доменико, в память о прежних временах.
Он тут же наполнил себе бокал, поднес его к моему.
— В память о прежних временах, — повторил он тихо.
— И за него, — прошептала я, боясь произнести его имя.
Доменико кивнул головой, и луч солнца блеснул в его волосах, таких же густых
и светлых, как у Эмилиано.
— Это случилось здесь? — поколебавшись, спросила я.
И снова Доменико ограничился лишь кивком. Но я почувствовала, что он хотел
рассказать о том страшном событии, которому стал свидетелем пять лет тому
назад, и задала следующий вопрос:
— Как это произошло?
Кое-какие подробности, относящиеся к официальной версии его смерти, сообщила
мне тогда Лола Монтальдо во время нашего телефонного разговора.
Смерть брата, — злорадно заявила она тогда, — пресекает все твои
попытки войти в нашу семью
. Только это ее беспокоило, и она испытывала
удовольствие от победы, которую в другое время и не мечтала так легко
одержать.
— Он в самом деле был пьян? — продолжала спрашивать я Доменико.
— Никто никогда не видел его пьяным, — покачал головой
бармен. — Даже вы, я думаю, — заметил он.
Это была правда. Сколько бы Эмилиано ни выпил, я никогда не видела, чтобы он
потерял ясность ума.
— Я думаю, синьорина Аризи, что Эмилиано Монтальдо никогда не был так
трезв, как в ту ночь, — уточнил он и добавил после паузы: — Его
последние слова были о вас.
Этого я не знала. Я жадно смотрела на него в ожидании других подробностей.
— Сначала он рассказал мне странную историю, — задумчиво сказал
Доменико. — Рассказывал он ее, улыбаясь, как обычно. Потом, прежде чем
достать пистолет, сказал:
Моя болезненная чувствительность — это обман.
Нежность Арлет — это обман
. В его глазах было столько грусти, —
закончил молодой человек.
— Он лгал, — тихо заметила я. — Никогда я не была нежна,
особенно с ним.
Ужасно, но Эмилиано так и не узнал о моей беременности. Мы виделись с ним за
день до его самоубийства, но в спешке: я собиралась в Испанию. Я
предполагала рассказать ему о том, что жду ребенка, в следующий раз, при
более удобном случае. Если бы он знал о том, что скоро станет отцом,
возможно, все было бы по-другому. А может, и нет. Сколько безумия и сколько
разумного было в этом самоубийстве? Кто знает, стал бы или нет он хорошим
отцом для Эми — так я назвала нашу девочку.
— Доменико, вы верите в судьбу? — спросила я его, допив бокал.
— Это трудный вопрос, — отшутился он. — Кто-то сказал, что
наша судьба похожа на нас самих.
— Да. Судьба так или иначе вынуждает тебя следовать за ней, —
согласилась я.
Вера в существование неотвратимой силы, которая управляет каждым нашим
движением, упрощала мне жизнь. Значительно тяжелее было сознавать, что
судьба пишется в тот момент, когда свершится, и не на миг раньше.
— Наверное, в книге судьбы было записано, что это произойдет
здесь, — сказал Доменико, — на этом самом месте, где вы теперь
сидите.
Я замерла, не в силах пошевелиться. Только рука, которая еще держала бокал,
ощутимо дрожала.
— Прошло уже много времени, — продолжал он, качая головой.
— Что еще вы помните? — проговорила я, подавив волнение.
— Выстрел. Сухой щелчок, даже не очень громкий. От пули образовалась
маленькая ранка в правом виске. Но умер он сразу: опустил голову, словно
обессилевший человек, и как будто мгновенно заснул.
Газеты представили смерть Эмилиано как несчастный случай, который произошел
в результате неаккуратного обращения с оружием.
— Спасибо за шампанское, — прошептала я, поставив бокал на стол.
Бар заполнился участниками конгресса, оживленно обсуждавшими что-то. Они
оторвали меня от моих мыслей, нарушили хрупкую нить воспоминаний. Я
поднялась и попрощалась с Доменико, который занялся новыми посетителями.
Слегка заплетающимися ногами я добралась до холла. Коктейль из шампанского,
от которого я отвыкла за эти годы, ударил мне в голову.
— Есть заказ на имя Аризи? — спросила я у портье.
Он забегал пальцами по клавишам компьютера.
— Конечно, синьора Аризи, — услужливо подтвердил он. — У
синьоры есть багаж?
— В багажнике моей машины, на стоянке.
Он позвал рассыльного.
— Проводи синьору, — приказал портье, протягивая юноше ключ.
Я механически последовала за ним, стараясь отогнать оживающие воспоминания.
Рассыльный отпер дверь ключом, и я вошла в просторную гостиную с обивкой из
бледно-голубой ткани, огляделась вокруг и не поверила своим глазам. Я сразу
же узнала тот номер, который мы с Эмилиано занимали, когда жили в
Гранд-
Отеле
. Стеклянные двери, выходившие на террасу, были прикрыты. Утренний
воздух нес дыхание близкого лета. Шелковые занавески цвета слоновой кости
были собраны маленькими струящимися волнами. На столике стояли свежие цветы:
белые розы вперемешку с амариллисами и георгинами, — цветы, которые
Эмилиано всегда выбирал для меня. Рядом была записка:
Добро пожаловать.
Дирекция
. Но это банально-вежливое послание не успокоило меня. Я вошла в
спальню, которую не видела много лет. Здесь на столике стояли другие цветы,
а на кровати лежала моя белая рубашка — с длинными рукавами, с рюшами по
вороту, с манжетами и кружевными прошивками спереди.
Голова моя кружилась, ноги дрожали. Эта невероятная, точная до деталей
реконструкция прошлого уничтожала время, разом перечеркивая последние пять
лет. Мне казалось, что вот-вот войдет Эмилиано и заключит меня в объятия.
— Синьоре плохо? — участливо спросил рассыльный, видя, что я
побледнела.
— Нет, спасибо. Все в порядке, — успокоила я его.
Молодой человек поклонился и вышел.
Я знала, что кое-что из белья и одежды осталось в
Гранд-Отеле
, ведь
Эмилиано снимал номер на целый год. Мы оставляли здесь наши вещи, потому что
он терпеть не мог путешествовать с багажом. После его смерти я получила
письмо от дирекции гостиницы, в котором меня просили разрешить отправку в
Милан моих личных вещей. Но я так и не ответила на это письмо, не желая
встречаться с прошлым, которое всеми силами старалась тогда забыть.
Я присела на кровать и только тут заметила на ночном столике золотую булавку
для галстука. Это была обычная тонкая булавка с двумя выгравированными
буквами ЭМ, в головку которой был вделан крохотный бриллиант.
Булавка принадлежала Эдисону Монтальдо, основателю издательского дома, отцу
Эмилиано. Он подарил ее сыну, когда тот получил диплом, — инициалы у
них совпадали.
Поскупился
, — шутил Эмилиано. Но в действительности он очень дорожил
этой вещью, которой приписывал почти магическую силу, и не расставался с
ней. Теперь она лежала на ночном столике, словно ждала, когда хозяин снова
возьмет ее в руки.
У меня голова шла кругом. Я приехала в Римини для скучной профессиональной
работы, а оказалась здесь пленницей прошлого.
Я подняла трубку и вызвала коммутатор.
— Соедините меня с директором, — попрос
...Закладка в соц.сетях
