Жанр: Любовные романы
Флирт на грани фола
...— не любовь.
И даже не секс.
Хорошо, что ей нечего было вспоминать. За нее все помнила Та, Другая,
которая жила глубоко внутри, которую в прежней Монике Слай выдавали только
шоколадные глаза...
Та, Другая, выплеснулась наружу шампанским и лавой, нежными прикосновениями
и страстными объятиями, смелостью опытной куртизанки и пугливостью утреннего
цветка...
Та, Другая, растворилась в дыхании мужчины, стала с ним единым целым,
сплавилась кожей, кровью, золотом в жилах, единственными словами, имеющими
значение для женщины...
Люблю. Твоя...
Он много их знал. Разных — симпатичных, красавиц, хорошеньких, милых,
опытных... Даже профессионалок, пожалуй. И хорошо, что он знал только их.
Потому что они тоже не имели никакого отношения к любви. Разве только к
сексу...
Когда говорят
опытный любовник
— говорят ерунду. Опытным может быть
слесарь. Дантист. Электрик. Но никакой опыт не поможет тому, кто впервые —
после сотни женщин — испытывает вдруг удивительное и ни на что не похожее
ощущение...
...Когда кожа нежна, как шелк, холодна, как ручей, жжет, как огонь,
раздирает в клочья твое тело, и ты смеешься от счастья и благодарности за
эти муки.
Когда целуешь и понимаешь, что раньше не жил, потому что жить — это дышать и
пить, а ты только сейчас пьешь ее дыхание и не можешь напиться им, да это и
невозможно. Напьешься — умрешь...
... и взлетишь в бесконечность темноты, где глазам больно от золота еще не
родившихся солнц, где тьма бархатистая на ощупь, где вечность можно
потрогать рукой, просто некогда это делать, руки заняты другим, совсем
другим, и глаз не нужно, чтобы понять: эта грудь идеальна и создана Господом
именно для твоей ладони.
И когда Высшие думали, как сделать розу царицей цветов, то вспоминали
женщину, уставшую от любви и раскинувшуюся на груди своего мужчины — и
зацелованные соски стали бутонами, а кровь на искусанных и улыбающихся губах
— лепестками...
Он ласкает сейчас тело своей первой женщины, ибо первая — та, которую
любишь. Он еще в силах удивляться и восхищаться — как тонка эта талия, как
ненасытны эти губы, как шелковиста и нежна кожа, как сильны стройные ножки,
сомкнувшиеся у него на спине...
Он еще помнит, что надо быть нежным и осторожным, потому что и он у нее —
первый, и бурю и натиск надо оставить на потом, а сначала не стоит
торопиться, надо быть терпеливым и уверенным, но не настойчивым, а
подлаживающимся, надо дать ей время на обретение уверенности и смелости, на
принятие решения, и только потом взорваться фейерверком счастья и
изнеможения, улететь в благословенную тьму и помнить только об одном,
единственно важном: не выпустить ее из объятий.
Не разомкнуть счастливых рук. Не прервать поцелуя, растворившегося в гордой
улыбке.
И перед полетом в бесконечность повторить два самых главных мужских слова.
Люблю. Моя...
Моника совсем ничего не боялась и не стеснялась. И у нее как-то все очень
правильно и хорошо получилось — и в первый раз, и... потом тоже.
И короткой боли она даже не запомнила, она вообще мало что помнила из
материального, так сказать, мира, а вот очень хорошо — глаза Хью, серые,
распахнутые, сияющие, счастливые и немножко испуганные.
Он все время за нее боялся — это было так здорово, что она засмеялась,
уткнувшись носом в его плечо. Гладкое, мускулистое плечо, нормальное, не
накачанное. Он вообще был очень... обычный, золотой ее мальчик и наследник
миллионов. Почему она считала его плейбоем? Неужели вслед за всеми
остальными?
Но разве плейбой сумеет так нежно коснуться твоих губ, так обнять, так
уверенно и легко провести тебя по дорожке, ведущей прямо в небо, а потом
вернуться с тобой вместе на грешную землю и засмеяться в ответ на твой
смех...
— Хью...
— Что, любимая?
— Пообещай одну вещь.
— Знаю, знаю, все знаю Завтра увольняю тебя с работы, послезавтра
женюсь...
— Нет, я не об этом.
— Странно... А я только об этом и могу... Тогда что?
— Зови меня и дальше
Говорящим костылем
.
— Вот уж выдумала! Моя любимая женщина не может быть костылем.
— А по-моему... по-моему, это очень хорошо, когда ты — чей-то
костыль...
— Моника, я невоздержанный на язык, хвастливый, самовлюбленный
пустозвон...
— Это да...
— ... И я никогда не задумывался над тем, как людей могут обижать мои
слова...
— И все-таки костыль — это хорошо...
— ... Теперь я изменюсь и стану за собой следить.
— И я за тобой стану следить.
— И с работы ты уйдешь.
— Ох...
— Не волнуйся, на первое время нам хватит. Лет на пятьсот, примерно.
— Хвастун ты, Хьюго.
— Почему? Денег и правда много, а зачем они нужны, если их не на кого
тратить?
— И тебе нисколечко не было жалко давать мне ту карточку?
— Ой, не напоминай. Я себя так вел...
— Не то слово. Я думала, что уже умерла.
— Почему ты меня не убила?
— Потому что я была еще не я, а потом — у меня же колготки порвались на
коленках, забыл? Как бы я встала с драными колготками?
— О! Кстати! А зачем тебя понесло к пираньям?
— Я хотела посмотреть, как работает компрессор. В том аквариуме не было
видно никаких проводков и трубочек. Ты тоже не напоминай! Разбила такую
вещь...
— Жуткую. И воняло из нее страшно. Их же мясом надо кормить, желательно
тухлым.
— А где они сейчас?
— У охраны, в депозитарии. Миссис Призл заказала им армированный аквариум. Пираньям, не охране.
— Ясно... Хью, а ты хорошо знаешь Грейт-Фолс?
— Не очень, чтобы очень, но — знаю. Я там редко бывал, только в
детстве. Джош тогда тоже больше любил город. А почему ты спрашиваешь?
— Я вот думаю, Джозефу там понравится?
— Конечно! Там такие реки, что не понравиться не могут. Глубокие — а
вода хрустальная. И никого народу вокруг, на сотню миль.
— Хью...
— Что, любимая?
— С какими же глазами я завтра на работу приду...
Хью рассмеялся, сгреб свою голую и счастливую секретаршу в охапку и прижал к
себе изо всех сил.
— С бесстыжими, мисс Слай. Грешными и бесстыжими. И это сразу все
заметят.
И все заметили, Хью оказался прав.
Во-первых, добирались до работы они крайне оригинальным образом. Вначале Хью
довез ее до конечной автобусной остановки, после чего поехал нарезать круги
по городу, а Моника с преувеличенно-независимым видом спустилась в метро.
В офис она вошла на негнущихся от страха ногах, и охранник Сэм немедленно
напугал ее еще больше.
— Доброе утро, мисс Слай. Вас прям и не узнать сегодня. Вчера пришли
красавицей, но сегодня — чистая принцесса. Светитесь вся изнутри...
Дальше — больше. Девицы из связей с общественностью вчера не успели
посмотреть на переродившуюся Монику Слай, так что сегодня добирали свое. Она
шла по коридору, спиной ощущая недоверчивые, иногда враждебные, но в
основном удивленные взгляды...
Николь сказала ей тогда за кофе:
Неважно, как будут смотреть мужчины,
Моник. Как ни прискорбно, но все наши ухищрения для них совершенно не имеют
значения. Ты можешь одеться от Кардена — или обмотаться очесами льняной
пакли, можешь постричься у Гала Жиро — а можешь не мыть голову с прошлой
недели, но если у тебя соблазнительная попка — мужики все равно придут в
восторг. Самые строгие судьи — женщины. И запомни: у красивых и любимых
подруг не бывает...
Моника Слай с удовольствием преодолела бы коридор бегом, но боялась
свалиться. Эх, надо было надеть туфли без каблука...
В приемной она смогла перевести дух — но ровно до того момента, как в дверях
показался сияющий и свеженький Хью Бэгшо... с громадным букетом алых и белых
роз. Моника ахнула, а потом прошипела:
— Это конспирация называется, да?! Теперь только ленивый не
догадается...
— Ох, это я забыл... Ничего, если хочешь, я тебе через полчасика закачу
скандал по поводу — ну, сама придумай, по какому поводу. Дверь мы
приоткроем, на это время вызовем Сью или Бель, получится очень хорошо. Они
всем расскажут, не бойся.
— Хью, я что-то сомневаюсь в твоих способностях интригана.
— Напрасно. Я — король интриги. Кроме того, я знаю женщин — в смысле,
их психологию. Вот увидишь, Сью еще кинется тебя утешать.
Разумеется, вышло все наоборот. То есть, сначала все шло по плану, Сью
сидела в приемной, а Хью самозабвенно орал на Монику, старательно
придерживающую дверь приоткрытой. Потом Хью от избытка чувств шваркнул
папкой с договорами по столу, все рассыпалось, и они вместе полезли
собирать. Так уж получилось, что НЕ поцеловаться они не смогли — под столом
сложилась на редкость располагающая к интиму обстановка. Напоследок Хью
совсем уж неискренне выпалил ей в спину:
Еще раз повторится — уволю!!!
, и
Моника выпала в приемную. Слава богу, хоть румянец у нее был вполне
натуральный...
Но вот насчет знания женской психологии... Вместо утешений и заверений в
крепкой девичьей дружбе красотка Сью, склонившись над столом Моники Слай,
прошипела:
— А ты думала, что достаточно перепихнуться с боссом, чтобы стать круче
вареных яиц? Не выйдет, крыса! Хью плевать на тебя хотел. Он никого, кроме
себя, не любит. И больше всего на свете ненавидит напрягаться — а ты всегда
под рукой. Так что не обольщайся... красавица описанная!
И вошла к боссу в кабинет, раскачивая бедрами так, что у Моники голова
закружилась. Кроме того, ее пробрал неудержимый нервный хохот, поэтому
миссис Призл застала ее с покрасневшими глазами и носом, а также совершенно
явственными следами слез. Миссис Призл сочувственно вздохнула и вручила
Монике конверт с двумя билетами на рейс до Грейт-Фолс, штат Монтана, среда,
пять пятнадцать вечера...
Вечером же вторника состоялось знаменательное знакомство Хью Бэгшо с
Александером. После работы Хью своей властью наплевал на корпоративную этику
и просто дождался Монику у выхода из офиса. У нее не оставалось другого
выхода, как сесть в машину на глазах практически всего огромного муравейника
под названием
Бэгшо Индепендент
.
Завтра будут пересуды и разговоры, завтра начнут победоносное размножение
слухи и сплетни, завтра, завтра...
А сегодня
порше
мчится по улицам Чикаго, города гангстеров и музыкантов,
города больших шишек и неограниченных возможностей, города-монстра, города-
гиганта. И очень быстро — благодаря
порше
— город заканчивается, и
стальная лента автострады, словно оторопев, сужается, сбрасывает весь свой
гонор, превращается в обычную автостраду и вливается в милый сердцу любого
американца пригород. Здесь зелены деревья, здесь трава не припорошена
свинцовой пудрой, здесь в воздухе нет гула и смрада мегаполиса. Здесь живет
одноэтажная Америка — и в маленьких белых домиках хохочут дети и лают щенки,
а из открытых окон струится аромат блинчиков с кленовым сиропом. Здесь живут
те, кто по утрам возвращается в серо-стальные клетки небоскребов
промышленного гиганта, чтобы ковать славу, как они думают, своей страны. Бог
с ними. Оставьте им эти заблуждения. Природа не терпит пустоты — уже вечером
все эти клерки, менеджеры, руководители среднего звена, секретарши и
продюсеры вернутся в Пригород. К самому главному в жизни причалу.
Вернутся домой...
Возле маленького зоомагазина Хью насупился и вцепился в руль мертвой
хваткой.
— Ты иди, а я подожду.
— Мистер Бэгшо?
— Я вас очень внимательно слушаю, мисс Слай.
— Ты трусишь!
— Вовсе нет.
— Тогда почему ты не идешь со мной?
— У меня... э-э... аллергия на животных.
— Они в вольерах.
— Ты не понимаешь, аллергия — это страшная вещь. Крошечные частички
пыли, невидимые глазу и неподвластные пылесосу, носятся в воздухе, чтобы
потом осесть на моей слизистой оболочке и вызвать страшнейший приступ
астмы...
— Хью, у тебя сроду не было астмы. За эти три года — ни разу, по
крайней мере.
— Ха! А где ты видела у нас на работе животных? Если не считать
охранников...
— Хорошо, тогда как ты собираешься кататься на лошадях в Грейт-Фолс?
Лошади — животные.
— Лошади — больше, чем животные. Они друзья.
— Не заговаривайте мне зубы, босс. Идем.
— Я лучше тут...
— Слушай, я прекрасно понимаю, что тебе неудобно смотреть в глаза
Александеру, но ведь ОН-то не знает, ЧТО ты о нем думал.
— Достаточно, что это знаю я.
— Хью!
— Моника?
— Ну пожалуйста! Я хочу, чтобы ты увидел эту красоту.
— Это ты про Александера что ли?
— Не остри, не смешно.
— Моника, ну что, в самом деле, аквариумов я не видел?
— Таких — не видел.
И она настояла на своем, разумеется. Вздыхающий и кряхтящий Хью был за руку
втащен в магазин, где девушка в зеленом комбинезончике несколько примирила
его с действительностью. А потом из своего укрывища вышел Александер.
Странная вещь человеческая психика. Хью болезненно дернулся и ощутил почти
непреодолимое желание задушить костлявого ирландца. Правда, это недостойное
чувство покинуло его буквально через секунду, но осадок-то остался! В
результате в служебное помещение вошел надутый и насупленный Хью Бэгшо, на
которого не обращали ни малейшего внимания двое счастливых ихтиофилов —
Моника и Александер.
На некоторое время Хью даже сделался крайне несчастен, потому что Моника
самозабвенно расспрашивала Александера о достоинствах и преимуществах
предмета, у которого, по мнению Хью, никаких достоинств и преимуществ не
могло быть в принципе: прямоугольного пластикового контейнера размером с
бельевой бак. К контейнеру прилагалась резиновая лента для герметичного
закупоривания, полупрозрачная крышка и съемная ручка,
чтобы легче пъинести
в самолет
. Тут Хью впервые проявил некоторый интерес к происходящему. Дело
в том, что на его взгляд, в контейнер вмещалось не менее пятидесяти литров
воды. И как прикажете нести эту дуру? Небрежно помахивая?
И что скажет стюардесса, если герметичная крышка отскочит, а все эти
пятьдесят литров разольются по салону?
Взбодрившийся, но не повеселевший Хью собирался вклиниться в дискуссию, но
случайно поглядел по сторонам — и забыл обо всем на свете.
Разноцветные рыбки, похожие на леденцы, шныряли между кружевных зарослей
кораллов, смешной краб боком удирал от задиры-креветки, а усатые сомики
деловито перемалывали белоснежный песок, устилавший дно...
Хищная мурена сладострастно скалилась из своей пещеры. Убийственно-
прекрасная актиния пожирала зазевавшуюся рыбешку.
Изумленно-придурковатая стерлядь безуспешно пыталась взглянуть на мир за
стеклом обоими вытаращенными глазами сразу. Под ней лениво нежились в
сознании своей эксклюзивности осетры. Иногда между ними истеричной черной
лентой проносился угорь.
Маленькая манта самозабвенно взмахивала крыльями, паря в бирюзовой
невесомости прозрачной воды, пронизанной жемчугом воздушных пузырьков.
И все это кружилось вокруг Хью цветной каруселью, навевая воспоминания о
детских счастливых снах, когда смеешься, не просыпаясь, а проснувшись —
улыбаешься, когда все еще живы и впереди целая огромная жизнь, в которой нет
места ни слезам, ни предательству, ни лжи...
Хью стоял столбом, и в глазах у него переливались слезы. Моника оборвала
свой вопрос на середине и осторожно тронула любимого босса за руку.
— Хью... Ты в порядке?
— А? Да... Как красиво, маленькая!..
Александер в лице не изменился, но вокруг него ощутимо потеплело. Не
особенно интересуясь миром людей, Александер подразделял всех живущих на
суше на две категории: любящих подводных обитателей и равнодушных к ним.
Вторых было больше, к этому печальному факту Александер привык и смирился с
ним. С первыми он тоже не особенно умел общаться, но эти, по крайней мере,
не несли в себе угрозы. Их он, можно сказать, любил.
Хью зачарованно шагнул к прозрачным стенам волшебного царства и ласково
коснулся стекла кончиками пальцев.
— Моника, это бесподобно... Зачем мы вышли на сушу!
Александер — опять же, по его меркам, уже улыбался во весь рот. Какой
хороший человек. Сразу видно, умен и приятен в обращении.
— Это Молли. Муена. Сейчас она бъёсится на ваш палец. Дуячка, не
понимает...
— Она прекрасна!
— Вы так думаете? Стъянно, до сих пой я встъечал только одного
человека, думающего так же, как вы.
— Правда? Кто же он?
— Я сам. Даже моя жена меня не поддейживает. Хотя и является
океанологом по объязованию.
Хью с трудом заставил себя отойти от аквариума с муреной.
— Вы счастливый человек, Александер. Боже, я и забыл, какое это
ошеломляющее зрелище — беззвучный мир.
Моника вытаращила глаза.
— Хью, да ты поэт!
— Нет, к сожалению. Просто... в детстве у меня были рыбки, потом я
умолил отца научить меня подводному плаванию, до пятнадцати лет нырял с
аквалангом каждое лето... Потом времени не стало, а может, я просто вырос...
как Пропащие Мальчишки.
Александер серьезно кивнул.
— Это чаще всего случается. Но знаете, Питей Пэн — тоже не самая лучшая
ёль. Особенно, если в нем почти семь футов ёсту, шъям на лице и ийландское
пъяисхождение.
Хью рассмеялся, Александер издал странное пыхтение, по-видимому, также
означавшее смех... И тут уже Моника Слай почувствовала себя одинокой и
брошенной. У двоих мужчин совершенно неожиданно нашлись общие интересы.
Из магазина они вышли, когда уже стемнело. Александер сам оборвал
собственные разглагольствования о преимуществе нерестования осетровых в
лабораторных условиях и погрузил контейнер для Джозефа в багажник
порше
.
Потом с чувством потряс руку Хью и неловко улыбнулся на прощание Монике.
— Вы обязательно яскажите мне, как все пъяшло. И пеедайте от меня
пъивет Джозефу.
— Ллеу ларр, тррохр ллаг лланг?
— Вы запомнили? Да, именно так.
— Я обязательно передам ему, Александер. И думаю, он будет тронут...
К чести Хью Бэгшо надо отметить, что ни единое слово из этого разговора не
показалось ему бредом. Честное слово.
12
Вначале по-честному уговорились, что ночевать Хью не останется, поедет к себе. Только чаю выпьет...
До чая так и не дошло. Сначала мыли контейнер, потом читали инструкцию к
кислородным таблеткам и пришли в ужас — от неправильной дозировки,
оказывается, у Джозефа могли вскипеть внутренности! Потом успокаивали друг
друга и доуспокаивались до того, что оказались в постели — вернее, сначала
на ковре в гостиной, а потом на диванчике, потом в душе, недолго, потому что
оба стеснялись Джозефа, ну а уж после этого — в спальне, на кровати.
И рай вновь оказался на удивление доступен и близок, а ангелы играли на
своих небесных гармониках что-то очень знакомое и нежное...
И Моника вновь умирала и воскресала в объятиях своего мужчины, чувствуя себя
то неопытной девственницей, то зрелой и умудренной жрицей любви, а Хью — о,
Хью перебывал буквально всеми персонажами мировой культуры. От демона-
искусителя до подростка, впервые познающего женщину. И ведь он ничего не
играл! Все получалось само собой!
Такая уж женщина досталась ему.
Такой уж мужчина был рядом с ней.
В шоколадных омутах плещется наслаждение, а губы успевают и целовать, и
шептать бесстыдные, жаркие слова, которым не живется при свете солнца. Эти
слова — ночные, они боятся света и чужих глаз и ушей.
Шелк растрепанных волос нежнее ночи, а ночь — непроглядна. И кожа женщины
загорается под твоими прикосновениями, а точеное тело поет в твоих руках,
словно самая совершенная скрипка Страдивари. И когда стон, отразившись от
потолка, превращается в смех, а сам потолок распахивается в небо, ты
понимаешь, что только что побывал богом...
Монике хотелось одновременно прижиматься к груди Хью, плакать от счастья под
тяжестью его мускулистого, сильного тела, растворяться в его страсти и
отвечать на нее с удвоенной силой — и баюкать любимого на своей груди, чтобы
ни единый шорох не побеспокоил его сон...
Брать — и отдавать сполна, дарить без остатка, становясь все богаче,
вычерпать всю себя досуха — и раствориться в последнем поцелуе...
Этому не научат ни инструкторы тантрического секса, ни сексопатологи, ни
опытные гетеры. Все это знает и умеет только Та, Другая, живущая внутри
каждой женщины с того самого момента, как крошечный огонек новой жизни в
материнском лоне обретает первые признаки своего пола. Слабого? Помилуйте,
да разве слабость способна подарить вечную жизнь собственному счастью? Но
дети рождаются, а потом рождаются дети, и снова на свет являются дети — так
от века и до конца, и в каждом из них останется та искра, что яростным
пожаром пылала в груди самых первых любовников на этой Земле.
И Хью никуда не уехал, потому что они заснули, любя друг друга, не разомкнув
объятий, и Монике уже под утро приснился очень короткий и странный сон: она
летит в полной темноте, а впереди ослепительно сверкает крошечный
серебристый огонек. Он не становится ни ближе, ни больше, но в какой-то
момент Моника понимает, что он уже не далеко, а совсем рядом, в ней самой...
И тогда мимо проплывает огромный серебряный карп с золотыми глазами и
подмигивает ей.
И тьма рассыпается мириадами серебряных звезд...
Единственным — зато большим — минусом ночных выкрутасов явилась частичная
потеря ориентации во времени у обоих сразу. Проще говоря, Хью и Моника
проснулись на следующий день, в среду, в районе двенадцати часов, еще
полчасика поваляли дурака в постели, а потом рука об руку спустились вниз,
пребывая в состоянии полной эйфории и непоколебимой уверенности, что
сегодня, к примеру, воскресенье.
Они вместе поменяли Джозефу воду в ванне, покормили его и пообщались с ним,
потом в четыре руки готовили завтрак, потом завтракали и ворковали — одним
словом, до двух часов с четвертью вели совершенно идиллическую жизнь. О том,
что сегодня день отлета не вспомнил ни один из них.
В половине третьего Хью — как мужчина и руководитель фирмы — испытал легкое
беспокойство, потому что на краешке сознания его забрезжило какое-то смутное
воспоминание: вроде бы, на сегодня намечалось какое-то дело...
Тут он вспомнил, что Моника не только его любимая женщина и будущая мать его
детей, но еще и
говорящий костыль
, и потому задал ей прямой вопрос.
— Кстати, а какой сегодня день?
— Судя по тому, что вчера был вторник, должна быть среда.
Слова еще срывались с лениво улыбающихся губ Моники Слай, а в глазах уже
вспыхнул ужас.
— Хью!!!
— Ай! Ты чего кричишь, я же здесь...
— У нас самолет через два с половиной часа!
После этого начался форменный сумасшедший дом.
Пометавшись по дому без всякого смысла, они приняли единственно верное
решение: поскольку у Хью вещей нет по определению — кроме тех, что на нем и
на полу гостиной, спальни и кухни — он займется пересадкой Джозефа в
контейнер, а Моника быстро соберет сумку.
Результат получился двоякий. С одной стороны, все рекорды скорости сборов в
дорогу были перекрыты, с другой — в чемодане Моники вперемешку лежали: шесть
пар трусиков, три футболки, два махровых полотенца, одно вечернее платье,
резиновые сапоги и дождевик канареечного цвета, а также — россыпью — зубная
паста, зубная щетка, пустая косметичка и тени для век, в то время как Хью
Бэгшо выглядел отчасти даже импозантно в своем деловом костюме и при
галстуке, но был неприлично мокр спереди и снизу. Джозеф проявил неожиданное
упорство и не желал даваться в руки для пересадки. Хью не сдался, применил
технические средства (дуршлаг) и справился с непокорным карпом. Джозеф
немного побился о стенки тесного контейнера и недовольно затих, широко и
судорожно разевая рот.
Моника немедленно впала в панику, предположив, что карп уже начал
задыхаться, на что Хью резонно возразил, что они еще не набрали высоту, и по
сравнению с газетой, в которой Джозеф проделал свой путь до дома Моники, у
него сейчас райские условия.
Без четверти четыре
порше
стартовал в сторону аэропорта. О том, что на
работе тоже надо бы появиться перед отъездом, и речи не шло.
Хью лихо рулил, надеясь про себя, что сквозняк хоть чуть-чуть подсушит
мокрые брюки, а Моника сидела, вцепившись в контейнер с Джозефом,
...Закладка в соц.сетях
