Жанр: Любовные романы
Унесенные ветром Том 1
...сно известно, что Англия и Франция не сегодня-завтра
выступят на нашей стороне, и тогда...
— Господи, Скарлетт! Да вы никак стали читать газеты! Я просто поражен.
Никогда не делайте этого больше. Крайне вредное занятие для женского ума. К
вашему сведению, я был в Англии всего месяц назад и могу вам сообщить, что
Англия никогда не придет на помощь Конфедерации. Англия никогда не выступает
на стороне побежденного. Потому-то она и Англия.
К тому же толстая немка, восседающая на английском престоле, чрезвычайно
богобоязненная особа и не одобряет рабства. Пусть уж лучше английские ткачи
подохнут с голоду из-за отсутствия хлопка, лишь бы, упаси боже, не
шевельнуть пальцем в защиту рабства. А что касается Франции, то нынешнее
бледное подобие Наполеона слишком занят внедрением французов в Мексику, ему
не до нас — скорее даже на руку, что мы увязли в этой войне: она мешает мам
выгнать его солдат из Мексики... Нет, Скарлетт, надежда на помощь извне —
это все газетные измышления, рассчитанные на то, чтобы поддержать дух южан.
Конфедерация обречена. Она, как верблюд, живет сейчас за счет своего горба,
но это не может длиться вечно. Я еще полгодика попыхчу, прорывая блокаду, а
потом закрою лавочку. Дольше рисковать нельзя. Я продам мои суда какому-
нибудь дураку-англичанину, который возьмется за дело вместо меня. Так или
иначе, меня это мало беспокоит. У меня уже достаточно денег в английских
банках и золота. А никчемных бумажек я не держу.
И как всегда, это звучало очень убедительно. Другие могли бы назвать его
речи изменническими, но Скарлетт в них угадывала правду и здравый смысл. И
вместе с тем она понимала, что это очень дурно, что она должна бы
оскорбиться и вознегодовать. Однако ничего такого она на самом деле не
испытывала, но притвориться, конечно, могла, дабы почувствовать себя более
респектабельной и настоящей леди.
— Я склонна думать, что доктор Мид был прав в отношении вас, капитан
Батлер. Единственный способ для вас обелить себя — это завербоваться в
армию, как только вы продадите свои судна. Вы были в Вест-Пойнте и...
— Вы говорите совсем как баптистский проповедник, вербующий
новобранцев. А если я не стремлюсь обелять себя? Какой мне смысл сражаться
ради сохранения общественного уклада, который сделал меня изгоем? Мне
доставит удовольствие поглядеть, как он рухнет.
— Понятия не имею, что это за уклад — о чем вы говорите? — сказала
она резко.
— Вот как? А ведь вы — часть его, так же как и я был когда-то, и могу
побиться об заклад, что и вам он не больше по душе, чем мне. Почему я стал
паршивой овцой в моей семье? По одной-единственной причине: потому что не
хотел и не мог жить, сообразуясь с законами Чарльстона. А Чарльстон — это
олицетворение Юга, его сгусток. Вы, верно, еще не познали до конца, какая
это смертная тоска. От вас требуют, чтобы вы делали тысячу каких-то ненужных
вещей только потому, что так делалось всегда. И по той же причине тысячу
совершенно безвредных вещей вам делать не дозволяется. А сколько при этом
всевозможных нелепостей! Последней каплей, переполнившей чашу их терпения,
был мой отказ жениться на некоей девице, о чем вы, вероятно, слышали. Почему
я должен был жениться на беспросветной дуре только из-за того, что по воле
случая не смог засветло доставить ее домой? И почему я должен был позволить
ее бешеному братцу пристрелить меня, если стреляю более метко, чем он?
Конечно, настоящий джентльмен дал бы себя продырявить и тем стер бы пятно с
родового герба Батлеров. Ну, а я... я предпочел остаться в живых. Итак, я
жив и получаю от этого немало удовольствия... Когда я думаю о своем брате,
живущем среди достопочтенных чарльстонских тупиц и благоговеющем перед ними,
вспоминаю его тучную жену, его неизменные балы в день святой Цецилии и его
бескрайние рисовые плантации, я испытываю удовлетворение от того, что
покончил с этим навсегда. Весь уклад жизни нашего Юга, Скарлетт, такой же
анахронизм, как феодальный строй средних веков. И достойно удивления, что
этот уклад еще так долго продержался. Он обречен и сейчас идет к своему
концу. А вы хотите, чтобы я прислушивался к краснобаям, вроде доктора Мида,
которые уверяют меня, что мы защищаем справедливое и святое дело! Вы хотите,
чтобы при звуках барабана я пришел в неописуемый экстаз, схватил мушкет и
побежал в Виргинию, дабы сложить там голову? Что дает вам основание считать
меня таким непроходимым идиотом? Я не из тех, кто лижет плетку, которой его
отстегали. Юг и я квиты теперь. Юг вышвырнул меня когда-то из своих
владений, предоставив мне подыхать с голоду. Но я не подох и нажил столько
денег на предсмертной агонии Юга, что это вполне вознаградило меня за утрату
родовых прав. — Вы корыстолюбивы и чудовищны, — сказала Скарлетт,
но без должного жара. Многое из того, что он говорил, пролетало мимо ее
ушей, как это случалось всякий раз, когда разговор не касался
непосредственно ее особы, но кое-что в его словах все же показалось ей
толковым. Действительно, в светском кругу к людям предъявляется очень много
глупых требований. Вот она должна почему-то притворяться, что схоронила свое
сердце в могиле вместе с мужем, хотя это вовсе не так. И как все были
шокированы, когда она вздумала потанцевать на благотворительном балу! И до
чего же противно они поднимают брови, стоит ей только сказать или сделать
что-нибудь чуточку не так, как все! И тем не менее ее злило, когда Ретт
принимался высмеивать те самые обычаи, которые особенно сильно раздражали
ее. Она слишком долго жила среди людей, приученных к вежливому притворству,
и потому чувствовала себя не в своей тарелке, как только кто-то облекал ее
мысли в слова.
— Корыстолюбив? О нет — просто дальновиден. Впрочем, может быть, это
почти одно и то же. Во всяком случае, люди не столь дальновидные, как я,
вероятно, назовут это так. Любой преданный конфедерат, имевший в шестьдесят
первом году тысячу долларов наличными, спокойно мог сделать то, что сделал
я, но мало кто был достаточно корыстолюбив, чтобы использовать
предоставляющиеся возможности. Вот к примеру: сразу после падения форта
Самтер, когда еще не была установлена блокада, я купил по бросовым ценам
несколько тысяч тюков хлопка и отправил их в Англию. Они и по сей день там,
в пакгаузах Ливерпуля. Я их не продал. Я буду держать их до тех пор, пока
английские фабрики, когда им потребуется хлопок, не дадут мне за них ту
цену, которую я назначу. И я не слишком буду удивлен, если мне удастся
получить по доллару за фунт.
— Получите, когда рак свистнет.
— Уверен, что получу. Хлопок уже идет по семьдесят два цента за фунт.
Когда война кончится, я буду богатым человеком, Скарлетт, потому что я
дальновиден — прошу прощения: корыстолюбив. Я уже говорил вам как-то, что
большие деньги можно сделать в двух случаях: при созидании нового
государства и при его крушении. При созидании это процесс более медленный,
при крушении — быстрый. Запомните это. Быть может, когда-нибудь и
пригодится.
— Очень вам признательна за добрый совет, — произнесла Скарлетт с
самой ядовитой иронией, какую только сумела вложить в эти слова. — Но я
в нем не нуждаюсь. Разве мой отец нищий? У него больше денег, чем мне нужно,
и к тому же Чарли оставил мне наследство.
— Боюсь, что французские аристократки рассуждали точно так же, как вы,
пока их не посадили на тележки.
Не раз и не два доводилось Скарлетт слышать от Ретта Батлера, что ее
траурный наряд выглядит нелепо, раз она принимает участие во всех светских
развлечениях. Ему нравились яркие цвета, и ее черные платья и черный креп,
свисавший с чепца до полу, и раздражали его и смешили. Но она упорствовала и
оставалась верна своим мрачным черным платьям и вуали, понимая, что, сняв
траур раньше положенного срока, навлечет на себя еще больше пересудов. Да и
как объяснит она это матери?
Ретт Батлер заявил ей без обиняков, что черная вуаль делает ее похожей на
ворону, а черные платья старят на десять лет. Столь нелюбезное утверждение
заставило ее броситься к зеркалу: неужто она и в самом деле в восемнадцать
лет выглядит на двадцать восемь?
— Никак не думал, что, у вас так мало самолюбия и вам хочется походить
на миссис Мерриуэзер! — говорил он, стараясь ее раздразнить. — И
так мало вкуса, чтобы демонстрировать свою скорбь, которой вы вовсе не
испытываете, с помощью этой безобразной вуали. Предлагаю пари. Через два
месяца я стащу с вашей головы этот чепец и этот креп и водружу на нее
творение парижских модисток.
— Еще чего! Нет, нет, и перестаньте об этом говорить, — сказала
Скарлетт, уязвленная его намеками о Чарльзе. А Ретт Батлер, снова
собиравшийся в путь — в Уилмингтон и оттуда — в Европу, ушел, усмехаясь.
И вот как-то ясным летним утром, несколько недель спустя, он появился снова
с пестрой шляпной картонкой в руке и, предварительно убедившись, что в доме,
кроме Скарлетт, никого нет, открыл перед ней эту картонку. Там, завернутая в
папиросную бумагу, лежала шляпка при виде которой Скарлетт вскричала:
— Боже, какая прелесть! — и выхватила ее из картонки. Она так
давно не видела и тем паче не держала в руках новых нарядов, так
изголодалась по ним, что шляпка эта показалась ей самой прекрасной шляпкой
на свете. Она была из темно-зеленой тафты, подбита бледно-зеленым муаром и
завязывалась под подбородком такими же бледно-зелеными лентами шириной н
ладонь. А вокруг полей этого творения моды кокетливейшими завитками были
уложены зеленые страусовые перья.
— Наденьте ее, — улыбаясь, сказал Ретт Батлер. Скарлетт метнулась
к зеркалу, надела шляпку, подобрала волосы так, чтобы видны были сережки, и
завязала ленты под подбородком.
— Идет мне? — воскликнула она, повертываясь из стороны в сторону и
задорно вскинув голову, отчего перья на шляпке заколыхались. Впрочем, она
знала, что выглядит очаровательно, еще прежде, чем прочла одобрение в его
глазах. Она и вправду была прелестна, и в зеленых отсветах перьев и лент
глаза ее сверкали как два изумруда.
— О Ретт! Чья это шляпка? Я куплю ее. Я заплачу за нее все, что у меня
сейчас есть, все до последнего цента.
— Это ваша шляпка, — сказал он. — Какая женщина, кроме вас,
может носить эти зеленые цвета? Не кажется ли вам, что я довольно хорошо
запомнил оттенок ваших глаз?
— Неужели вы делали ее для меня по заказу?
— Да, и вы можете прочесть на картонке:
Рю де ла Пэ
— если это вам
что-нибудь говорит.
Ей это не говорило ровным счетом ничего, она просто стояла и улыбалась
своему отражению в зеркале. В эти мгновения для нее вообще не существовало
ничего, кроме сознания, что она неотразима в этой прелестной шляпке —
первой, которую ей довелось надеть за истекшие два года. О, каких чудес
может она натворить в этой шляпке! И вдруг улыбка ее померкла.
— Разве она вам не нравится?
— О, конечно, это не шляпа, а... сказка... Но покрыть это сокровище
черным крепом и выкрасить перья в черный цвет — об этом даже помыслить
страшно!
Он быстро шагнул к ней, его проворные пальцы мгновенно развязали бант у нее
под подбородком, и вот уже шляпка снова лежала в картонке.
— Что вы делаете? Вы сказали, что она моя!
— Нет, не ваша, если вы намерены превратить ее во вдовий чепец. Я
постараюсь найти для нее другую очаровательную леди с зелеными глазами,
которая сумеет оценить мой вкус.
— Вы этого не сделаете! Я умру, если вы отнимете ее у меня! О, Ретт,
пожалуйста, не будьте гадким! Отдайте мне шляпку.
— Чтобы вы превратили ее в такое же страшилище, как все остальные ваши
головные уборы? Нет.
Скарлетт вцепилась в картонку. Позволить ему отдать какой-то другой особе
это чудо, сделавшее ее моложе и привлекательнее во сто крат? О нет, ни за
что на свете! На мгновение мелькнула мысль о том, в какой ужас придут
тетушка Питти и Мелани.
Потом она подумала об Эллин, и по спине у нее пробежала дрожь. Но тщеславие
победило.
— Я не стану ее переделывать. Обещаю. Ну, отдайте же! Ироническая
усмешка тронула его губы. Он протянул ей картонку и смотрел, как она снова
надевает шляпку и охорашивается.
— Сколько она стоит? — внезапно спросила она, и лицо ее опять
потускнело. — У меня сейчас только пятьдесят долларов, но в будущем
месяце...
— В пересчете на конфедератские деньги она должна бы стоить что-нибудь
около двух тысяч долларов, — сказал Ретт Батлер и снова широко
ухмыльнулся, глядя на ее расстроенное лицо.
— Так дорого... Но может быть, если я дам вам сейчас пятьдесят
долларов, а потом, когда получу...
— Мне не нужно ваших денег, — сказал он. — Это подарок.
Скарлетт растерялась. Черта, отделявшая допустимое от недопустимого во всем,
что касалось подарков от мужчин, была проведена очень тщательно и абсолютно
четко.
Только конфеты и цветы, моя дорогая, — не раз наставляла ее
Эллин. — Ну, еще, пожалуй, иногда книгу стихов, или альбом, или
маленький флакончик туалетной воды. Вот и псе, что настоящая леди может
принять в подарок от джентльмена. Никаких ценных подарков, даже от жениха.
Ни под каким видом нельзя принимать украшения и предметы дамского туалета —
даже перчатки, даже носовые платки. Стоит хоть раз принять такой подарок, и
мужчины поймут, что ты не леди, и будут позволять себе вольности
.
О господи! — думала Скарлетт, глядя то на свое отражение в зеркале, то
на непроницаемое лицо Ретта Батлера. — Сказать ему, что я не могу
принять его подарок? Нет, я не в состоянии. Это же божество, а не шляпка!
Лучше уж... лучше уж пусть позволит себе вольности.., какие-нибудь
маленькие, конечно
. Придя в ужас от собственных мыслей, она густо
покраснела.
— Я... я дам вам пятьдесят долларов...
— Дадите — я выброшу их в канаву. Нет, лучше закажу мессу за спасение
вашей души. Я не сомневаюсь, что вашей душе не повредят несколько месс.
Она невольно рассмеялась, и отражение в зеркале смеющегося личика под
зелеными полями шляпки внезапно само все за нее решило.
— Чего вы пытаетесь от меня добиться?
— Я пытаюсь соблазнять вас подарками, чтобы все ваши детские
представления о жизни выветрились у вас из головы и вы стали воском в моих
руках, — сказал он. —
Вы не должны принимать от джентльменов
ничего, кроме конфет и цветов, моя дорогая
, — передразнил он
воображаемую дуэнью, и она невольно расхохоталась.
— Вы хитрый, коварный, низкий человек, Ретт Батлер. Вы прекрасно
понимаете, что эта шляпка слишком хороша, что против нее невозможно устоять.
Он откровенно любовался ею, но во взгляде его, как всегда, была насмешка.
— Что мешает вам сказать мисс Питти, что вы дали мне кусочек тафты и
зеленого шелка и набросали фасон шляпки, а я выжал из вас за это пятьдесят
долларов?
— Нет. Я скажу, что сто долларов, и слух об этом разнесется по всему
городу, и все позеленеют от зависти и будут осуждать меня за
расточительность. Но, Ретт, вы не должны привозить мне таких дорогих
подарков. Вы ужасно добры, только я, право же, не могу больше ничего от вас
принимать.
— В самом деле? Ну так вот: я буду привозить вам подарки до тех пор,
пока это доставляет мне удовольствие и пока мне будут попадаться на глаза
какие-нибудь предметы, способные придать вам еще больше очарования. Я
привезу вам на платье темно-зеленого муара в тон этой шляпке. И предупреждаю
вас — я вовсе не так добр. Я соблазняю вас шляпками и разными безделушками и
толкаю в пропасть. Постарайтесь не забывать, что я ничего не делаю без
умысла и всегда рассчитываю получить что-то взамен. И всегда беру свое.
Взгляд его темных глаз был прикован к ее лицу, к ее губам. Скарлетт опустила
глаза, ее опалило жаром. Сейчас он начнет позволять себе вольности, как и
предупреждала Эллин. Сейчас он ее поцелует, то есть будет пытаться
поцеловать, а она в своем смятении еще не знала, как ей следует поступить.
Если она не позволит ему, он может содрать шляпку с ее головы и подарить какой-
нибудь девице. А если она позволит невинно чмокнуть ее разок в щечку, то он,
пожалуй, привезет ей еще какие-нибудь красивые подарки в надежде снова
сорвать поцелуй. Мужчины, как ни странно, придают почему-то огромное
значение поцелуям. И очень часто после одного поцелуя совершенно теряют
голову, влюбляются и, если вести себя умно и больше ничего им не позволять,
начинают вытворять такое, что на них бывает забавно смотреть. Увидеть Ретта
Батлера, у своих ног, услышать от него признание в любви, мольбы о поцелуе,
об улыбке... О да, она подарит ему этот поцелуй.
Но он не сделал никакой попытки ее поцеловать. Она украдкой поглядела на
него из-под ресниц и пробормотала, желая его поощрить:
— Так вы всегда берете свое? Что же вы надеетесь получить от меня?
— Поглядим.
— Ну, если вы думаете, что я выйду за вас замуж, чтобы расплатиться за
шляпку, то не надейтесь, — храбро заявила она, надменно вскинув голову
и тряхнув страусовыми перьями.
Он широко улыбнулся, сверкнув белыми зубами под темной полоской усов. —
Мадам, вы себе льстите! Я не хочу жениться на вас, да и ни на ком другом. Я
не из тех, кто женится.
— Ах, вот как! — воскликнула она, совершенно озадаченная, понимая,
что, значит, теперь уж он непременно начнет позволять себе вольности. —
Но и целовать меня я вам тоже не позволю.
— Зачем же вы тогда так смешно выпячиваете губки?
— О! — воскликнула она, невольно глянув в зеркало и увидев, что
губы у нее и в самом деле сложились, как для поцелуя. — О! —
повторила она и, теряя самообладание, топнула ногой. — Вы — чудовище!
Вы самый отвратительный человек на свете, и я не желаю вас больше знать!
— Если это действительно так, вам следует прежде всего растоптать эту
шляпку. Ого, как вы разгневались! И между прочим, вам это очень к лицу, о
чем вы, вероятно, сами знаете. Ну же, Скарлетт, растопчите шляпку —
покажите, что вы думаете обо мне и о моих подарках!
— Только посмейте прикоснуться к шляпке! — воскликнула Скарлетт,
ухватившись обеими руками за бант и отступая на шаг. Ретт Батлер, тихонько
посмеиваясь, подошел к ней и, взяв ее за руки, сжал их.
— Ох, Скарлетт, какой же вы еще ребенок, это просто раздирает мне
сердце, — сказал он. — Я поцелую вас, раз вы, по-видимому, этого
ждете. — Он наклонился, и она почувствовала легкое прикосновение его
усов к своей щеке. — Вам не кажется, что теперь вы должны для
соблюдения приличий дать мне пощечину?
Гневные слова готовы были сорваться с ее губ, но, подняв на него взгляд, она
увидела такие веселые искорки в темной глубине его глаз, что невольно
расхохоталась. Что за несносный человек — почему он вечно ее дразнит? Если
он не хочет жениться на ней и даже не хочет ее поцеловать, то что же ему от
нее нужно? Если он не влюблен в нее, то зачем так часто приходит и приносит
ей подарки?
— Так-то лучше, — сказал он. — Я оказываю на вас плохое
влияние, Скарлетт, и, будь у вас хоть немножко благоразумия, вы бы выставили
меня за дверь... Если, конечно, сумели бы. От меня ведь не так просто
отделаться. Я приношу вам вред.
— Вред?
— Разве вы сами не видите? После нашей встречи на благотворительном
базаре вы стали вести себя совершенно скандально и главным образом по моей
вине. Кто подбил вас пойти танцевать? Кто заставил вас признать, что наше
доблестное священное Дело вовсе не доблестное и не священное? Кто выудил у
вас еще одно признание: что надо быть дураком, чтобы идти умирать за громкие
слова? Кто помог вам дать старым ханжам столько пищи для сплетен? Кто
подстрекает вас снять траур на несколько лет раньше срока? И кто, наконец,
склонил вас принять подарок, который ни одна леди не может принять, не
потеряв права называться леди?
— Вы льстите себе, капитан Батлер. Я вовсе не делала ничего такого
скандального, а если и делала, то без вашей помощи.
— Сомневаюсь, — сказал он. Лицо его внезапно стало сурово и
мрачно. — Вы и по сей день были бы убитой горем вдовой Чарльза
Гамильтона, и все превозносили бы вашу самоотверженную заботу о раненых. А
впрочем, в конце-то концов...
Но Скарлетт его уже не слушала: она стояла перед зеркалом и снова с упоением
рассматривала себя, решив, что сегодня же после обеда наденет шляпку, когда
понесет в госпиталь цветы для выздоравливающих офицеров. До ее сознания не
дошла скрытая в его словах правда. Она не отдавала себе отчета в том, что
Ретт Батлер вырвал ее из оков вдовства, что благодаря ему она обрела ту
свободу, которая позволяла ей снова царить среди незамужних девиц в то
время, как для нее все эти утехи давно должны были остаться позади. Не
замечала она и того, как под его влиянием уходила все дальше и дальше от
всего, чему наставляла ее Эллин. Перемены ведь совершались исподволь.
Пренебрегая то одной маленькой условностью, то другой, она не улавливала
между этими поступками связи, и тем более ей совсем было невдомек, что они
имеют какое-то отношение к Ретту Батлеру. Она даже не сознавала, что,
подстрекаемая им, идет наперекор строжайшим запретам Эллин, нарушает
приличия и забывает суровые правила поведения настоящей леди.
Она понимала только, что эта шляпка ей к лицу, как ни одна другая на
свете, — что она не стоила ей ни цента и что Ретт Батлер, должно быть,
все же влюблен в нее, хотя и не хочет в этом признаться. И тут же приняла
решение найти способ вырвать у него это признание.
На следующий день Скарлетт, стоя перед зеркалом с расческой в руке и
шпильками в зубах, пыталась соорудить себе новую прическу, которая, по
словам Мейбелл, только что вернувшейся из поездки к мужу в Ричмонд, была в
столице последним криком моды. Прическа называлась
Крысы, мыши и кошки
и
представляла немало трудностей для освоения. Волосы разделялись прямым
пробором и укладывались тремя рядами локонов разной величины по обе стороны
от пробора. Самые крупные, ближе к пробору — были
кошки
. Укрепить
кошек
и
крыс
оказалось делом нетрудным, но
мыши
никак не хотели держаться, и
шпильки выскакивали, приводя Скарлетт в отчаяние. Тем не менее она твердо
решила добиться своего, так как ждала к ужину Ретта Батлера, и от его
внимания никогда не ускользало, если ей удавалось как-то обновить свой наряд
или прическу.
Сражаясь с пушистыми, непокорными локонами и покрываясь от усилий испариной,
она услышала легкие быстрые шаги внизу в холле и поняла, что Мелани
вернулась из госпиталя. Но Мелани летела по лестнице, прыгая через
ступеньки, и рука Скарлетт с зажатой в пальцах шпилькой замерла в воздухе.
Что-то случилось — Мелани всегда двигалась степенно, как и подобает
соломенной вдове. Скарлетт поспешила к двери, распахнула ее, и Мелани,
перепуганная, с пылающими щеками, вбежала в комнату, глядя на Скарлетт
молящими глазами нашкодившего ребенка.
По лицу ее струились слезы, капор болтался на лентах за спиной, кринолин еще
продолжал колыхаться. Она что-то сжимала в руке, и по комнате
распространялся сладковатый удушливый запах дешевых духов. — О
Скарлетт! — воскликнула Мелани, захлопывая за собой дверь и падая на
кровать. — Тетя Питти дома? Ее нет? О, слава богу, Скарлетт, я в таком
ужасе, я этого не переживу! Мне казалось, я сейчас упаду в обморок, о
Скарлетт, дядюшка Питер грозится все рассказать тете Питти!
— Что рассказать?
— То, что я разговаривала с этой.., мисс.., миссис... — Мелани
принялась обмахивать лицо платочком. — С этой женщиной с рыжими
волосами, с Красоткой Уотлинг!
— Бог с тобой, Мелли! — Скарлетт была так шокирована, что не могла
больше вымолвить ни слова.
Красотка Уотлинг была та самая рыжеволосая женщина, которая привлекла
внимание Скарлетт на улице в день ее приезда в Атланту, а теперь стала уже
самой известной личностью в городе. Следом за солдатами в город хлынули
проститутки, но Красотка Уотлинг рыжей копной своих волос и сверхмодными
кричащими туалетами затмевала их всех. Ее не часто можно бы
...Закладка в соц.сетях
