Жанр: Любовные романы
Унесенные ветром Том 1
...ы его голоса сотрясали бы дом. Верная своему слову, Мелани не
отходила от Скарлетт и, шелестя платьем, повсюду следовала за ней словно
тень, а Джералд был достаточно воспитан, чтобы не распекать дочь в
присутствии золовки. Мелани — не могла не признать Скарлетт — держалась
прекрасно, ничем не подавая виду, что знает о надвигающейся грозе, и в конце
концов за ужином ей даже удалось втянуть Джералда в разговор.
— Я жажду услышать от вас новости, — сияя улыбкой, говорила она
Джералду. — Индия и Милочка пишут нам так редко. А вы, конечно, в курсе
всех событий. Расскажите нам про свадьбу у Фонтейнов. Ее приветливость
растопила лед, и Джералд принялся рассказывать, что свадьбу отпраздновали
скромно —
совсем не то, что было, когда вы венчались
, — потому как
Джо получил отпуск из армии всего на несколько дней. Малютка Салли Манро
выглядела прелестно. Нет, вот уж как она была одета, этого он что-то не
припомнит. А на второй день? Да она, помнится, говорили, не меняла туалета.
— Не меняла? — в один голос воскликнули обе молодые дамы,
пораженные до глубины души.
— Ну да, потому что никакого второго дня попросту не было, все
ограничилось первой ночью, — со смехом пояснил Джералд, не сразу
спохватившись, что эти подробности, пожалуй, не для дамских ушей. Когда отец
рассмеялся, у Скарлетт немного отлегло от сердца и она мысленно
поблагодарила Мелли.
— На другой день Джо уехал обратно в Виргинию, — поспешно добавил
Джералд. — Ну и пришлось обойтись без визитов и танцев. А близнецы
Тарлтоны сейчас дома.
— Да, мы слышали. Поправляются они?
— Раны были не тяжелые. Стюарта ранило в колено, а у Брента сквозное,
пулевое ранение плеча. А вы знаете, что о них упомянули в официальных
сообщениях, отметив их храбрость?
— Вот как? Расскажите!
— Так ведь отчаянные головы оба. Думается, там не без примеси
ирландской крови, — самодовольно заметил Джералд. — Я что-то
позабыл, чем они так отличились, только Брент уже получил чин лейтенанта.
Скарлетт было приятно услышать об их подвигах — приятно, лестно и к тому же
пробуждало в ней чувство собственности. Если мужчина был когда-нибудь ее
поклонником, у нее всегда сохранялось убеждение, что он в какой-то мере
принадлежит ей и все его славные деяния возвышали ее в собственных глазах.
— И еще у меня есть новость, которая заинтересует вас обеих, —
сказал Джералд. — Поговаривают, что Стюарт снова ищет своего счастья в
Двенадцати Дубах.
— Кто Же она: Милочка или Индия? — взволнованно спросила Мелани, а
Скарлетт поглядела на отца с негодованием.
— Ну конечно, мисс Индия. Он же ходил за ней по пятам, пока эта моя
вертихвостка не вскружила ему голову.
— О! — промолвила Мелани, несколько ошарашенная бесхитростным
прямодушием Джералда.
— Но и это не все. Брент теперь обхаживает кое-кого в Таре. Скарлетт
сидела онемев. Вероломство ее поклонников было просто оскорбительно.
Особенно если вспомнить, как бесились близнецы, когда она сообщила им, что
выходит замуж за Чарльза. Стюарт даже грозился застрелить Чарльза, или
Скарлетт, или обоих. Он был великолепен!
— Сьюлин! — расцветая улыбкой, спросила Мелани. — Но мне
казалось, что мистер Кеннеди...
— А, этот! — вырвалось у Джералда. — Да, мистер Кеннеди все
ходит вокруг да около, пугаясь собственной тени, дожидается, видно, чтобы я
напрямик спросил, каковы его намерения. Нет, речь идет о моей младшенькой.
— Кэррин?
— Но она же еще ребенок! — резко воскликнула Скарлетт, обретя
наконец дар речи.
— Вы были всего на год старше, мисс, когда выходили замуж, —
заметил Джералд. — Может, вам жалко, что ваш бывший поклонник
переметнулся к вашей сестричке?
Мелани, не привыкшая к такой манере все говорить без обиняков, покраснела и
велела Питеру подать пирог со сладким картофелем. Она лихорадочно перебирала
в уме всевозможные темы для беседы, которые не касались бы лично никого из
присутствующих и могли бы отвлечь мысли мистера О'Хара от цели его приезда.
Но, как назло, ей ничего не приходило в голову, а Джералд, разговорившись,
уже не нуждался в поощрении, пока у него были слушатели. Он говорил о
казнокрадстве в интендантском ведомстве, где с каждым месяцем все повышаются
и повышаются требования, о плебейской глупости Джефферсона Дэвиса и о
продажности тех ирландцев, которые вступили в ряды армии северян,
польстившись на казенное жалованье.
Когда подали вино и дамы встали из-за стола, Джералд, сдвинув брови и
свирепо глядя на дочь, приказал ей задержаться на несколько минут для
разговора с ним с глазу на глаз. Скарлетт с отчаянием и мольбой посмотрела
на Мелани. Беспомощно теребя в руках платочек, Мелани покорно вышла из
комнаты и тихонько притворила за собой дверь.
— Итак, мисс, — загремел Джералд, наливая себе портвейна, —
как понять ваше поведение? Не успев овдоветь, вы стараетесь подцепить себе
нового мужа?
— Не кричите так, папа, слуги...
— Им уже, без сомнения, известно — как, впрочем, и всем остальным — о
нашем позоре. Ваша мать от этого слегла, а я не смею смотреть людям в глаза.
Стыд какой! Нет, нет, котенок, плачь — не плачь, на сей раз тебе не удастся
обвести меня вокруг пальца, — торопливо пробормотал он с ноткой испуга
в голосе, увидев, что Скарлетт захлопала ресницами и губы у нее жалобно
задрожали. — Я тебя знаю. Ты же способна строить глазки, стоя у гроба
мужа. Ладно, не плачь. Поговорили, и хватит. Теперь я намерен тотчас же
повидаться с этим капитаном Батлером, который позволил себе играть добрым
именем моей дочери. А наутро... Да не реви ты, тебе говорят. Все равно не
поможет. Не поможет, поняла? Это решено — завтра мы возвращаемся домой, пока
ты здесь не опозорила окончательно нас всех. Ну, не плачь, котенок, погляди,
что я тебе привез. Что, хороший подарочек? Да ты погляди! Ну, скажи, как ты
могла доставить мне столько хлопот — заставила тащиться сюда, в такую даль,
когда сама знаешь, у меня и без того дел по горло? Ладно, не плачь!
Мелани и тетушка Питтипэт давно уже спали, а Скарлетт лежала без сна в
теплом полумраке; на душе у нее было тяжело, и сердце сжималось от страха.
Покинуть Атланту сейчас, когда жизнь снова стала ее манить, и встретиться
лицом к лицу с Эллин! Да она умрет, прежде чем посмотрит матери в глаза!
Если бы она умерла сейчас, сию минуту, вот тогда бы они все пожалели, что
были к ней так жестоки! Она вертелась с боку на бок, голова ее металась по
горячей подушке, и вдруг какой-то шум, нарушивший тишину погруженной в сон
улицы, привлек ее внимание. Это был странно знакомый, хотя и неясный, еще
отдаленный шум. Она соскользнула с постели и подошла к окну. Улица, едва
различимая сквозь лиственный шатер деревьев, лежала темная, молчаливая под
тускло мерцавшим звездами небесным куполом. Шум приближался — скрип колес,
стук копыт, голоса. И неожиданно она улыбнулась, узнав хриплый от виски
голос, распевавший с ирландским акцентом
В повозке с верхом откидным
.
Конечно, здесь не Джонсборо и не день открытия судебной сессии, но тем не
менее Джералд возвращался домой в соответствующем этому знаменательному дню
состоянии.
Скарлетт видела смутные очертания остановившейся перед домом коляски. Оттуда
появились две темные фигуры. Кто-то еще приехал с отцом. Темные фигуры
постояли у калитки, звякнула щеколда, и Скарлетт отчетливо услышала голос
отца:
— А сейчас я исполню тебе
Плач по Роберту Эммету
. Эту песню ты должен
знать, приятель. Я научу тебя ее петь.
— Буду очень рад, — с легким смешком отвечал его спутник, —
Только не сейчас, мистер О'Хара.
Боже милостивый, опять этот несносный человек, этот Батлер!
— с
раздражением подумала Скарлетт, узнав глуховатый голос и манерную
медлительную речь. И тут же обрадовалась: ну, по крайней мере, они хоть не
перестреляли друг друга. Даже, как видно, неплохо поладили, раз заявились
сюда вдвоем, да еще в таком виде.
— Я буду петь сейчас, и ты будешь меня слушать, или я застрелю тебя,
потому что ты оранжист.
— Не оранжист — чарльстонец.
— Чем это лучше? Хуже даже. У меня в Чарльстоне две свояченицы, так уж
я-то знаю.
Он, кажется, хочет оповестить об этом всех соседей?
— в испуге подумала
Скарлетт и потянулась за пеньюаром. Но что, собственно, может она сделать?
Не бежать же вниз в такой час, чтобы увести отца с улицы?
А Джералд без лишних слов закинул голову и, прислонившись к калитке, начал
выводить могучим басом
Плач
. Скарлетт слушала, облокотившись о подоконник
и улыбаясь против воли. Такая красивая песня, одна из ее любимых. Жаль, что
отец немного фальшивит. Она тихонечко подхватила печальную мелодию:
Песня лилась, и Скарлетт услышала какое-то движение в комнатах тетушки
Питтипэт и Мелани. Эти бедняги, конечно, будут очень расстроены. Они ведь не
привыкли к обществу таких жизнелюбивых ирландцев. Пение оборвалось, и две
темные фигуры слились в одну, прошагали по дорожке и поднялись на крыльцо.
Послышался осторожный стук в дверь.
Надо, пожалуй, спуститься вниз, — подумала Скарлетт. — В конце
концов, это же мой отец, а тетя Питти умрет, но не выйдет ночью на
лестницу
, К тому же ей никак не хотелось, чтобы слуги увидели ее отца в
таком состоянии. Джералд, пожалуй, еще начнет буянить, если Питер вздумает
укладывать его в постель. Кроме Порка, никто не умеет с ним справляться.
Она покрепче запахнула пеньюар, зажгла свечу, стоявшую на столике возле
кровати, и стала спускаться по темной лестнице в холл. Поставив свечу на
подзеркальник, она отомкнула дверь и в колеблющемся свете различила Ретта
Батлера. Безупречно подтянутый — ни одна оборочка на манишке не смята — он
поддерживал маленького, коренастого Джералда. Как видно,
Плач
был
лебединой песней Джералда, потому что теперь он уже без стеснения повис на
руке своего спутника. Длинные жесткие седые волосы были взлохмачены, галстук
переехал набок, грудь сорочки залита вином.
— Насколько я понимаю, это ваш папаша? — Глаза Ретта лукаво
блестели на смуглом лице, и их взгляд, казалось, проникал сквозь ее
дезабилье.
— Проводите его в дом, — коротко сказала Скарлетт, смущенная своим
неприбранным видом и злясь на. Джералда за то, что он поставил ее в смешное
положение перед этим человеком.
Ретт Батлер подтолкнул Джералда вперед.
— Прикажете помочь ему подняться по лестнице? Вам самой не справится.
Он довольно тяжел.
Испуганная столь наглым предложением, она на миг лишилась дара речи. Что
подумают Мелани и тетушки Питти, затаившиеся у себя в спальнях, если
услышат, что капитан Батлер поднимается ночью в верхние комнаты?
— О, матерь божья, нет, конечно! Проводите его сюда, в гостиную, на
этот канапе.
— На этот?.. Как вы сказали?
— Я буду вам крайне признательна, если вы придержите ваш язык. Вот
сюда. Теперь положите его.
— Прикажете снять с него сапоги?
— Не надо. Он частенько в них спит.
Она готова была откусить себе язык — надо же так проговориться! Ретт Батлер
негромко рассмеялся, укладывая ноги Джералда на небольшую кушетку.
— Теперь, пожалуйста, уходите.
Он вышел в полутемный холл, поднял свою шляпу, которую, входя, бросил на
пороге.
— Надеюсь увидеться с вами в воскресенье за обедом, — сказал он и
удалился, бесшумно притворив за собой дверь.
Скарлетт поднялась в половине шестого — пока слуги не пришли накрывать на
стол к завтраку — и тихонько спустилась в безмолвные комнаты нижнею этажа.
Джералд проснулся. Он сидел на диване, сжимая свою круглую голову руками.
Казалось, он пытается раздавить ее между ладонями, как орех. Он украдкой
покосился на дочь, когда она вошла. Но малейшее движение глазами доставляло
ему такую боль, что он застонал.
— С добрым утречком!
— Как вы себя ведете, па, — сердитым шепотом заговорила
Скарлетт. — Явились домой за полночь и перебудили всех соседей своим
пением!
— Разве я пел?
— Пели! Орали
Плач
на весь квартал — Ничего не помню.
— Зато соседи будут помнить это до своего смертного часа — так же, как тетя Питтипэт и Мелани.
— Мать пресвятая богородица! — простонал Джералд, проходя сухим
языком по запекшимся губам, — Мы играли, а что было потом, когда
кончили, — хоть убей не помню.
— Играли?
— Этот щенок Батлер похвалялся, что он лучший игрок в покер во всем...
— Сколько же вы проиграли?
— С чего ты взяла? Я выиграл, разумеется. Стаканчик, другой мне всегда
помогает в игре.
— Проверьте свой бумажник.
Очень медленно, словно каждое движение причиняло ему острую боль, Джералд
достал из кармана бумажник и заглянул в него. Бумажник был пуст, и он
потерянно повертел его в руках.
— Пятьсот долларов, — сказал он. — Все, что у меня было с
собой, чтобы купить кой-какие вещички у контрабандистов для миссис О'Хара.
Даже на обратный проезд не осталось.
Скарлетт с возмущением глядела на пустой бумажник, и в этот миг в мозгу у
нее родилась некая идея и начал быстро созревать план.
— Теперь я в этом городе не смогу смотреть людям в глаза, — начала
она. — Вы осрамили нас всех.
— Помолчи немного, котенок. Ты же видишь, у меня голова раскалывается.
— Явились домой пьяный, с этим капитаном Батлером, распевали во все
горло, всех перебудили, да еще просадили все деньги в карты.
— Этот человек слишком ловок в покер — верно, он не джентльмен. Он...
— Что скажет мама, когда узнает? Он в испуге вскинул на нее глаза.
— Ты же ничего не скажешь матери, не станешь ее волновать? Верно?
Скарлетт промолчала, поджав губы.
— Подумай, как это ее расстроит, а у нее такое хрупкое здоровье!
— А вспомните, па: не далее как вчера вечером вы говорили, что я будто
бы опозорила семью! И все из-за какого-то несчастного танца, который я
протанцевала, чтобы собрать денег для госпиталя! Ну как тут не заплакать!
— Только не плачь! — взмолился Джералд. — Моя бедная голова
этого не выдержит, она и так готова лопнуть от боли.
— И вы еще сказали, что я...
— Ладно, котенок, ладно, не обижайся на своего бедного, старого папку.
Я же совсем не думал того, что говорил. Да и не по моей все это части. Я
знаю, что ты хорошая девочка и хотела только добра. Уверен в этом.
— А ведь грозились с позором увезти меня домой.
— Ах, доченька, никуда бы я тебя не увез. Это просто чтобы тебя
подразнить. Ты ведь не расскажешь матери про деньги? Она и так
расстраивается, что расходы растут.
— Нет, — напрямик заявила Скарлетт. — Не скажу, если вы
позволите мне остаться здесь и объясните маме, что ничего такого не было —
все это выдумки старых сплетниц.
Джералд скорбно поглядел на дочь.
— А ведь это настоящий шантаж.
— А этой ночью был настоящий дебош.
— Ну, хорошо, забудем все это, — вкрадчиво проговорил
Джералд. — А как ты думаешь, у такой благородной старой дамы, как мисс
Питтипэт, найдется в доме глоток бренди? Разрази меня гром, до чего ж...
Скарлетт повернулась, неслышно пересекла холл и направилась в столовую,
чтобы достать бутылку бренди, которую они с Мелли называли между собой
обморочной бутылкой
, поскольку тетушка Питти всякий раз отпивала из нее
глоточек, когда у нее останавливалось сердце (или ей казалось, что оно
останавливается) и она готова была лишиться чувств. Лицо Скарлетт выражало
торжество — никаких угрызений совести она не испытывала, хотя и поступила с
Джералдом отнюдь не как любящая, преданная дочь. Теперь тревогу Эллин усыпят
с помощью обмана, если еще какая-нибудь досужая сплетница не вздумает ей
написать. Теперь она останется в Атланте и будет делать все, что захочет, а
тетю Питтипэт заставит плясать под свою дудку. Она отперла погребец и с
минуту постояла, прижав к груди бутылку и стакан.
Перед ее глазами проносились видения: пикники на берегу пенистых вод
Персикового ручья и у подножия Стоун-Маунтин; балы и приемы; маленькие
послеобеденные танцульки; катания в колясках и ужины а-ля фуршет по
субботам. Теперь она примет во всем этом участие; окруженная мужчинами, она
будет в центре всех развлечений. А мужчины так легко влюбляются, стоит
проявить о них маленькую заботу в госпитале. Теперь госпиталь уже не будет
ей так противен. Выздоравливающие мужчины чрезвычайно чувствительны к
женскому вниманию. Если девушка достаточно ловка, они падают к ее ногам, как
падают в Таре спелые персики с ветвей, стоит легонько потрясти дерево.
Скарлетт возвратилась к отцу с бутылкой возрождающего к жизни напитка,
благодаря судьбу за то, что прославленная своей крепостью голова О'Хары не
выдержала на сей раз испытания, и неожиданно задала себе вопрос: не повинен
ли в этом в какой-то мере капитан Батлер?
Глава 11
На следующей неделе Скарлетт возвратилась после полудня из госпиталя домой в
очень дурном расположении духа. Она устала стоять целое утро на ногах и
разозлилась, когда миссис Мерриуэзер сделала ей резкое замечание за то, что,
бинтуя раненому руку, она присела к нему на кровать. Тетушка Питти и Мелани
— обе в самых нарядных своих шляпках — и Присси с Уэйдом на руках стояли на
крыльце, приготовившись отправиться с еженедельными визитами. Скарлетт,
извинившись, что не может их сопровождать, поднялась к себе.
Когда все семейство отбыло и даже скрип колес замер вдали, она тихонько
прошмыгнула в комнату Мелани и заперла за собой дверь. В строгой, залитой
косыми лучами послеполуденного солнца девичьей комнате царила тишина. На
натертом до блеска полу не было ничего, кроме двух-трех ярких лоскутных
ковриков, и ни единого украшения на беленых стенах. Только в углу Мелани
соорудила нечто вроде алтаря.
Под большим, ниспадающим красивыми складками флагом Конфедерации висела
сабля с золотым эфесом, немало послужившая отцу Мелани в Мексиканскую войну
и доставшаяся Чарльзу, когда он уезжал на фронт. Пояс и портупея Чарльза с
револьвером в кобуре висели тут же. А между ними — дагерротипный портрет
самого Чарльза — неестественно прямого и очень гордого, в сером мундире.
Большие карие глаза его сияли, на губах играла смущенная улыбка.
Даже не взглянув на портрет, Скарлетт решительным шагом направилась в
противоположный угол, где на маленьком столике у изголовья неширокой кровати
стояла шкатулка розового дерева. Она достала оттуда перевязанную голубой
ленточкой пачку писем, написанных рукой Эшли и адресованных Мелани. Сверху
лежало письмо, доставленное утром, и это письмо Скарлетт вынула из конверта.
Когда она впервые начала украдкой читать эти письма, ее порядком мучила
совесть и охватывал такой страх быть пойманной на месте преступления, что
она едва решалась вскрыть дрожащими пальцами конверт. По мало-помалу от
частых повторений этой проделки ее не слишком остро развитое чувство
порядочности и вовсе притупилось, да и страх сам собой исчез. Иногда еще
мелькала мысль:
Что сказала бы мама, узнай она про это?
И тогда начинало
противно сосать под ложечкой. Она понимала, что Эллин, вероятно, легче было
бы увидеть ее мертвой, чем совершающей столь бесчестный поступок. Это
беспокоило Скарлетт поначалу, ибо ей все еще хотелось во всем походить на
мать. Но соблазн прочесть письма был слишком велик, и она выбросила мысль о
матери из головы. Именно в те дни начала она приобретать умение отметать от
себя неприятные мысли. Она научилась говорить себе:
Я не стану думать об
этом (или о том) сейчас — это слишком неприятно. Я подумаю об этом завтра
.
И чаще всего, когда наступало завтра, неприятная мысль или не возникала
больше, или по прошествии времени уже не казалась такой неприятной. Словом,
чтение тайком писем Эшли теперь не слишком обременяло ее совесть.
Мелани, получая письма от Эшли, обычно охотно делилась с тетушкой Питти и
Скарлетт и читала им оттуда целые куски вслух. Но именно то, что оставалось
непрочитанным, так терзало своей неизвестностью Скарлетт, что толкнуло ее на
чтение писем тайком. Она во что бы то ни стало хотела знать, полюбил ли Эшли
Мелани после того, как она стала его женой. И притворялся ли он когда-
нибудь, что любит ее? Говорил ли он ей нежные и пылкие слова? Как выражал он
свои чувства, с каким жаром?
Она осторожно развернула листки.
В глаза бросились ровные, мелким почерком выведенные строчки.
Моя дорогая
женушка
, — прочла она. У нее отлегло от сердца. Он, как и в прежних
письмах, не писал Мелани —
любима;;
или
моя возлюбленная
.
Моя дорогая женушка! Тебя тревожат, пишешь ты, сомнения: не скрываю ли и от
тебя своих истинных мыслей. Ты спрашиваешь, о чем думаю я в эти дни...
Матерь божья! Что это значит: не скрываю ли я свои истинные мысли
? —
в испуге подумала Скарлетт, так как, совесть ее, разумеется, была
нечиста. — Неужели Мелани знает что у него па душе? Или у меня?
Неужели! она подозревает, что мы с ним...
Руки ей дрожали, когда она снова
взялась за письмо, но, читая дальше, она начала успокаиваться.
Дорогая женушка, если я хоть что-нибудь скрывал от тебя, то единственно
лишь потому, что не хотел к твоему беспокойству о моем здоровье прибавлять
еще тревогу о моем душевном состоянии. Но ты слишком хорошо меня знаешь,
чтобы я мог что-нибудь от тебя утаить. Не тревожься. Я не ранен. Я здоров. Я
сыт и время от времени имею даже возможность поспать в постели. А большего
солдат и не может желать. Но у меня тяжело на сердце, Мелани, и я открою
тебе свою душу.
В эти летние ночи, когда весь лагерь спит, я долго лежу без сна, гляжу на
звезды и снова и снова задаю себе вопрос: Зачем ты здесь, Эшли Уилкс? Ради
чего пошел ты воевать?
Не ради почестей и славы, разумеется. Война —
грязное занятие, а мне грязь претит. Я не воин по натуре и не ищу геройской
смерти под пулями. И тем не менее я здесь, на войне, в то время как мне
богом предназначено было всего лишь заниматься но мере сил науками и
сельским хозяйством. Видишь ли, Мелани, звук трубы не зажигает мою кровь, и
дробь барабана не понуждает мои ноги спешить в поход, ибо я слишком ясно
вижу: нас предали. Нас предало наше собственное самомнение, наша
уверенность, что любой южанин стоит дюжины янки, что Король Хлопок может
править миром. Нас предали громкие слова и предрассудки, призывы к ненависти
и демагогические фразы: Король Хлопок, Рабовладение, Права Юга, Будь
прокляты янки
— ведь мы слышали их из уст тех, кто поставлен над нами, кого
мы привыкли уважать и чтить.
И вот когда, лежа на своем одеяле и глядя на звезды, я спрашиваю себя: За
что ты сражаешься?
— я начинаю думать о Правах Юга, и о хлопке, и о неграх,
и о янки, ненависть к которым внушали с пеленок, и понимаю, что не здесь
надо искать ответа на вопрос, почему я взял в руки оружие. Но я вспоминаю
Двенадцать Дубов, и косые лучи лунного света меж белых колонн, и странно
призрачные в этих лучах цветы магнолий, и оплетенную вьющимися розами
веранду, где прохладно даже в самый знойный полдень. И я вижу себя еще
ребенком и мать с шитьем в руках. И слышу голоса негров, усталых, голодных,
возвращающихся в сумерках с поля. Слышу их пение, и скрип ворота над
глубоким колодцем, и плеск воды, когда в нее погружается ведро. И вижу
длинный спуск к реке через поля хлопчатника, и туман, ползущий в вечернем
сумраке с низины. И я понимаю, почему, не гонясь за славой, не ища смерти,
страшась страданий и не питая ненависти ни к кому, — я все же здесь.
Быть может, это и называют патриотизмом, любовью к отчему дому, к родному
краю. И тем не менее, Мелани, то, что привело меня сюда, еще глубже. Ведь
все, о чем я говорил, — это лишь символы того, за что я готов отдать
жизнь, символы того образа жизни, который мне дорог. Ибо я сражаюсь за
прошлое, за былой уклад жизни, который я так люблю и который, боюсь, утрачен
навеки, какие бы кости ни выпали нам в этой игре, потому что — победим ...
Закладка в соц.сетях
