Жанр: Любовные романы
Унесенные ветром Том 1
... намерением наутро
сказать Мелани, что не может больше выдержать ни единого дня этой жизни, что
она уезжает домой, а Мелани пусть перебирается к миссис Мид. Но как только
ее голова опускалась на подушку, перед глазами у нее возникало лицо Эшли:
бледное, напряженное, словно от какой-то невысказанной боли, но с легкой
улыбкой на губах — таким она видела его в миг их последней встречи...
Вы
позаботитесь о Мелани, я могу надеяться? Вы такая сильная, Скарлетт.
Обещайте мне
. И она пообещала. А Эшли уже нет в живых. Где-то в чужом краю
он лежит в земле. Но и оттуда он наблюдает за ней, не позволяет ей нарушить
данное ему слово. И живому ли, мертвому, она будет ему верна, чего бы это ей
ни стоило. Так день убегал за днем, а Скарлетт оставалась в Атланте.
В своих ответах на письма Эллин, умолявшей ее возвратиться домой, она
старалась преуменьшать опасности осадного положения, описывала состояние
Мелани и кончала обещанием приехать, как только младенец появится на свет.
Эллин, всегда чувствительная к узам родства — будь то кровным или
сводным, — против воли соглашалась с ее доводами, но настойчиво
требовала, чтобы Присси с Уэйдом немедленно были отправлены домой. Это
требование получило самое жаркое одобрение со стороны Присси, у которой
теперь при каждом неожиданном звуке зубы начинали выбивать дробь, и она
тупела до полного идиотизма. Почти целый день она сидела, сжавшись в комочек
в погребе, и если бы не старуха Бетси, наши дамы начали бы пухнуть с голоду.
Скарлетт не менее Эллин рада была бы отправить Уэйда домой, и не столько
ради его безопасности, сколько потому, что вечный страх, в котором пребывал
ребенок, действовал ей на нервы. Взрывы снарядов приводили Уэйда в состояние
безмолвного ужаса, и даже в минуты затишья он все время цеплялся за юбку
Скарлетт, настолько испуганный, что не мог даже плакать. Вечером он боялся
ложиться в постель, боялся темноты, боялся уснуть, чтобы ночью его не
похитили янки, а негромкое жалобное хныканье ребенка во сне сводило Скарлетт
с ума. Она и сама была напугана не меньше, чем он, но ее злило, что его
осунувшееся, испуганное личико беспрерывно напоминало ей об этом. Да,
разумеется, Уэйду место в Таре! Нужно отправить его туда с Присси, а затем
Присси тут же должна возвратиться обратно, чтобы быть возле Мелани, когда
придет срок.
Но не успела Скарлетт снарядить двух путешественников в путь, как разнеслась
весть, что войска янки повернули на юг и ведут теперь бои вдоль железной
дороги между Атлантой и Джонсборо. А что, если янки захватят поезд, на
котором поедут Уэйд и Присси? При одной мысли об этом Скарлетт и Мелани
побелели — ведь каждому было известно, какие зверства учиняют янки над
беззащитными детишками — хуже даже, чем над женщинами. И Скарлетт побоялась
отослать ребенка домой. Он остался в Атланте и ковылял за ней по дому, боясь
хоть на миг выпустить из ручонки ее юбку — маленький, испуганный,
безмолвный, как привидение.
День за днем осажденный город плавился в июльском зное, а душными ночами
громыхание пушек сменялось зловещей тишиной, и мало-помалу жизнь в Атланте
стала входить в колею. И снова всем стало казаться, что теперь, когда
случилось самое страшное, бояться больше нечего. Все со страхом ждали осады,
и вот город уже осажден, а жизнь в конце концов идет своим чередом. Идет
почти что по-прежнему. Все понимали, что живут на вулкане, но пока вулкан не
начал извергаться, они, в сущности, ничего предпринять не могли. Так чего же
попусту тревожиться? Быть может, извержения еще и, не произойдет. Вон ведь
как генерал Худ сдерживает янки, не подпускает их к городу! А кавалерия не
подпускает их к дороге на Мейкон! Шерману никогда ею не овладеть!
Но под напускной беспечностью перед угрозой рвущихся снарядов, под
притворным безразличием к полуголодному существованию и к янки, стоявшим в
полумиле от города, в сердцах жителей Атланты, несмотря на всю
безграничность их веры в людей в изодранных серых мундирах, заполнявших
окопы, неосознанно тлела тревожная неуверенность в завтрашнем дне. И под
бременем голода, горя, страха, среди мучительных всплесков и спадов надежды
тревога эта точила души.
Скарлетт же, глядя на суровые лица своих друзей, мало-помалу обрела
мужество, спасительный инстинкт самосохранения дал ей силы приспособиться к
обстоятельствам, согласно пословице: чему быть, того не миновать. Конечно,
она и сейчас еще вздрагивала при каждом залпе, но уже не кидалась к Мелани —
зарыться головой в подушки. Теперь, сдерживая волнение, она только
произносила дрогнувшим голосом:
— Это, кажется, где-то близко, да?
Страх ее ослабел еще и потому, что все стало представляться ей в каком-то
призрачном, нереальном свете, как во сне — слишком страшном сне, чтобы он
мог быть явью. Казалось невероятным, чтобы все это на самом деле происходило
с ней, Скарлетт О'Хара, чтобы смерть действительно подстерегала ее каждый
час, каждую минуту. У нее еще не укладывалось в сознании, что спокойное
течение жизни могло претерпеть такие изменения в столь короткий срок.
Казалось невозможным — чудовищным и невозможным, — что чистая голубизна
предрассветного неба будет осквернена черным дымом орудий, который грозовым
облаком повиснет над городом, что солнечный полдень, напоенный таким
пронзительным ароматом жимолости и вьющихся роз, может таить в себе
смертельную угрозу, что улицы могут оглушать воем снарядов, несущих гибель,
разрывающих людей и всякую живую тварь на куски.
Не стало тихих, дремотных часов послеобеденного покоя, ибо даже если грохот
битвы порой затихал, Персиковая улица во все часы дня полнилась шумом:
гремели влекомые куда-то пушки; ехали санитарные фургоны; брели раненые,
приковылявшие из окопов; убыстренным шагом проходили войсковые части,
перебрасываемые на оборону укреплений из одного конца города в другой; сломя
голову, словно от их проворства зависела судьба Конфедерации, скакали в штаб
вестовые.
Жаркими ночами наступало временное затишье, но тишина эта была зловещей —
слишком глубокой, слишком полной, словно и древесные лягушки, и узкокрылые
кузнечики, и сонные пересмешники — все были слишком испуганы, чтобы слить
свои голоса в привычном летнем ночном хоре. Лишь время от времени звук
одиночного выстрела где-то из последней линии обороны нарушал тишину.
И не раз глубокой ночью, когда Мелани спала, все огни в доме были потушены и
над городом стояла мертвая тишина, Скарлетт, лежа без сна, слышала скрип
отодвигаемой щеколды на калитке, а следом за этим тихий, настойчивый стук в
парадную дверь.
Какие-то безликие люди в военной форме поднимались на крыльцо, и чужие,
самые разные голоса взывали к ней из мрака. Порой выступавшая вперед тень
изъяснялась изысканно вежливо:
— Мадам, глубоко сожалею, что отважился потревожить вас, но не
позволите ли мне напиться и напоить коня?
Порой слышалась отрывистая, грубоватая горская речь, порой непривычный, чуть
гнусавый говор долинных жителей далекого южного Уайтграсса, а порой певучие,
протяжные звуки чужого голоса заставляли сжиматься сердце Скарлетт,
воскрешая в памяти прибрежные города и образ Эллин.
— Барышня, у меня тут дружок, хотел дотащить его до госпиталя, да
боюсь, далековато, как бы он раньше не загнулся. Может, оставите его у себя?
— Сударыня, жрать страсть охота. Мне бы кукурузной лепешки кусочек,
ради бога, ежели я вас не обездолю.
— Простите мое вторжение, мадам, но, быть может, вы позволите провести
ночь у вас на веранде... Я увидел розы, запахло жимолостью, и это так
напомнило мне мой дом, что я отважился...
Нет, эти ночные видения не могли быть явью. Ей привиделся страшный сон, и
все эти люди — без лица, без плоти, люди-голоса, усталые голоса, звучащие из
душного мрака, — были просто частью кошмара. Напои их, дай поесть,
постели им на веранде, перевяжи раны, поддержи облепленную грязью голову
умирающего! Нет, это не могло происходить с нею наяву!
Однажды, в конце июля, призрак, постучавший ночью в дверь, оказался дядей
Генри Гамильтоном. Дядей Генри — только без зонта, без саквояжа и без
брюшка. Розовые щеки его обвисли и болтались, словно бульдожий подгрудок, и
длинные седые волосы были неописуемо грязны. По нему ползали вши, он был
почти совсем бос, голоден, но все так же несгибаем духом.
— Старые дураки, вроде меня, палят из старых пушек — идиотская
война, — сказал он, но и Скарлетт и Мелани чувствовали, что он по-
своему получает от этой войны удовольствие. В нем нуждались, как в молодом,
и он делал то же, что и молодые. Да, ни в чем не отставал от молодых — куда
там до него дедушке Мерриуэзеру, весело сообщил он. Дедушку совсем замучил
ишиас, и капитан хотел даже отправить его домой. Но дедушка отказался
наотрез. Он прямо сказал, что ему легче выносить проклятия и брань капитана,
чем слащавые заботы снохи и ее неотвязные просьбы, чтобы он перестал жевать
табак и мыл бороду с мылом каждый день.
Дядя Генри пробыл у них недолго, так как получил увольнительную всего на
четыре часа — половину этого времени он добирался из окопов и столько же ему
предстояло добираться обратно.
— Дорогие мои, я теперь не так скоро увижусь с вами, — заявил он,
сидя в спальне Мелани и с наслаждением болтая натруженными ступнями в тазу с
холодной водой, поставленном перед ним Скарлетт. — Нашу роту сегодня
утром выводят из окопов. — Куда? — с испугом спросила Мелани,
хватая его за руку.
— Что ты в меня вцепилась! — сварливо буркнул дядя Генри. —
По мне вши ползают. Война была бы чудесным пикником, кабы не вши и не
дизентерия. Куда нас отправляют? Видишь ли, мне об этом не докладывали, но
догадываться я могу. Если я еще кое-что понимаю, то сегодня утром мы
двинемся маршем на юг, к Джонсборо.
— Господи, почему к Джонсборо?
— Потому что там состоится большое сражение, мисс. Янки всеми силами
будут стараться захватить железную дорогу. А уж если они ее захватят, прости-
прощай Атланта!
— Ой, дядя Генри, неужели вы считаете, что это может произойти?
— Вздор, мои дорогие! Никогда! Как это может произойти, когда там буду
я. — Дядюшка Генри ухмыльнулся, глядя на их испуганные лица, потом стал
серьезен. — Это будет суровая битва, девочки, и мы должны ее выиграть.
Вам, конечно, известно, что янки захватили все железные дороги, кроме
Мейконской? Но это еще не все. Вы, возможно, не знаете, что они держат в
своих руках и все тракты, и проселочные дороги, и даже верховые тропы — все,
за исключением Мак-Доновской. Атланта — в мешке, и тесемки мешка
затягиваются у Джонсборо. Если янки сумеют захватить и эту дорогу, они
затянут тесемки и поймают нас в мешок, как опоссума. Так что мы не намерены
отдавать им дорогу... Словом, мы, быть может, не скоро увидимся, детки. Вот
я и пришел попрощаться с вами и убедиться, что Скарлетт не оставила тебя,
Мелани.
— Ну конечно, она здесь, со мной, — с нежностью в голосе
проговорила Мелани. — Вы не тревожьтесь о нас, дядя Генри, берегите
себя.
Дядюшка Генри вытер мокрые ноги о лоскутный коврик и со стоном напялил свои разваливающиеся башмаки.
— Мне пора, — сказал он. — Надо еще отшагать пять миль.
Скарлетт, заверни-ка мне с собой чего-нибудь поесть. Ну, что найдется.
Поцеловав на прощание Мелани, он спустился на кухню, где Скарлетт
заворачивала в салфетку несколько яблок и кукурузную лепешку.
— Дядя Генри, дела в самом деле так... так плохи?
— Так плохи? Черт побери, да! Не будь гусыней. Армия при последнем
издыхании.
— Вы думаете, они доберутся до Тары?
— Ну, знаешь ли... — начал было дядюшка Генри, раздраженный этой
особенностью женского ума, способного думать лишь о собственных интересах,
когда на карту поставлено кое-что поважнее. Однако, поглядев на удрученное,
испуганное лицо Скарлетт, старик смягчился. — Конечно, нет. Тара в пяти
милях от железной дороги, а янки нужна только дорога. Ты, душечка, смыслишь
в этих делах не больше, чем табуретка. — Он помолчал. — Я притопал
ночью не затем, чтобы просто сказать вам обеим
до свиданья
. Я принес Мелли
тяжелую весть, но, поглядев на нее, просто не смог ничего ей сообщить. Так
что придется тебе взять это на себя.
— Неужели Эшли?.. Вы что-нибудь узнали? Он... он умер?
— Вовсе нет. Откуда бы я мог узнать про Эшли, стоя по самый зад в грязи
в окопах? — раздраженно ответствовал старый джентльмен. — Нет. Это
его отец. Джона Уилкса больше нет с нами.
Скарлетт опустилась на стул, уронив сверток с едой на колени.
— Я пришел, чтобы сообщить об этом Мелани, и не смог. Придется это
сделать тебе. И вот, передай ей.
Дядюшка Генри достал из кармана небольшую миниатюру покойной миссис Уилкс,
пару золотых запонок и массивные золотые часы с цепочкой, на которой
покачивались, позвякивая, брелоки. Узнав часы, сколько раз виденные ею в
руках старого Джона Уилкса, Скарлетт наконец осознала, что отца Эшли больше
нет в живых. Это оглушило ее, и она сидела не шевелясь, не в силах
произнести ни слова. Дядюшка Генри кашлянул и поерзал на стуле, не решаясь
поглядеть на нее, боясь увидеть слезы и совсем расстроиться.
— Он был храбрый человек, Скарлетт. Передай это Мелли. Скажи, чтобы она
написала его дочкам. И хороший солдат, несмотря на свои годы. Его убило
снарядом. Угодило прямехонько в него и в лошадь. Лошадь я пристрелил сам,
бедняжку. Славная была кобылка. Напиши-ка, пожалуй, и миссис Тарлтон про ее
лошадку. Она в этой кобыле души не чаяла. Ну, давай, заворачивай мою еду,
девочка. Мне пора обратно. Полно, полно, не принимай это так близко к
сердцу. Какой еще смерти может пожелать себе старик, как не плечом к плечу с
молодыми парнями?
— Нет, он не должен был умереть! И совсем не должен был идти на войну!
Он должен был жить, и растить внука, и мирно умереть в своей постели!
Господи, зачем он пошел на фронт! Он не считал, что Юг должен отделиться, и
ненавидел войну и...
— Многие из нас мыслят совершенно так же, но что из того? —
Дядюшка Генри сердито высморкался. — Думаешь, мне, в моем возрасте,
доставляет большое удовольствие подставлять лоб под пули? Но в нашем
положении у джентльмена нет выбора. Поцелуй меня на прощание, детка, и не
тревожьтесь обо мне. Я вернусь с этой войны целым и невредимым.
Скарлетт поцеловала старика и слышала, как он в темноте затопал вниз по
лестнице и как звякнула щеколда калитки. С минуту она стояла не двигаясь,
глядя на вещи, оставшиеся на память о Джоне Уилксе. Потом поднялась наверх к
Мелани.
В конце июля пришла дурная весть — предсказания дядюшки Генри сбылись, янки
повернули на Джонсборо. Они перерезали железную дорогу в четырех милях от
города, но были отброшены кавалерией конфедератов, и инженерные войска под
палящим солнцем восстановили путь.
Скарлетт сходила с ума от тревоги. Три дня прошли в томительном ожидании, в
снедавшем сердце страхе. Затем пришло ободряющее письмо от Джералда.
Неприятельские войска не дошли до Тары. Шум сражения был слышен, но они не
видели ни одного янки.
Джералд так хвастливо, с таким упоением описывал, как конфедераты очистили
железную дорогу от янки, словно он сам, собственноручно и единолично,
одержал эту победу. На трех страницах он возносил хвалу храбрым войскам
конфедератов и лишь в конце письма коротко обмолвился о том, что Кэррин
больна. По мнению миссис О'Хара, у нее тиф. Болезнь протекает не тяжело, у
Скарлетт нет оснований для тревоги, только она ни под каким видом не должна
возвращаться домой, даже если ехать станет безопасно. Миссис О'Хара теперь
очень рада тому, что Скарлетт и Уэйд не возвратились домой, когда началась
осада Атланты. Миссис О'Хара просит Скарлетт сходить в церковь, помолиться о
том, чтобы Кэррин скорее выздоровела.
Читая эти строки, Скарлетт почувствовала угрызения совести: ведь она уже
который месяц не посещала храма. Прежде она сочла бы это смертным грехом, но
теперь такое небрежение почему-то перестало казаться ей непростительным.
Однако под влиянием письма она тотчас поднялась к себе в комнату и наспех
прочитала
Отче наш
, но, встав с колен, не испытала на этот раз того
успокоения, которое обычно приносила ей молитва. Последнее время у нее
появилось ощущение, что господь не печется о ней больше — ни о ней, ни о
конфедератах, ни о Юге, невзирая на все ежечасно возносимые ему молитвы.
В тот вечер Скарлетт сидела на веранде с письмом Джералда, засунутым за
корсаж, время от времени нащупывая его и тем как бы приближая к себе Тару и
Эллин. Горевшая в гостиной лампа бросала призрачные золотые отблески на
темную, увитую диким виноградом веранду, аромат вьющихся роз и жимолости
окружал Скарлетт словно стеной. Тишина вечера казалась бездонной. После
заката солнца не прогремело ни единого выстрела, даже ружейного, и весь мир
будто отодвинулся куда-то далеко-далеко. Покачиваясь в качалке, Скарлетт
перебирала в уме известия, полученные из Тары, и чувствовала себя несчастной
и бесконечно одинокой; появись сейчас хоть одна живая душа, пусть даже
миссис Мерриуэзер, она была бы ей рада. Но миссис Мерриуэзер дежурила в этот
вечер в госпитале, а миссис Мид готовила дома торжественный ужин для Фила,
приехавшего на побывку с передовой. Мелани спала. Никакой надежды, что
заглянет хоть случайный прохожий. Уже неделю никто не наведывался в их дом,
ибо каждый мужчина, способный держаться на ногах, либо сидел в окопах, либо
сражался с янки под Джонсборо.
Такое полное одиночество было непривычным для Скарлетт, и оно угнетало ее.
Оставаясь одна, она невольно начинала предаваться размышлениям, а думы ее
были слишком тягостными в эти дни. Как у всех людей, у нее появилась
потребность вспоминать прошлое и тех, кого уже не стало.
В этот вечер, среди окружавшего ее безмолвия, стоило Скарлетт закрыть глаза,
и она легко переносилась мыслями в Тару, и ей казалось, что она снова там, в
сельской тиши, и жизнь течет как прежде, не меняясь. И вместе с тем что-то
говорило ей, что и там прежняя жизнь не вернется никогда. Она вспоминала
четырех братьев Тарлтонов — и рыжеволосых близнецов, и Тома с Бойдом, —
и острая жалость теснила ей грудь. Ведь любой из близнецов, Сью или Брент,
мог бы стать ее мужем. Но теперь, когда кончится война и она возвратится
домой, их неистовое
Эге-гей!
уже не донесется к ней из-за поворота
кедровой аллеи. И Рейфолд Калверт, который так божественно танцевал, никогда
уже не пригласит ее на вальс. И мальчики Манро, и маленький Джо Фонтейн,
и...
— Ах, Эшли! — всхлипнула она, уронив голову на руки. —
Никогда, никогда не свыкнусь я с мыслью, что вас больше нет!
Скрипнула калитка, и Скарлетт, вскинув голову, поспешно утерла рукой слезы.
Она поднялась с качалки и увидела, что Ретт Батлер с широкополой соломенной
шляпой в руке направляется по тропинке к дому. Она не видела его ни разу с
того дня, когда выпрыгнула из его кабриолета у Пяти Углов. Тогда она
заявила, что знать его больше не желает. Но сейчас ей так нестерпимо
хотелось перемолвиться словом хоть с кем-нибудь, чтобы как-то отвлечься от
мыслей об Эшли, что она постаралась выбросить это воспоминание из головы. А
Ретт, по-видимому, тоже забыл об их размолвке или, по крайней мере, делал
вид, что забыл, и как ни в чем не бывало опустился на верхнюю ступеньку
лестницы у ее ног. — Так вы, значит, не сбежали в Мейкон! Я слышал, что
мисс Питти уехала, и, естественно, полагал, что и вы с ней тоже. А сейчас
увидел огонек и решил зайти, справиться. Почему же вы остались?
— Из-за Мелани. Она... Ну, вы понимаете.., она не может никуда ехать
сейчас.
— Тысяча чертей! Уж не хотите ли вы сказать, что миссис Уилкс тоже
здесь? — воскликнул он, и в неярких отблесках лампы Скарлетт увидела,
каким хмурым стало его лицо. — Что за безумие! Это крайне опасно в ее
состоянии.
Скарлетт молчала в замешательстве: не могла же она обсуждать состояние Мелли
с мужчиной! Ее смущало и то, что Ретт говорил так, словно мог что-то
понимать в таких делах. Это было совсем не к лицу холостому мужчине.
— Не слишком-то любезно с вашей стороны, что вы даже не подумали обо
мне — для меня ведь это тоже может быть опасно, — язвительно заметила
она наконец.
Он лукаво прищурился.
— Ну, я в любых условиях поставлю на вас против янки.
— Уж не знаю, принять это за комплимент или как, — неуверенно
сказала она.
— Ни в коем случае, — сказал он. — Когда же вы наконец
перестанете по каждому пустячному поводу ждать от мужчин комплиментов?
— На смертном одре, — сказала она и улыбнулась, думая о том, чти
всегда найдутся мужчины, которые будут расточать ей комплименты, даже если
Ретт никогда этого не делает.
— Ох, это женское тщеславие! — вздохнул Ретт. — Однако ценю
вашу прямоту.
Он достал портсигар, вынул черную сигару, поднес к носу, понюхал. Чиркнула
спичка. Прислонившись к перилам, обхватив руками колени, он некоторое время
молча курил. Скарлетт снова стала тихонько покачиваться в качалке, и ночь
окутала их своим мраком и тишиной. Пересмешник, пробудившись от дремоты где-
то в лабиринте жимолости и вьющихся роз, издал одну робкую, мелодичную ноту
и снова умолк, словно передумав. Из темноты внезапно долетел негромкий смех
Ретта.
— И вы, значит, остались здесь из-за миссис Уилкс! Более странную
ситуацию трудно себе представить!
— Не вижу в этом ничего странного, — возразила она, мгновенно
внутренне ощетинившись.
— Не видите? Значит, вы не умеете взглянуть на вещи со стороны. У меня
уже давно сложилось впечатление, что вы с трудом переносите миссис Уилкс. Вы
считаете ее глупой и бесцветной, а ее патриотические чувства нагоняют на вас
тоску. Вы никогда не упускаете случая обмолвиться каким-нибудь
уничижительным словечком по ее адресу, и мне, естественно, кажется
загадочным, как это вы решились на такой бескорыстный поступок и остались с
ней в осажденном городе. Ну, признайтесь, почему вы это сделали?
— Потому что она сестра Чарли и, значит, все равно что и мне
сестра, — с большим, как ей казалось, достоинством ответила Скарлетт,
чувствуя, что у нее зарделись щеки.
— Вы хотите сказать: потому что она вдова Эшли? Скарлетт вскочила,
стараясь подавить закипавший в ней гнев. — Я уже готова была простить
вам невоспитанность, которую вы допустили в прошлый раз, но теперь не прощу.
Я бы никогда не позволила вам переступить этот порог, если бы не чувствовала
себя в эту минуту такой несчастной...
— Сядьте, успокойтесь и не ершитесь, — сказал он совсем другим
тоном и, потянув ее за руку, заставил опуститься в качалку. — Почему вы
несчастны?
— Я сегодня получила письмо из дома. Янки там, совсем близко, и моя
младшая сестра больна тифом, и... и... Словом, если бы я теперь и захотела
поехать домой, мама не позволит мне из боязни, что я заражусь. О господи, а
мне так хочется домой!
— Полно, не стоит из-за этого плакать, — сказал Ретт, и голос у
него подобрел. — Здесь, в Атланте, вам безопаснее, чем дома, даже если
янки возьмут город. Ну, что вам янки, а вот тиф может вас и не пощадить.
— Как это — что мне янки! Да как вы осмеливаетесь говорить такую ересь!
— Дорогое дитя, янки вовсе не исчадия ада. У них нет ни рогов, ни
копыт, как вам, должно быть, это представляется. Они в общем-то мало чем
отличаются от южан, если, конечно, не считать плохих манер и чудовищного
произношения.
— Но ведь янки же меня...
— Изнасилуют? Не обязательно. Хотя, понятно, такое желание может у них
возникнуть.
— Если вы будете говорить гадости, я уйду в дом! — воскликнула
Скарлетт, благодаря небо за то, что тьма скрывает ее пылающие щеки.
— Скажите откровенно: разве вы не это имели в виду?
— Разумеется, нет!
— Разумеется, это! Не к чему злиться на меня за то, что я разгадал ваши
мысли. Ведь именно так думают все наши чистые, деликатные дамы-южанки. У них
это не выходит из головы. Бьюсь об заклад, что даже такие почтенные вдовы,
как миссис Мерриуэзер...
Скарлетт ахнула про себя, припомнив, как всякий раз, когда в эти дни тяжких
испытаний несколько матрон собирались вместе, они неизменно принимались
шепотом сообща
...Закладка в соц.сетях
