Жанр: Любовные романы
Унесенные ветром Том 1
...но уже
находилось в руках портного, Который, подгоняемый Мелани, должен был
закончить мундир к утру первого дня рождества. Скарлетт не пожалела бы
никаких денег еще на один кусок материи, чтобы форма была полной, но в
Атланте раздобыть что-либо подобное было невозможно.
Скарлетт тоже приготовила рождественский подарок для Эшли, но великолепие
мундира затмевало его, делая просто жалким. Это был небольшой фланелевый
мешочек с принадлежностями для починки обмундирования — двумя катушками
ниток, маленькими ножницами и пачкой драгоценных иголок, привезенной Реттом
из Нассау; к этому она присоединила три льняных носовых платка, полученных
из того же источника. Но ей хотелось подарить Эшли что-нибудь более
интимное, что-нибудь из таких вещей, какие только жены дарят мужьям:
рубашку, перчатки, шляпу. Особенно шляпу. Это маленькое плоское кепи
выглядело так нелепо у него на голове! Кепи вообще не нравились Скарлетт.
Правда, Несокрушимый Джексон вместо широкополой шляпы тоже носил кепи, но от
этого они не становились элегантней. Однако в Атланте продавались грубые
войлочные шляпы, а они выглядели еще более нелепочем кепи.
Мысль о шляпах заставила Скарлетт вспомнить про Ретта Батлера. Вот у кого
много шляп: широкополые летние, высокие касторовые для торжественных
случаев, маленькие охотничьи шапочки и фетровые шляпы с широкими, мягкими
полями — светло-коричневые, черные, голубые. На что ему столько шляп? А ее
драгоценный Эшли ездит под дождем в этом своем кепи, и капли стекают ему за
воротник!
Я выпрошу у Ретта его новую черную фетровую шляпу, — решила
она. — Обошью ее по краям серой лентой, вышью на тулье инициалы Эшли, и
получится очень красиво
.
Она задумалась на минуту. Это будет не так просто — выпросить у Ретта шляпу
без всяких объяснений. Но не может же она сказать ему, что шляпа нужна ей
для Эшли. Он поднимет брови с этим своим мерзким выражением, которое
появляется у него на лице, стоит ей только упомянуть имя Эшли, и почти
наверняка откажется выполнить ее просьбу. Не беда, она придумает какую-
нибудь жалостливую историю про раненого из госпиталя, оставшегося без шляпы,
а Ретту совсем не обязательно знать правду.
Весь день она использовала всевозможные уловки, чтобы улучить минуту и
побыть с Эшли наедине, но Мелани не оставляла его ни на мгновение, да и
Милочка и Индия ходили за ним по пятам по всему дому, и их бесцветные глаза
под бесцветными ресницами сияли от счастья. Даже сам Джон Уилкс, явно
гордившийся сыном, был лишен возможности спокойно потолковать с ним с глазу
на глаз.
Все это продолжалось и за ужином, когда Эшли буквально засыпали вопросами о
войне. О войне! Кому это интересно? Скарлетт казалось, что и Эшли самому не
хотелось углубляться в эту тему. Он говорил много, оживленно, часто смеялся
и полностью завладел вниманием всех присутствующих, чего, как помнилось
Скарлетт, никогда прежде не делал, но вместе с тем рассказывал о войне мало
и скупо. Он шутил, вспоминая забавные истории про своих товарищей,
посмеивался над маскировками, с юмором описывал длинные переходы под дождем,
с пустым желудком и очень живо изобразил, как выглядел генерал Ли, когда он,
после поражения при Геттисберге, появился перед ними на коне и вопросил:
Вы
все из Джорджии, джентльмены? Ну, без вас, джорджианцы, нам не преуспеть!
У
Скарлетт мелькнула мысль, что Эшли так лихорадочно все говорит и говорит
только для того, чтобы помешать задавать ему вопросы, на которые он не хочет
отвечать. Когда она замечала, как он опускает глаза или отводит их в сторону
под пристальным, встревоженным взглядом отца, в ее сердце тоже закрадывалась
неясная тревога: почему Эшли такой, что у него на душе? Но эта Тревога тут
же рассеивалась, ибо Скарлетт была слишком переполнена радостью и страстным
желанием остаться с Эшли вдвоем.
Однако радость эта начала меркнуть, и Скарлетт почувствовала холодок в душе,
когда все, собравшиеся в кружок у камина, стали понемногу зевать, и мистер
Уилкс с дочерьми отбыл в гостиницу, а Эшли и Мелани, мисс Питтипэт и
Скарлетт, предводительствуемые дядюшкой Питером со свечой в руке, поднялись
по лестнице наверх. До этой минуты Скарлетт казалось, что Эшли принадлежит
ей, только ей, хотя им и не удалось перемолвиться ни словом наедине. Но
когда они остановились, прощаясь, на галерее в холле, Скарлетт заметила, как
Мелани вдруг вся залилась краской и у нее задрожали руки, словно от волнения
или испуга, как она смущенно опустила глаза, а лицо ее сияло. Она так и не
подняла глаз, когда Эшли уже распахнул перед ней дверь спальни, —
только быстро скользнула внутрь. Эшли торопливо пожелал всем спокойной ночи
и скрылся, не поглядев на Скарлетт.
Дверь за ними захлопнулась, а Скарлетт все еще стояла в оцепенении, и ее
внезапно охватило чувство безысходности. Эшли больше не принадлежал ей.
Теперь он принадлежит Мелани. И пока Мелани жива, он будет удаляться с ней в
спальню и дверь за ними будет захлопываться, отъединяя их от всего мира.
И вот уже подошло время Эшли возвращаться назад в Виргинию — к долгим
походам по раскисшим дорогам, к привалам на тощий желудок на снегу, к
страданиям, лишениям и опасностям, — туда, где его стройное тело, его
гордая белокурая голова в любое мгновение могли быть уничтожены, растоптаны,
как букашки под чьей-то небрежной стопой. Неделя призрачного, мерцающего
счастья, каждый час которой был прекрасен и наполнен до краев, осталась
позади.
Они пролетели быстро, эти дни, напоенные ароматом сосновых веток и
рождественской елки, в трепетном свете елочных свечей, в сверкании блесток и
мишуры, — пролетели как во сне, где каждая минута жизни равна одному
сердцебиению. В эти головокружительные дни радость сплеталась с болью, и
Скарлетт жадно старалась не упустить ни единого мгновения, чтобы потом,
когда Эшли уже не будет с нею, из месяца в месяц перебирать их в памяти,
черпая в них утешение, снова и снова вспоминать каждую мелочь: пение, смех,
танцы, какие-то маленькие услуги, оказанные ею Эшли, его желания,
предвосхищенные ею, улыбки в ответ на его улыбки, молчание, когда он
говорит, а она следит за ним глазами, чтобы каждая линия его стройного тела;
каждое движение бровей, каждая складка в углах губ неизгладимо запечатлелись
в памяти: ведь неделя проносится так быстро, а война длится целую вечность.
Скарлетт сидела на диване в гостиной, держа в руках свой прощальный подарок
и жарко молясь богу, чтобы Эшли, распростившись с Мелани, спустился вниз
один и небеса послали бы ей наконец хоть несколько мгновений с ним наедине.
Она напряженно ловила каждый доносившийся из верхних комнат звук, но дом был
странно тих, и в этой тишине она слышала только свое громкое прерывистое
дыхание. Тетушка Питти плакала, уткнувшись в подушку у себя в спальне:
полчаса назад Эшли заходил к ней попрощаться. Из спальни Мелани сквозь
плотно притворенную дверь не доносилось ни плача, ни приглушенных голосов.
Скарлетт казалось, что Эшли скрылся за этой дверью бог весть как давно, и
горечь переполняла ее сердце, оттого что он так долго прощается с женой,
когда мгновения летят неудержимо и так краток срок, остававшийся до его
отъезда.
Она старалась вспомнить то, что готовилась сказать ему всю эту неделю. Но ей
так и не удалось улучить минуту, чтобы перемолвиться с Ним словом наедине, и
она понимала, что теперь, вероятно, такого случая уже не представится.
Многое звучало так глупо в ее собственных ушах:
Вы будете себя беречь,
Эшли, обещаете?
,
Смотрите не промочите ноги. Схватить простуду так легко
,
Не забывайте обвертываться газетами под рубашкой, чтоб не продуло
. Но были
ведь и другие, куда более важные слова, которые она хотела ему сказать и
которые хотела от него услышать или хотя бы прочесть в его глазах, если он
их не произнесет.
Так много нужно сказать, а время истекает! И даже оставшиеся несколько минут
будут украдены у нее, если Мелани пойдет проводить его до дверей и потом до
экипажа. А ведь минула целая неделя, и теперь эта возможность упущена! Но
Мелани вечно находилась возле Эшли, не сводила с него исполненного обожания
взора, дом был полон родственников, друзей, соседей, и никогда, с самого
утра до поздней ночи, Эшли ни на минуту не был предоставлен самому себе. А
потом дверь спальни затворялась и он оставался там вдвоем с Мелани. И ни
разу за всю эту неделю ни единым словом, ни взглядом не выдал он себя, не
дал Скарлетт понять, что питает к ней какие-либо иные чувства, кроме чисто
братской любви и долголетней дружбы. Она просто не могла допустить, что он
уедет, быть может навсегда, а она так и не узнает, любит ли он ее по-
прежнему. Ведь даже если он будет убит, мысль о его любви Послужит ей тайной
отрадой и утешением до конца ее дней.
Прошла, казалось ей, вечность, и наконец она услышала в комнате у себя над
головой шаги, затем шум отворившейся и захлопнувшейся двери. Эшли спускался
по лестнице. Один! Господи, благодарю тебя! Мелани, должно быть, так
удручена горем, что не нашла в себе сил спуститься вниз. Сейчас несколько
драгоценных мгновений он будет с ней один на один.
Он медленно спускался по лестнице, шпоры его позвякивали, сабля с глухим
стуком ударялась о сапог. Когда он вошел в гостиную, взгляд его был мрачен.
И хотя он попытался улыбнуться, такое напряжение было в его бледном, почти
бескровном лице, словно он страдал от невидимой раны. При его появлении она
встала. Мелькнула горделивая мысль о том, что он самый красивый воин на
свете. Кобура, ремень, шпоры, ножны — все на нем блестело, усердно
начищенное дядюшкой Питером. Правда, новый мундир сидел не слишком ладно,
так как портной спешил, и кое-какие швы выглядели криво. Новое лоснящееся
серое сукно мундира плачевно не гармонировало с вытертыми, залатанными
грубошерстными бриджами и изношенными сапогами, но будь на нем даже
серебряные доспехи, он все равно не стал бы от этого прекраснее в ее глазах.
— Эшли, — торопливо начала Скарлетт, — можно, я поеду
проводить вас на вокзал?
— Прошу вас, не надо. Меня провожают сестры и отец. И мне приятнее
будет вспоминать, как мы попрощались здесь, чем в холодной сутолоке вокзала.
А воспоминания — вещь драгоценная.
Она мгновенно отказалась от своего намерения. Если Милочка и Индия, которые
ее терпеть не могут, поедут его провожать, они, конечно, не дадут ей с ним
поговорить.
— Тогда я не поеду, — сказала она. — Но у меня есть для вас
еще один подарок, Эшли.
Чуточку оробев теперь, когда настал момент вручить ему этот подарок, она
развернула бумагу и достала длинный желтый кушак из плотного китайского
шелка с тяжелой бахромой по концам Ретт Батлер несколько месяцев назад
привез ей из Гаваны желтую шелковую шаль, пестро расшитую синими и красными
цветами и птицами, и всю эту неделю она прилежно спарывала вышивку, а потом
раскроила шаль и сшила из нее длинный кушак.
— Скарлетт! Какой красивый кушак! И это вы его сшили? Тогда он мне
дорог вдвойне. Повяжите меня им сами, дорогая. Все позеленеют от зависти,
когда увидят меня в моем новом мундире да еще с таким кушаком!
Скарлетт обернула блестящую шелковую ленту вокруг его тонкой талии поверх
кожаного ремня и завязала
узлом любви
. Пусть новый мундир сшила ему
Мелани, — этот кушак — ее тайный дар, дар Скарлетт. Он наденет его,
когда пойдет в бой, и кушак будет служить ему постоянным напоминанием о ней
Отступив на шаг, она окинула Эшли восхищенным взглядом, гордясь им и думая,
что даже Джеф Стюарт с его пером и развевающимися концами кушака не мог бы
выглядеть столь ослепительно, как ее возлюбленный Эшли.
— Очень красиво, — повторил он, перебирая в пальцах
бахрому. — Но я догадываюсь, что вы пожертвовали для меня своим платком
или шалью. Вы не должны были делать этого, Скарлетт. Изящные вещи теперь
достать нелегко.
— О, Эшли, да я готова...
Она хотела сказать:
Если бы потребовалось, я бы вырвала сердце из груди,
чтобы подарить вам!
— но сказала только:
— Я готова все для вас сделать!
— Это правда? — спросил он, и лицо его просветлело. — А ведь
вы действительно можете сделать для меня кое-что, Скарлетт, и это в какой-то
мере снимет тяжесть с моей души, когда я буду далеко от вас.
— Что же я должна сделать? — спросила она радостно, готовая
сотворить любое чудо.
— Скарлетт, поберегите Мелани, пока меня не будет.
— Поберечь Мелани?
Сердце ее упало. Разочарование было слишком велико Так вот какова его
последняя просьба к ней, а она-то готова была пообещать ему что-то
необычайное и прекрасное! В ней вспыхнула злоба. В это мгновение Эшли должен
был принадлежать ей, только ей. Мелани здесь не было, и все же ее бледная
тень незримо стояла между ними. Как мог он произнести имя Мелани в этот миг
прощания? Как мог он отважиться на такую прocьбу?
Но он не прочел разочарования, написанного на ее лице. Как прежде когда-то,
он смотрел на нее, но словно бы ее не видел, — у него опять был этот
странно отсутствующий взгляд.
— Да, не оставляйте ее, позаботьтесь о ней. Она такая хрупкая, а сама
совсем этого не понимает. Она подорвет свои силы этой работой в госпитале,
бесконечным шитьем. А у нее ведь очень слабое здоровье, и она так
застенчива. И, кроме тети Питтипэт, дяди Генри и вас, у нее совсем нет
близких родственников, никого на всем белом свете, если не считать Бэрров,
но они в Мейконе, и притом это троюродные братья и сестры. А тетя Питти — вы
же знаете, Скарлетт, — она дитя. И дядя Генри — старик. Мелани очень
любит вас, и не только потому, что вы были женой Чарли, но и потому..,
потому что вы — это вы. Она любит вас, как сестру. Скарлетт, я не сплю
ночей, думая о том, что будет с Мелани, если меня убьют и ее некому будет
поддержать! Можете вы пообещать мне?
Она даже не слышала вновь обращенной к ней просьбе — так испугали ее эти
страшные слова:
Если меня убьют
.Изо дня в день читала она списки убитых и
раненых, читала, их, холодея, чувствуя, что жизнь ее будет кончена, если, с
Эшли что-нибудь случится. Но никогда, никогда не покидала ее внутренняя
уверенность в том, что даже в случае полного разгрома армии конфедератов
судьба будет милостива к Эшли. И вдруг он произнес сейчас эти страшные
слова! Мурашки побежали у нее по спине, и страх, неподвластный рассудку
суеверный страх обуял ее. Вера в предчувствия, особенно в предчувствие
смерти, унаследованная от ирландских предков, пробудилась в ней, а в широко
раскрытых серых глазах Эшли она прочла такую глубокую грусть — словно,
казалось ей, он уже ощущал присутствие смерти у себя за плечом и слышал
леденящий душу вопль Бэнши — привидения-плакальщика из ирландских народных
сказаний.
— Вы не должны говорить о смерти! Даже думать так вы не должны! Это
дурная примета! Скорее прочтите молитву!
— Нет, это вы помолитесь за меня и поставьте свечу, — сказал он,
улыбнувшись в ответ на ее испуганную пылкую мольбу.
Но она была так потрясена ужасными картинами, нарисованными ее воображением,
что не могла вымолвить ни слова. Она видела Эшли мертвым, на снегу, где-то
там далеко, далеко, на полях Виргинии. А он продолжал говорить, и такая
печаль и обреченность были в его голосе, что страх ее еще возрос, заслонив
все — и гнев и разочарование.
— Но ведь именно потому я и обращаюсь к вам с просьбой, Скарлетт. Я не
знаю, что будет со мной, что будет с каждым из нас. Но когда наступит конец,
я буду далеко и, если даже останусь жив, не смогу ничего сделать для Мелани.
— Когда.., когда наступит конец?
— Да, конец войны.., и конец нашего мира.
— Но, Эшли, не думаете же вы, что янки нас побьют? Всю эту неделю вы
говорили нам, как непобедим генерал Ли...
— Всю эту неделю я говорил неправду, как говорят ее все офицеры,
находящиеся в отпуску. Зачем я буду раньше времени пугать Мелани и тетю
Питти? Да, Скарлетт, я считаю, что янки взяли нас за горло. Геттисберг был
началом конца. В тылу об этом еще не знают. Здесь не понимают, как обстоит
дело на фронте, но многие наши солдаты уже сейчас без сапог, Скарлетт, а
зимой снег в Виргинии глубок. И когда я вижу их обмороженные ноги, обернутые
мешковиной и тряпками, и кровавые следы на снегу, в то время как на мне пара
крепких сапог, я чувствую, что должен отдать кому-нибудь из них свои сапоги
и тоже ходить босиком.
— Ох, Эшли, пообещайте мне, что вы этого не сделаете!
— Когда я все это вижу, а потом смотрю на янки, я понимаю, что всему
конец. Янки, Скарлетт, нанимают себе солдат в Европе тысячами. Большинство
солдат, взятых нами в плен в последние дни, не знают ни слова по-английски.
Это немцы, поляки и неистовые ирландцы, изъясняющиеся на гаэльском языке. А
когда мы теряем солдата, нам уже некого поставить на его место. И когда у
нас разваливаются сапоги, нам негде взять новые. Нас загнали в щель,
Скарлетт. Мы не можем сражаться со всем светом.
Неистовые мысли вихрем проносились в голове Скарлетт
Пропади она пропадом.
Конфедерация! Пусть рушится весь мир, лишь бы вы были живы, Эшли! Если вас
убьют, я умру!
— Я надеюсь, Скарлетт, что вы не передадите никому моих
слов. Я не хочу вселять в людей тревогу. Я бы никогда не позволил себе
встревожить и вас, моя дорогая, но я должен был объяснить, почему я прошу
вас позаботиться о Мелани. Она такая слабенькая, хрупкая, а вы такая
сильная, Скарлетт. Для меня будет большим утешением знать, что вы не
оставите ее, если со мной что-нибудь случится. Вы обещаете мне?
— Обещаю! — воскликнула она. В это мгновение, когда ей показалось,
что смерть стоит за его плечом, она готова была пообещать ему все, чего бы
он ни попросил. — Но, Эшли, Эшли, я не могу расстаться с вами! Я не
могу быть мужественной!
— Вы должны быть мужественной, — сказал он, и какой-то новый, едва
уловимый оттенок почудился ей в его словах. Голос его стал глуше, и он
говорил торопливее, словно владевшее им внутреннее напряжение спешило
излиться в мольбе. — Вы должны быть мужественны. Иначе где же мне взять
силы все выдержать?
Она пытливо и обрадованно вглядывалась в его лицо, ища в нем подтверждения
тому, что и его тоже убивает разлука с ней и у него тоже сердце рвется на
части. Но лицо его оставалось таким же замкнутым и напряженным, как в ту
минуту, когда он появился на лестнице после прощания с Мелани, и она ничего
не могла прочесть в его глазах. Он наклонился, сжал ее лицо в своих ладонях
и легко коснулся губами лба.
— Скарлетт! Скарлетт! Вы так прекрасны, так добры и так сильны!
Прекрасно не только ваше милое личико. В вас все совершенно — ум, тело, душа
— О, Эшли! — пролепетала она, блаженно затрепетав от прикосновения его
рук, от его слов. — Вы, один только вы на всем свете...
— Я, мне кажется, знаю вас лучше, чем другие, — во всяком случае,
мне приятно так думать, — и вижу то прекрасное, что скрыто в вас, но
ускользает от внимания тех, кто привык судить слишком поверхностно или
слишком поспешно.
Он умолк, руки его упали, но взгляд был прикован к ее лицу. Затаив дыхание,
чуть привстав от напряжения на цыпочки, она ждала. Ждала, что он произнесет
три магических слова. Но он молчал. Она лихорадочно впивалась взглядом в его
лицо, губы ее дрожали... Она поняла, что больше он не прибавит ничего.
Этого вторичного крушения всех ее надежд она уже не могла вынести.
— Ох, ну вот! — пролепетала она совсем по-детски и упала на стул.
Слезы брызнули у нее из глаз. И тут она услышала зловещий шум за окном,
который безжалостно подтвердил ей неизбежность предстоящей разлуки. Так
язычник, заслышав плеск воды под веслами ладьи Харона, проникается чувством
безмерного отчаяния и обреченности. Дядюшка Питер, закутавшись в одеяло,
подогнал к крыльцу коляску, чтобы отвезти Эшли на вокзал.
— Прощайте! — тихо произнес Эшли, взял со стола широкополую
фетровую шляпу, которую ей всеми правдами и неправдами удалось раздобыть у
Ретта, и шагнул в погруженный во мрак холл. На пороге он обернулся и
поглядел на нее долгим, почти исступленным взглядом, словно стремясь
запечатлеть весь се облик до мельчайших деталей и унести с собой. Она видела
его лицо сквозь туманную завесу слез, в горле у нее стоял комок. Она
понимала, что он уходит, уходит от нее, от ее забот о нем, из спасительной
гавани этого дома, из ее жизни, уходит, быть может, навсегда, так и не
сказав ей тех слов, которых она столь страстно ждала. Дни промелькнули один
за другим, словно лопасти мельничного колеса под неотвратимым напором воды,
и теперь было уже поздно. Спотыкаясь, как слепая, бросилась она через всю
гостиную в холл и вцепилась в концы его кушака.
— Поцелуйте меня! — прошептала она. — Поцелуйте меня на
прощание.
Его руки мягко обхватили ее плечи, его голова склонилась к ее лицу. Она
ощутила прикосновение его губ к своим губам и крепко обвила руками его шею.
На какой-то краткий, быстротечный миг он с силой прижал ее к себе. Она
почувствовала, как напряглось его тело Затем, выронив из рук шляпу, он
расцепил обвивавшие его шею руки.
— Нет, Скарлетт, не надо, — глухо произнес он и так стиснул ее
запястья, что ей стало больно.
— Я люблю вас, — задыхаясь, пробормотала она. — Я всегда
любила только вас. Никогда никого больше не любила. Я вышла замуж за Чарльза
просто.., просто вам назло. О, Эшли, я люблю вас! Я готова идти пешком в
Виргинию, лишь бы быть возле вас! Я бы стряпала для вас, и чистила бы вам
сапоги, и ухаживала бы за вашей лошадью... О, Эшли, скажите, что вы любите
меня! Я буду жить этим, пока не умру!
Он наклонился, поднял шляпу, и она увидела его лицо. Вся его отчужденность,
замкнутость исчезли. Это было самое несчастное лицо на свете. Она поняла,
что он любит ее и ее любовь дает ему радость и повергает его в безмерное
отчаяние и стыд.
— Прощайте, — хрипло проговорил он.
Скрипнула отворенная дверь, порыв ледяного ветра ворвался в дом, колыхнув
занавески на окнах. По телу Скарлетт пробежала дрожь. Она смотрела Эшли
вслед: он бегом направился к коляске, его сабля тускло поблескивала в лучах
бледного зимнего солнца, концы кушака весело развевались на ветру.
Глава 16
Миновали январь и февраль с холодными дождями, резким пронизывающим ветром и
все растущей безнадежностью и унынием в сердцах. После поражения при
Геттисберге и Виксберге линия фронта армии южан была прорвана в центре. С
упорными боями войска северян заняли почти весь штат Теннесси. Но даже это
новое поражение не сломило духа южан. Беспечная заносчивость уступила место
угрюмой решимости, и конфедераты по-прежнему продолжали утверждать, что нет,
дескать, худа без добра. Ведь дали же северянам крепко по шее, когда они в
сентябре попытались закрепить свою победу в Теннесси прорывом в Джорджию.
Здесь, в северо-западном углу штата, под Чикимаугой, впервые за всю войну
произошло большое сражение уже на земле Джорджии. Янки заняли Чаттанугу и
горными тропами вторглись в Джорджию, но были отброшены назад и понесли
большие потери.
Атланта со своими железными дорогами сыграла немалую роль в этой знаменитой
победе южан при Чикимауге. По железным дорогам, ведущим из Виргинии в
Атланту и оттуда дальше на север в Теннесси, войска генерала Лонгстрита были
переброшены к местам сражений. На протяжении сотен миль железнодорожный путь
был очищен от всех гражданских перевозок, и весь подвижной состав юго-
востока был использован для военных нужд.
Атланта наблюдала, как через город за часом час и за составом состав
проходили поезда с пассажирскими вагонами, товарными вагонами и платформами,
загруженными шумными, распевающими песни солдатами. Они ехали без пищи и без
сна, без своих лошадей, без продовольственных и санитарных служб и прямо из
вагонов, без малейшей передышки шли в бой. И янки были отброшены из Джорджии
назад в Теннесси.
Это была огромная победа, и жители Атланты с удовлетворением и гордостью
сознавали, что их железные дороги сделали эту победу возможной.
Юг с нетерпением ждал хороших вестей на Чикамауги — они были нужны позарез,
чтобы не потерять бодрости духа предстоящей зимой. Теперь уже никто не стал
бы отрицать, что янки умеют драться и у них, что ни говори, хорошие
полководцы. Грант был настоящий мясник, ему было наплевать, сколько он
уложит солдат, лишь бы одержать победу, но победы он одерживал. Имя Шеридана
вселяло страх в сердца южан. И након
...Закладка в соц.сетях
