Жанр: Любовные романы
Черный лебедь
...о Анна даже не повернула головы.
По пушистому бухарскому ковру она прошла в гостиную, рукой дотронулась до
великолепной стильной мебели, которой была обставлена комната, скользнула
взглядом по полотнам Фаттори, Фонтана, Кампильи, развешанным по стенам. В
этом доме все было куплено для нее Эдисоном Монтальдо.
Когда она приехала в Милан два года назад, то в чемодане ее не было ничего,
кроме рукописи ее первого романа. Но юность и красота помогли ей выбраться
из нищеты и безвестности. Ее роман был свеж, а облик располагающ и
обольстителен — такое сочетание, помноженное на деловую хватку, не могло не
принести ей успех. Литературный дебют при поддержке Эдисона Монтальдо ей с
блеском удался. А сам великий издатель сумел без особого труда завоевать ее,
ведь это было именно то, чего она сама хотела.
В относительно короткий срок Анна получила даже больше того, что надеялась
получить. И вот теперь она готова была отказаться от всего и снова начать с
нуля. Она никогда не любила Эдисона Монтальдо, как, впрочем, не любила
никого. Лишь в отроческие годы она единственный раз была влюблена, да и то в
незнакомца.
Когда отец бывал слишком пьян, чтобы заниматься своим делом, она заменяла
его у железнодорожного шлагбаума. Ей нравилась эта работа. Пассажирские
составы, которые с грохотом мчались мимо, волновали ее и всякий раз вызывали
неодолимое желание уехать. Анна была убеждена, что где-то там, в иных краях,
есть чудесные миры, которые ждут, чтобы их открыли. С жадностью глядела она
сквозь окна вагонов первого класса на элегантных мужчин и женщин, которые о
чем-то разговаривали, читали книги или обедали в вагоне-ресторане. Один
только алый бархат купе уже приводил ее в трепет, и путешествовать среди
такой роскоши было самым страстным ее желанием.
И вот однажды ясным летним утром какой-то светловолосый юноша, почти
подросток, высунулся в окно и с улыбкой бросил ей розу. Он еще что-то
крикнул, но стук колес заглушил его слова. Девочка схватила розу и сжала ее
в руке, точно боясь упустить вместе с ней свое счастье. Она смотрела на
поезд, исчезавший за поворотом, забыв обо всем, забыв даже поднять шлагбаум,
пока дожидавшиеся на переезде небритый возчик и мотоциклист в черных очках
своими криками не напомнили ей об этом.
Долго хранила Анна в памяти и в сердце лицо этого парня, то легкое движение,
которым он бросил цветок, его непонятный, манящий голос. И долго потом
всматривалась в лица глазеющих в окна пассажиров, мелькающих перед нею на
переезде день за днем, но так больше его никогда и не увидела, словно все
это только пригрезилось ей. Лишь несколько лепестков розы, засушенной среди
книжных страниц, — вот все, что осталось от той единственной настоящей
любви, которая была в ее жизни.
Когда Анна укладывала свои вещи в чемодан, телефон зазвонил второй раз. Она
знала, что это Эдисон, но не хотела разговаривать с ним. Открыв маленький
сейф, который скрывался в стене за рисунком Савинио, Анна достала
драгоценности, подаренные Монтальдо, и уложила их в чемодан вместе с
рукописью последнего романа. Затем она бросила последний взгляд на кровать,
в которой позволяла Эдисону любить себя, и вышла из спальни.
В прихожей она подождала, пока телефон смолкнет, и вызвала такси.
Возбужденная сильным запахом духов и сборами хозяйки, Бижо носилась по
комнатам и скулила, так что Анне нелегко было надеть на нее ошейник. Наконец
ей это удалось, и, ведя на поводке свою собачку, она навсегда ушла из этого
дома.
Привратник, увидев ее с чемоданом, бросился ей навстречу, чтобы помочь.
— Синьорина уезжает? — спросил он.
— Да, Оттавио, — ответила Анна. — Такси уже ждет меня. Отдай
ключи от квартиры командору, когда он придет. А это тебе, — добавила
она и протянула ему десять лир серебром.
Привратник поблагодарил ее широкой улыбкой, почтительно поклонился и долго
смотрел вслед укатившей машине, пораженный столь решительным поступком
синьорины.
Пока они добирались до виале Пьяве, водитель успел рассказать ей во всех
подробностях историю о том, как один его друг, хороший парень, но еще
неопытный зубной техник, удалял ему зуб. Его рассказ развеселил Анну и
немного отвлек от мрачных мыслей.
Над городом безмятежно сияло солнце. Италия вступила в войну, но в этот
жаркий июньский полдень все казалось еще спокойным и мирным. Анна подумала,
что этот день похож на нее. Она тоже вела войну с жизнью, но, глядя на нее,
никто бы не догадался об этом.
Остановив такси перед небольшим, но солидным особнячком девятнадцатого века,
Анна расплатилась с шофером. Вестибюль встретил ее мягкой полутьмой,
пахнущей старым деревом и мастикой. Консьерж дремал на стуле за стеклами
своей привратницкой и не заметил, что перед ним прошла молодая женщина с
собачкой на поводке и с чемоданом.
Анна поднялась на третий этаж и позвонила в квартиру с блестящей медной
табличкой
Пьер-Джорджо Комотти
. Вскоре послышался скрежет замка, и дверь
открылась. Хозяин дома, в рубашке и жилете, с потушенной трубкой в зубах,
встретил ее с непринужденной улыбкой светского человека, который никогда
ничему не удивляется. Это был стройный красивый мужчина, немного похожий на
Кларка Гейбла. Он сам сознавал это сходство и делал все, чтобы подчеркнуть
его.
— Женщина, собака и чемодан, — задумчиво пробормотал он. —
Что бы это значило? Впрочем, если это шарада — я знаю решение.
— Какое? — спросила Анна, не двигаясь.
— Название твоего нового романа, — улыбаясь ответил он.
— Увы, на этот раз интуиция тебя подвела.
— Дашь мне еще попытку? — с улыбкой попросил Пьер-Джорджо.
— Разумеется, — кивнула Анна.
— Женщина и собака ищут приют, — сказал мужчина и широко распахнул
перед ней дверь.
— На этот раз в точку! — воскликнула она. — Я прошу твоего
гостеприимства на время, хотя не знаю еще, на какое.
— Входи, дорогая. Добро пожаловать. Мой дом — твой дом!
Пожилой слуга появился за спиной хозяина дома. Несвоевременное появление
Анны, похоже, прервало его послеобеденный отдых.
— Саверио, — сказал Комотти, — синьорина Анна Гризи поживет у
нас некоторое время.
Саверио приветливо улыбнулся. Этот высокий, худой мужчина импонировал Анне
своей любезностью и скромностью.
— Добро пожаловать, синьорина, — сказал он, взяв у нее
чемодан. — Комната для гостей к вашим услугам.
— И принеси нам в гостиную кофе, — распорядился Пьер-Джорджо.
Просторная комната была обставлена элегантно и со вкусом. Мягкая мебель с
бархатной обивкой, низкие столики, заваленные книгами и журналами, большие
фарфоровые кашпо, в которых росли пальмы с широкими блестящими листьями,
придавали гостиной уют.
— Если есть желание, ты можешь открыть свое сердце старому
другу, — сказал Комотти, заново раскуривая свою трубку.
— Я порвала с Монтальдо. Вот и все, — призналась Анна, стараясь
преуменьшить значение случившегося, но невольный вздох, который вырвался из
груди, все же выдал ее.
— Фиаско! — воскликнул тот, разражаясь смехом. — Но если я
достаточно хорошо его знаю, не думаю, что он это примет так легко. —
Комотти старался казаться веселым, но у него это получилось не очень
искренне.
— О, да! — сказала Анна. — Он принадлежит к тем людям,
которые легко бросают сами, но не любят, чтобы так же поступали с ними. Но,
думаю, он не слишком долго останется один.
— Возможно, — согласился Пьер-Джорджо, вспомнив кое-какие недавние
слухи относительно новой хорошенькой секретарши Монтальдо.
Издатель вроде бы обронил при ком-то:
Она моложе и свежее, чем Гризи, а
стоить будет мне намного дешевле
. — Но раз ты так решила, у тебя были
веские причины, — поспешил он успокоить свою гостью.
Анна опустила взгляд, как будто ее заинтересовал изящный узор на старинном, немного выцветшем ковре.
— У нас война, а я усложняю жизнь какими-то глупыми личными
проблемами, — вздохнула она.
— Ты отважная девушка, — сказал Пьер-Джорджо и погладил ее по
руке.
— Просто я предпочитаю неизвестное будущее унизительному
настоящему, — возразила она.
— Говоря банально, не хлебом единым жив человек.
— Однако и без хлеба не проживешь, — заметила она.
— Это разговор, который недостоин нас, — Пьер-Джорджо разразился
смехом. — Не забывай, что ты — писательница, а я — журналист.
— Вот именно, — иронически отпарировала она. — Чего можно
ожидать от двух представителей таких несерьезных профессий?
Бижо, которая лежала свернувшись у ног Анны, резко вскочила, когда Саверио вошел, чтобы подать кофе.
— Моя собачка проголодалась, — сказала Анна.
— Если принцесса соблаговолит последовать за мной на кухню, я смогу
предложить и ей кое-что.
Саверио взял поводок Бижо, и та, довольно завиляв хвостом, двинулась за ним.
Но за мгновение до того, как за ними закрылась дверь, Анна увидела молодого
человека, промелькнувшего в коридоре как тень.
— Там кто-то есть, — вырвалось у нее.
Красивое аристократическое лицо Пьер-Джорджо вспыхнуло румянцем.
— Успокойся, это не вор, — сдержанно сказал он. — Это всего
лишь мой друг.
В его печальном взгляде Анна прочла глубокую боль. Она поняла, что невольно
проникла в тайну, которая касалась интимной жизни Пьер-Джорджо. В первый раз
Анна с сочувствием посмотрела на этого любезного и аристократического
человека, который так деликатно ухаживал за ней и предлагал ей дружбу без
всяких условий.
— Мне никогда не избавиться от моего вульгарного плебейского
воспитания, — вставая, извинилась она. — Нельзя ни с того ни с
сего врываться в дом друга и нарушать его покой. Прости меня. — Анна в
самом деле была очень огорчена.
Он улыбнулся и тоже встал, чтобы обнять ее и удержать.
— Возможно, ты пришла как раз в нужный момент, — сказал он. —
Возможно, мне как раз нужна дружеская поддержка, чтобы вынести то, что
временами становится невыносимым. Я знаю, что могу рассчитывать на твою
привязанность и скромность. Поэтому не уходи. Во всяком случае, до тех пор,
пока не найдешь для себя какой-то выход. А ты его найдешь. Ведь твоя
проблема из тех, которые все-таки решаются. А моя — нет.
Глава 3
Проснувшись на рассвете, Эстер и Полиссена оставили спящих детей на
попечение Анджелины и няни, а сами отправились в лес. Джильда, повариха,
планировала сегодня на обед кролика по-охотничьи с грибами, и они вызвались
принести полную корзину.
Ночью прошел дождь, и в лесу приятно пахло сыростью. Эстер с наслаждением
вдыхала лесные ароматы, слушала пение птиц. Она любила утро. По утрам она
была полна энергии, и боль в сердце не беспокоила ее. Но ближе к вечеру силы
обычно оставляли ее, вялость и оцепенение овладевали телом.
Чтобы не скучать, Эстер привлекла к этому походу и Полиссену, к которой
относилась с нежностью старшей сестры, хоть и была моложе ее на восемь лет.
На обеих были короткие шерстяные брюки, цветные гольфы и туфли на толстой
подошве, которые утопали во влажной густой траве. В то время как глаза их
искали добычу, Полиссена без устали повествовала о своих мечтах, о любовных
радостях и горестях. Полиссена была приятной собеседницей, и слова у нее
текли беспрерывно, не требуя ответных реплик. Конечно, она в любой момент
готова была ответить на вопрос или уточнить обстоятельства, но в этом не
было необходимости.
— А тебе не кажется, что все это похоже на приключения из
романа? — спрашивала Полиссена, подняв на нее внимательные карие
глаза. — Начало завлекательное, а конец, который, надеюсь, окажется
счастливым, я словно бы еще не нашла.
— Рано или поздно ты его найдешь, — постаралась утешить ее Эстер.
— А ты думаешь, Эдисон мне сочувствует? — пожаловалась Полиссена,
размышляя, съедобен ли найденный под кустом гриб. — Но я все-таки
женщина. И если любовь — это сладкий пирог, то и я имею право на свой кусок.
Эстер улыбнулась сравнению, придуманному Полиссеной.
— Будет у тебя твой кусок, — сказала она уверенно. — И все-
таки было бы лучше, если б ты не так явно проявляла интерес к мужчинам. А то
стоит тебе лишь увидеть одного из них, как ты бросаешься на него, словно он
— единственный представитель мужского пола на свете. А мужчины — пугливый
народ и не любят этого.
Полиссену развеселили слова и мимика невестки. Женщины вышли на тропинку и
уселись на стволе поваленного дерева.
— Знаешь что, Эстер? — Полиссена была неутомима, когда молола
языком. — Когда я была девочкой, мои родители спросили меня, какой
подарок я хочу к Рождеству. И я ответила: коробку муженьков, — такая
была глупая. Малышка, а уже мечтала о муже и детях. — Губы ее задрожали
при мысли, что она прожила почти сорок лет без любви, без сердечных
воспоминаний и уже почти без надежды на обретение этого счастья.
— Так я и осталась одинокой, несчастной старой девой, — сказала
она, и глаза ее наполнились слезами. — Я, которая умирает от желания
носить обручальное кольцо на пальце и сменить свою фамилию на фамилию
мужа!..
— Но не надо забывать и об унижениях, тревогах и заботах, —
попыталась отрезвить ее Эстер. — Бог пожалел тебя и захотел, чтобы ты
избежала горестей более тяжких, чем одиночество.
Полиссена вытерла глаза и покачала головой.
— Ты говоришь о своем браке и валишь все в одну кучу, — заметила
она. — Я бы никогда не хотела иметь такого мужа, как Эдисон. Мой муж
должен быть нежен, — добавила она, и бледный румянец залил ее
щеки, — внимателен и верен. И горе ему, если он не будет таким, —
заявила она, повышая голос и грозя гипотетическому супругу пальцем.
Детская наивная горячность, с которой она впадала в свои фантазии, не
смягчала резкости ее суждения об Эдисоне.
— Мне бы твою мудрость, когда я выходила замуж. Но я могла рассчитывать
в тот момент лишь на свою неопытность, — с иронией заметила Эстер.
— Прости меня, — искренне огорчилась Полиссена. — Всегда я
так — не знаю меры в словах. У меня ведь язык без костей. Конечно, я не
должна злословить о своем брате. Но он такой... — Она замялась. —
Такой...
— Да, он такой, — согласилась Эстер. — И это ни для кого не
секрет. А теперь пошли быстрее домой, иначе у Джильды не будет грибов для
обеда.
Солнечные лучи золотыми бликами проникали сквозь листву и оживляли лесную
тропинку, по которой шли Эстер и Полиссена. Вдруг какая-то птица зашуршала в
кустах, и обе женщины испуганно замерли.
Полиссена, которая с детской легкостью уже забыла о своем неуместном
вмешательстве в семейные дела Эстер, воспользовалась остановкой, чтобы
выпустить еще одну стрелу в адрес брата.
— Эта писака Гризи ни с того ни с сего бросила твоего мужа.
В конце концов эта новость не должна, кажется, огорчить Эстер
, —
подумала Полиссена.
— И кто же его новая фаворитка? — спросила Эстер, которая
прекрасно знала, что ее муж не проживет и дня без любовницы.
— Секретарша. Некая Джемма. Она дочь Астори, рассыльного со второго
этажа.
— Что она собой представляет? — равнодушно поинтересовалась Эстер,
как будто это вовсе ее не касалось.
— Двадцать лет. Хорошенькая. Вульгарная и хитрая, — в телеграфном
стиле сообщила Полиссена. — Она ему еще наделает хлопот.
— Как тебе удается всегда быть в курсе личных дел твоего брата? —
спросила Эстер. — Живешь здесь, со мной, далеко от света и умудряешься
все знать про Эдисона. — Ревность была ей незнакома, и сообщения о
супружеских изменах мужа она выслушивала так, словно ей говорили о
постороннем человеке.
— У меня свои осведомители, — с таинственным видом сообщила
золовка.
Осведомителями — Эстер это знала — были несколько сотрудников издательства,
с которыми Полиссена часами болтала по телефону. А все сплетни быстро
распространялись в коридорах издательства
Монтальдо
. Постельные истории
Эдисона почти не затрагивали жену, но вызывали повышенный интерес и
возбуждение у Полиссены, очень чувствительной к его альковным и сердечным
делам.
— Ты говоришь, что Гризи сама бросила его? — переспросила
Эстер. — Я правильно поняла? — Если эта провинциальная девчонка
отказалась от курицы с золотыми яйцами, значит, она не простая штучка, а
содержанка высокого класса.
— То-то и оно, — с удовольствием подтвердила Полиссена. —
Бросила и балаган, и кукол. Ушла, оставив все.
— Дом, наряды, деньги, драгоценности? — допытывалась Эстер.
— Не знаю, как насчет денег и драгоценностей, но квартиру вместе со
всей обстановкой оставила. — Полиссена говорила о Гризи уже с
восхищением, как о какой-то героине романа, а не о любовнице брата. — В
такой момент — ведь война разгорается — нужна немалая смелость, чтобы
принять подобное решение. Ты не находишь?
— Скорее всего, она нашла другого покровителя, — иронически
заметила Эстер. — Такого, который способен заменить Эдисона даже и в
смысле, скажем так, сентиментальном?
— Это интересно. Надо выяснить, — озадаченно пробормотала золовка,
сбитая с толку таким замечанием.
— Как бы то ни было, ты права. Чтобы бросить такого влиятельного
мужчину, как Эдисон, нужна смелость, — согласилась Эстер, которая тоже
почувствовала некую симпатию к Анне Гризи. — А Эдисон? Как он все это
переварил? — полюбопытствовала она.
— Очень плохо, — заявила Полиссена.
— С его мстительностью можно всего было ожидать.
— Думаю, он объявил ей войну. Эдисон даже вынудил Пьер-Джорджо Комотти,
редактора
Новеченто
, вычеркнуть ее из списка сотрудников.
— И Комотти его послушался? — засомневалась Эстер.
Она знала Пьер-Джорджо и уважала его за прямоту характера и честность.
— Комотти подал в отставку.
— Эдисон ее принял?
— Мне кажется, да, — пожала плечами Полиссена.
— Это судьба всех отставок, — кивнула Эстер, решив позвонить
Комотти и в деликатной форме узнать, не сможет ли она чем-нибудь помочь ему.
В противоположность Эдисону, который относился к своим сотрудникам сугубо
прагматически, у нее складывались дружеские отношения с некоторыми из них.
Пьер-Джорджо был ее другом.
На тенистой аллейке парка они встретили няню, которая гуляла с Лолой. Эстер
заглянула в коляску: девочка спокойно спала. Малышка хорошо росла. Лицо Лолы
было розовым, словно персик. Эстер нежно коснулась губами лобика дочери.
— А где дети? — спросила она няню, удивленная тишиной, царившей в
парке.
— Анджелина увела их на озеро, — ответила та. — Эмилиано
захотел порыбачить, а остальные присоединились к нему.
— Будь любезна, — обратилась Эстер к Полиссене, — посмотри,
что они там делают.
Эстер мужественно противостояла своему недугу, но, когда дело касалось
детей, ей всюду мерещились болезни, травмы и прочие опасности,
подстерегающие их на каждом шагу. Никакая предосторожность не казалась ей
излишней, никакой присмотр достаточным.
— А об обеде я позабочусь сама, — добавила она, забирая у нее
корзинку с грибами.
Полиссена направилась по тропинке к озеру, а Эстеp зашагала к вилле. Хотя
она ходила по лесу не так уж долго, усталость давала себя почувствовать.
Войдя в дом со служебного входа, она остановилась в небольшом коридоре,
чтобы перевести дух, и посмотрела на себя в зеркало, которое висело на стене
в резной раме. Лицо было бледным, губы казались бесцветными, под глазами
легли легкие тени.
— Бедное мое сердце, — сказала Эстер, ободряюще улыбнувшись себе.
Она провела пальцем по губам, чтобы хоть немного вернуть им яркость, но губы
по-прежнему оставались бледны.
А если ее сердце вообще перестанет биться? Эта перспектива — увы, вполне
реальная — вызывала у нее противоречивые чувства: с одной стороны, ей
хотелось положиться на судьбу — и будь что будет, а с другой — хотелось
жить, чтобы как можно дольше сопровождать детей на их жизненном пути.
Жалобные всхлипывания прервали ее мысли. Она приоткрыла кухонную дверь и
увидела Джильду, которая безутешно плакала, закрыв лицо руками. Эстер
поставила корзины с грибами на стол и подошла к ней.
— Что случилось, Джильда? — участливо спросила она.
Джильда попыталась прикрыть передником письмо, лежащее на коленях, и вытерла
платком залитое слезами лицо.
— Ничего, синьора, — неуклюже оправдывалась она, встав со стула в знак уважения к хозяйке.
— Никто не плачет просто так, — заметила Эстер, садясь за стол и
жестом приглашая повариху сделать то же самое.
— Извините меня, синьора, — ответила та. — Наверное,
настроение плохое, тоска нашла. Извините, пожалуйста, — смущенно
повторила она. — Уже десять, а я еще и не начинала готовить, —
спохватилась она.
— Ты получила письмо из дому? Плохие вести? Разве не так? —
настаивала Эстер в надежде чем-то помочь ей.
Повариха подняла на нее глаза, покрасневшие от слез.
— Дело идет о ребенке, — призналась она.
У Джильды был сын от Эдисона. Малышу исполнилось четыре года, и он жил с ее
родителями в Борго Сан-Доннино, недалеко от Модены.
— Мама пишет, что у него высокая температура. Есть подозрение, что это
полиомиелит. Но я в это не верю, — вздохнула она. — Ведь Фабрицио
всегда носил на шее мешочек с камфарой против полиомиелита.
Эстер не стала опровергать наивные представления Джильды, но рассердилась на ее рабскую пассивность.
— Боже мой! — воскликнула она. — И ты собираешься сейчас
заниматься нашим обедом? Иди переоденься, Джильда, — приказала она,
резко вставая. — Микеле отвезет тебя в Борго Сан-Доннино. Твое место
рядом с сыном. Твоя любовь поможет ему выздороветь. И ты больше никогда не
покинешь его.
— Синьора меня увольняет? — встревожилась женщина.
— Джильда, Джильда, ну как ты можешь так думать? — успокоила ее
хозяйка. — Ты привезешь своего ребенка сюда, и он будет жить с нами. И
знаешь, что я тебе скажу? Я тоже поеду с тобой.
Джильда снова разрыдалась.
— Пусть бог благословит вас, синьора! — пробормотала она сквозь
слезы.
— Иди собирайся, — повторила Эстер и вышла из кухни.
В кабинете мужа она набрала его телефон и без обиняков заявила Эдисону:
— Твой сын сильно болен, возможно, у него полиомиелит.
Эдисон молчал на другом конце провода.
— Джанни или Эмилиано? — после паузы спросил он.
— Фабрицио, — уточнила Эстер. — Я еду в Модену вместе с
Джильдой. Если малыш выживет, мы привезем его, и он будет жить с нами. А
пока я доверяю тебе наших детей, — закончила она и повесила трубку.
Эмилиано был страстным читателем. Несмотря на то, что ему было всего
одиннадцать лет, он читал все, что попадало под руку, но больше всего любил
романы.
Эстер застала мальчика в отцовском кабинете, где он важно восседал в большом
кожаном кресле со стопкой рукописей на коленях и грудой других папок,
которые были навалены у его ног на полу. В руках у него был последний роман
Анны Гризи, который Эмилиано нашел на письменном столе. Он так погрузился в
чтение, что не чувствовал холода и не замечал присутствия матери, которая
смотрела на него через приоткрытую дверь.
Была середина июля, но температура в эти дни была намного ниже обычной. Уж
...Закладка в соц.сетях
