Жанр: Любовные романы
Еще одна блондинка
..., разбитый и измученный. Хотел побриться, но
передумал, с горечью посмотрел на небритого мужика с синяками под глазами,
жалостно взирающего на него из глубины зеркала, вздохнул и стал собирать
вещи.
Бросил на середине. Это было привычкой того, умершего вчера вечером Джона
Ормонда. Дурацким приспособлением, способом занять себя Важным Делом. На
самом деле в лондонском доме у него полный гардероб вещей, какой смысл
возить это тряпье с собой?
Занялся было деловыми бумагами, но оставил на столе и их. Все это были
копии, в Лондоне имелся второй экземпляр, а подлинники ему были ни к чему,
потому что сотрудники в офисе прекрасно знали свое дело, а в деталях он все
равно ничего не смыслил. Он уже давно ввел прекрасное правило — в начале
месяца подписывал чистые листы бумаги, на которых по мере необходимости его
работники оформляли контракты и договора. Он привык им доверять полностью, и
они его никогда не подводили.
Зачем он едет в Лондон? Что ему там делать? Чем он вообще занят в жизни?
В половине девятого — завтрак, с десяти до двенадцати — деловые встречи,
потом офис, клуб, ланч, газеты. Вечером концерты и спектакли, потом ужин, в
одиннадцать — отбой. Прекрасная, размеренная жизнь. Скучная, как диетическое
питание язвенника.
Он женится на Меделин, и жизнь станет разнообразней. Скажем, завтрак можно
перенести на девять... Но лучше на восемь — тогда они не будут встречаться
за столом, Меделин любит поспать. В театры будут вместе ходить. Теща любит
симфоническую музыку, правда, предпочитает постмодернизм.
Он вяло натянул на себя пиджак — и тут же яростно содрал его с себя. Почему
он, как идиот, все время ходит в костюме и при галстуке?! Тем более сегодня
они едут на скачки и в цирк. Господи, какой цирк... Неужели он сможет
посмотреть сегодня в глаза Жюльетте?
Оказалось — смог. Две его дамы, довольные и полностью экипированные,
щебетали в столовой, попивая кофе и уминая пирожные с кремом. Говорили они о
своем, девичьем: у Аллитерации ложная беременность, поэтому в третьем заезде
можно попробовать поставить на Трассу, конечно, при условии, что Констанция
пойдет по внутренней дорожке, — у нее плохо получается вход в поворот...
Джон вяло пожелал фанаткам лошадей доброго утра и сел за стол, но в этот
момент дамы замерли и дружно уставились на него. Джон занервничал.
— В чем дело? Что-то не так?
— Жюли, ты не поверишь, но я совершенно забыла, как он выглядит в джинсах...
— Отпад!
— Точно! Смотри-ка, а ты еще довольно молод, мой мальчик. И это пуловер...
Знаешь, совсем неплохо.
— Граф, мы в восхищении.
Джон заерзал на стуле и нервно подвинул к себе кофе.
— Мы не опоздаем?
— Без нас не начнут, правда, тетечка?
— Правда, дитя мое, но вообще-то лучше поторопиться. Вдруг некоторые встанут
пораньше...
Джон кашлянул.
— Тетя, может быть, не стоит настраивать Жюли против Меделин? Они могли бы
найти общий язык.
— Дорогой, а вдруг им захочется его искать прямо сейчас? Тогда мы точно
опоздаем.
— И не волнуйся так, граф, я уже настроилась против нее по собственной
инициативе, тетечка здесь ни при чем. Пошли?
— Пошли.
Потом он ехал один в
шевроле
, потому что рьяные лошадницы плюхнулись в
бентли
к Мерчисону, не переставая трещать без умолку. Джону же предстояло
прямо из Рединга отправиться в Лондон, так что целых полтора часа за рулем
он смог вволю насладиться собственными страданиями и опротиветь самому себе
до крайней степени.
В Рединге царила атмосфера праздника. Развевались флаги, повсюду бродили
люди в свитерах грубой вязки и шляпах, поголовно все здоровались с
Гортензией и почти все — с Жюльеттой. Судя по всему, воспитанница Джона
отлично вписалась в коллектив лошадников.
На заезды он почти не обратил внимания, потому что рядом бесновалась и
скакала зеленоглазая бестия. Жюли размахивала руками, свистела и улюлюкала,
тетка не отставала от нее, и Джону в конце концов стало немного повеселее.
Он даже поставил на симпатичную лошадку в яблоках и, к своему удивлению,
выиграл около двадцати фунтов, заодно узнав, что это был некий Фукс. Тетя и
Жюли немедленно и презрительно высмеяли его, сообщив, что фукс — это звание,
означающее, что шансов у лошади почти нет. На самом деле этого самого Фукса
звали Шампиньон.
Наконец обе дамы охрипли, проголодались и изъявили желание отправиться в
цирк. Джон вздохнул и поплелся за ними. Он чувствовал себя совершенно
покинутым, потому что ни Гортензия, ни Жюльетта не обращали на него ни
малейшего внимания и горячо обсуждали достоинства и недостатки лошадей,
жокеев и владельцев конюшен.
И наконец они оказались в цирке. Здесь провожатым стала Жюльетта. Она
выбрала лучшие места, она торопливо и понятно разъяснила, что и как здесь
называется, она сунула им с тетей по программке и опять куда-то унеслась.
Гортензия расстегнула куртку и благостно огляделась вокруг.
— Я не была в шапито тысячу лет! Все тот же чарующий запах манежа...
На взгляд Джона, здесь изрядно попахивало конским навозом, опилками и еще
чем-то резким, но он предпочел повременить с критикой. Вернулась Жюльетта,
ловко пробралась сквозь толпу и вручила Гортензии и Джону по странному
устройству, состоящему из оструганной палочки, на которую навертели огромный
и лохматый пучок чего-то, напоминавшего очесы пакли, только ярко-розового
цвета. Джон в недоумении смотрел на странную штуку, а Гортензия счастливо и
очень молодо рассмеялась и с наслаждением... лизнула розовый пух! Джон
посмотрел на Жюльетту, и та залилась смехом.
— Ты хоть понюхай, граф. Это не опасно.
Он и понюхал. В тот же миг юная нахалка непринужденно толкнула его под
локоть — и все лицо Джона Ормонда погрузилось в липкий и душистый ком. Он
непроизвольно облизнул губы и понял, что это что-то сладкое.
— Это сахарная вата, Джонни. Ее всегда едят в цирке.
— Я весь в ней...
— Ничего. Зато приобрел новый опыт. Давай платок. А, не надо.
И она ловко сняла пальчиком розовые клочья с его щек и носа, а потом
облизала палец и зажмурилась от удовольствия.
— Вот чего мне не хватало! Цирк! Это же лучшее, что придумано человечеством!
В это время погас свет, и потому Джон смог скрыть страшную судорогу, от
которой, как он подозревал, перекосилось его лицо. Тысячи демонов рвали его
душу и тело на тысячу кусочков, и имя этим демонам было одно — Страсть.
Простое прикосновение тонкого пальчика, смеющийся розовый рот, мимолетная
ласка разбудили в нем вчерашнее черное пламя, и Джон страдал, не в силах
усидеть на месте.
Возможно, в театре или в концертном зале он промучился бы до самого конца и
даже не запомнил, что именно давали на сцене. Однако в странном круглом
шатре, пахнущем опилками и дикими зверями, свершилось Чудо.
Вспыхнули разноцветные прожектора. Грянула бравурная и веселая музыка. По
белоснежному кругу помчались белоснежные лошади в пышных плюмажах, и хрупкая
девушка в сверкающем трико легко и непринужденно крутила сальто на спине
одной из них, словно находясь в спортивном зале, а не на подпрыгивающей и
ненадежной поверхности.
Выбежали люди в ярких и тоже сверкающих костюмах, в воздухе замелькали
разноцветные шары, кольца, булавы, черноволосая женщина в восточном наряде
исполняла танец живота, одновременно крутя штук двадцать хула-хупов.
Ошеломленный Джон не сразу понял, что прямо перед ним на барьер, отделяющий
манеж от публики, улегся настоящий живой лев, и хорошенькая девочка в
кожаном купальнике небрежно уселась ему на спину, теребя густую гриву.
Обезьяны в канотье играли на банджо, гимнасты кувыркались, разнокалиберные
пудели танцевали вальс, жизнерадостно гавкая и улыбаясь во всю небольшую
ширь своих изящных мордочек. Смешные человечки в нелепых башмаках и с
красными носами верещали и лупили детей по головам огромными надувными
кувалдами, и Джон не сразу понял, что хохочет и хлопает вместе с остальными
зрителями, а потом надувная кувалда опустилась ему на голову и рядом
взвизгнула Жюли, а тетка Гортензия хлопала в ладоши и тоже смеялась...
Парад-алле неожиданно растаял в темноте, зазвучала совсем другая музыка, как
ни странно — Моцарт, и одинокий голубой луч протянулся высоко под купол, где
по блестящей ниточке легко скользила хрупкая девочка в балетной пачке. Два
пушистых веера из лебяжьего пуха порхали в ее руках, и девочка сама походила
на лебедя, плывущего по воздуху, а скрипки пели, так пели, что рвалось что-
то в груди, но не больно, а приятно... И вдруг стало мокро глазам, а девочка
взмахнула руками-крыльями и полетела вниз, прямо на них, и Джон ахнул,
схватив Жюльетту за руку, готовый сорваться и побежать, поймать, спасти...
Вспыхнул свет, и улыбающаяся девочка склонилась в глубоком и изящном
реверансе, а вокруг хлопали и свистели, и Джон ошалелыми, пьяными глазами
смотрел на Жюльетту и улыбался, а она смеялась в ответ. Он не заметил, что
она не отняла руки...
Чудеса сменяли друг друга, львы лениво и вальяжно взрыкивали, но становились
на задние лапы, и светловолосая дрессировщица неуловимо напоминала чем-то
Жюльетту, а сменивший ее статный жонглер, смуглый брюнет с синими глазами,
вполне мог бы быть братом Джона. Кстати, жонглер довел публику до
исступления, потому что поднял в воздух двадцать шариков, десять колец,
чайные блюдца, чашки и ложки, а в конце расставил их вокруг себя и положил
все шарики в чашки, причем ни одну из вещей не уронил.
И снова хулиганили смешные человечки в огромных башмаках, отчаянно плакали,
заливая публику потоками слез, роняли ведра с водой, плюхались на колени к
женщинам, ловили солнечных зайчиков огромными сачками, постоянно
промахиваясь и надевая их на головы хохочущих зрителей. Джон тоже попал под
сачок и тоже хохотал, а потому не заметил, как переглянулись и понимающе
улыбнулись друг другу его спутницы.
А потом опять все артисты вышли на арену, поклонились, убежали за занавес —
Джон запомнил, что он называется форганг, — погас свет, смолкла музыка и
волшебный дворец превратился в обычный тряпичный шатер, а опилки запахли
остро и прощально.
Джон, Гортензия и Жюльетта вышли на улицу, и солнце ослепило их. Джон и Жюли
взахлеб обсуждали представление, Гортензия улыбалась, а эти двое хватали
друг друга за руки, перебивали, смеялись, повторяли шутки клоунов, и
Жюльетта на спор прошлась колесом, а Джон встал на руки, но не удержался и
повалился в траву. Жюли издала победный вопль и прыгнула сверху, а Мерчисон
смотрел-смотрел на это безобразие — да и подмигнул Гортензии. А Гортензия
ответила ему тем же.
Джон даже не вспомнил про несчастный
шевроле
, позабытый на стоянке. Они
втроем уселись в
бентли
, и только на дороге, ведущей непосредственно к
замку, граф Лейстерский пришел в себя.
— Погодите! Я же еду в Лондон! У меня была машина.
— О боже! Я совершенно забыла.
— И я тоже.
— Значит, не судьба.
— И я так думаю.
— Оставайся, Джонни.
— Оставайся, граф.
— Милорд, я вечером пригоню
шевроле
, а завтра отвезу вас в Лондон.
— А с другой стороны, зачем мне в Лондон?
— Действительно, зачем?
— Слушайте, а давайте поедем в Торки, дамы?
— А кто такие Торки?
— Это, деточка, город такой, на побережье. Там песчаные пляжи и дивные
сосны. Я не была в Торки тысячу лет. Джон, но ты уверен, что тебе не надо в
Лондон?
— Уверен. Мне надо в Торки. Я опекун, в конце концов, должен я ее развивать?
— Граф, а что можно развивать в Торки?
— МЕДЕЛИН!!!
В машине сразу стало тихо. Возглас Гортензии испугал даже солнце, и небо
затянули облака. Остаток дороги проехали в полном молчании, а у ворот Джон
неуверенно протянул:
— В Торки мы можем поехать в конце недели...
Жюли молчала и смотрела в окно, кусая губы. Гортензия посматривала в ее
сторону и явно чувствовала себя смущенной. Мерчисон сделался профессионально
бесстрастен.
Дворецкий Бигелоу встретил их на крыльце, как всегда, величавый и
неторопливый.
— С приездом, миледи. Милорд. Мисс. Надеюсь, вы хорошо отдохнули. Когда
прикажете подавать обед?
Гортензия вкрадчиво поинтересовалась:
— А что делает наша мисс Уайт? Соизволила ли она встать?
Бигелоу и глазом не моргнул. Хороший дворецкий никогда не унизится до
обсуждения гостей своих хозяев, даже с хозяевами!
— Мисс Уайт уехала восьмичасовым поездом, миледи. Она просила передать, что
ее ждут неотложные дела в Лондоне. Сожалела, что не попрощалась с вами
лично.
— Ого! Восемь утра! Она что, встала сразу после нашего отъезда?
— Нет, миледи, с вашего позволения. Мисс Уайт вообще не ложилась. У нее
разыгралась страшная мигрень после того, как ночью на нее напала мышь.
— Бигелоу! Прекратите! Мышь — не тигр, она не может напасть. Она сама всех
боится!
Джон пристально посмотрел на Жюльетту. Девушка ответила ему чистым и
невинным взором ангела, только что завершившего все добрые дела на Земле и
собирающегося домой в Эдем. Бигелоу откашлялся.
— Прошу прощения, миледи, но кухарка полагает, что это была ДРЕССИРОВАННАЯ
мышь. Она приучена прыгать за сыром. Именно так и произошло в тот день,
когда разбилась супница.
— Так. Жюли, детка...
— О нет, миледи! Кухарка уверяет, что она сама виновата. Просто все вышло
немного неожиданно, а так мышь всем очень нравится. Слуги зовут ее Салли...
— Я сейчас сойду с ума! Не о супнице речь, бог с ней, она мне никогда не
нравилась! Почему ваша Салли прыгнула на нашу гостью?!
Лицо Бигелоу окаменело.
— Не могу знать, миледи. Возможно, миледи ела на ночь сыр.
Джону показалось, что Жюльетта тихонько выдохнула. А еще — что Бигелоу
незаметно подмигнул ей.
Но, разумеется, этого-то уж никак не могло быть на самом деле! Просто обман
зрения.
9
Всю следующую неделю Ормонды и Жюльетта провели в Торки. Капризная
английская погода расщедрилась на солнечные и жаркие дни, море было ласковым
и теплым, песок — золотым, гостиница — уютной, и Джон Ормонд неожиданно
понял, что совершенно счастлив.
Даже несмотря на то, что они с Жюльеттой, не сговариваясь, избегали всяких
воспоминаний о том, что между ними произошло. Вернее, НЕ произошло...
Удивительно, но это оказалось не очень сложно. Возможно, потому, что они
вели такую насыщенную жизнь и на раздумья и воспоминания не оставалось
времени.
Гортензия встретила в гостинице своих давнишних приятельниц и с большим
удовольствием погрузилась в неспешные разговоры и совместные чаепития на
открытой веранде. Когда ей надоедали сверстники, она с удовольствием
присоединялась к Жюльетте и Джону, и они втроем бродили по песчаному берегу,
разговаривая и делясь историями из жизни...
Надо сказать, что у юной воспитанницы графа Лейстерского таких историй было
не намного меньше, чем у его семидесятичетырехлетней тетки. Хотя, конечно,
Гортензия могла дать фору любому благодаря своим военным приключениям.
Сам Джон в основном выступал в роли слушателя. Еще недавно он был бы смущен
и растерян, возможно, раздражен тем, что не может рассказать ничего
интересного. Но времена поменялись, и теперь он с искренним и живым
интересом выслушивал обеих своих спутниц, восхищаясь и гордясь, сопереживая
и негодуя.
Когда Гортензия оставалась в гостинице, они гуляли вдвоем. Жюльетта была
отличной собеседницей, но с ней было потруднее. Она не давала Джону
возможности просто слушать ее и молчать. Яростно сверкая зелеными глазами,
девушка требовала ответов на самые неожиданные вопросы, расспрашивала о том,
о чем Джону никогда и в голову не пришло бы рассказывать другим, но он
поддавался ее напору, а еще — собственному отчаянному желанию впервые в
жизни поделиться с кем-то своими самыми сокровенными мыслями.
Он выворачивал перед ней свою душу, и это не было стыдно или трудно.
Напротив, огромное облегчение охватывало его, Джон словно освобождался от
груза сомнений, накопившегося за целую жизнь. Почему-то ему было одинаково
легко рассказать ей и о своих переживаниях в детстве по поводу легкого, но
заметного заикания, и о юношеских терзаниях по поводу своей внешности, и о
восторге, который он испытал, впервые выиграв автогонки во Франции.
И об Амели он ей тоже рассказал в один из таких вечеров. Просто, не
стесняясь и больше ни о чем не сожалея. Как ни странно, теперь он
действительно не сожалел о произошедшем. Жюльетта удивила его серьезным и
внимательным выражением лица и тем, с какой тщательностью она обдумывала
ответ.
— Думаю, ты был сильно потрясен. Возможно, на долгие годы.
— Ну... не стоит делать из этого трагедию. Я вовсе не прожил жизнь
затворника.
— То есть бабы... женщины у тебя потом были?
— Жюли, по-моему, мы углубляемся в щекотливый вопрос...
— Это самый естественный вопрос на свете! Если такой потрясающий парень,
красавец, умник, аристократ и денежный мешок столько лет живет один, а в
результате хочет жениться на стерляди...
— Жюли, не порти вечер.
— А ты не порти себе жизнь. История с той девушкой тебя перепахала и
расстроила. Ты стал неуверенным в себе. Закомплексовал. Как щенок, который
был уверен во всеобщей любви, а его взяли и выбросили за шкирку из машины. И
остался он на обочине, одинокий и несчастный...
— Жюли, я сейчас заплачу. Уверяю, я вовсе не... Хотя... ты опять права.
Именно так я себя и чувствовал. Но это было давно, потом я вырос.
— Такие обиды с трудом забываются. Бывает, никогда. Ладно. Не будем о
свадьбах и ценных породах рыб. Только учти, ни в какой колледж я не поеду.
— Жюли...
— Я уже решила — и баста. Меня возьмет к себе Элис. Я смогу ей чем-нибудь
помогать, постепенно научусь всему и буду шариться... пардон, ездить с
гастролями по всей Европе.
— Жюли, я не думаю, что бородатые и волосатые крикуны с гитарами — лучшая в
мире компания для юной девочки.
— Пожилых девочек не бывает. И я, в свою очередь, не думаю, что компания
стерляди, которая спит с человеком, которого я люблю, намного лучше.
Она сказала это совершенно спокойно и естественно, без всякой запальчивости.
Джон привычно задохнулся и онемел на некоторое время, а потом с трудом
вымолвил:
— Жюли, мы же все уже выяснили. Ты не должна так говорить.
— Почему, граф? Потому что это неприлично? А разве прилично спать с тем,
кого не любишь?
— Разве все браки совершаются по любви?
— Тогда это деловое соглашение, включающее в себя пункт о совместном спанье
в одной постели, а стало быть, вы со стерлядью недалеко уйдете от последней
уличной ш...
— Жюли!
— Шалавы, шпаны, шлендры, шалопайки, шушеры. Ладно, твое дело. Хочешь жить
так — живи. Но не затыкай мне рот и не уговаривай меня сделать вид, что мы с
тобой — дяденька опекун и маленькая девочка. Я сказала правду, и мне нет
нужды делать вид, что я отношусь к тебе, как к дяде Гарри. Иначе, Джон.
Совсем иначе.
— Послушай, я ничего в этом не смыслю, но об этом написана масса книг по
психологии и вообще... Ты придумала себе образ, уверила себя, что влюблена,
и...
Она остановилась, повернулась к нему и насмешливо уставилась на него снизу
вверх изумрудными очами. Потом стремительно схватила его руку и положила
себе на грудь. Джон окаменел. Жюли усмехнулась.
— Хорошо, пусть у меня детство в башке играет, а ты? Почему ты на меня так
реагируешь? Я же чувствую тебя, чувствую, как ты горишь, как на тебя сейчас
напал столбняк и ты изо всех сил сдерживаешься! А на пляже? Думаешь, я не
вижу, как ты на меня смотришь? Уверяю тебя, любого опекуна маленькой девочки
упекли бы за решетку, заметь кто-нибудь подобный взгляд.
— Жж...
— Не жужжи, граф. И будь честен. Там, в саду, ты поддался тому, что
чувствуешь на самом деле. В замке, неделю назад, ты выкрикнул то, что
думаешь на самом деле. Правда лезет из тебя, как тесто из квашни, и ты из
последних сил пытаешься прикрыть ее фальшивыми словами и неискренними
чувствами. Ты даже вполне способен сломать себе жизнь и жениться черт-те на
чем...
— На ком.
— Хорошо, черт-те на ком, лишь бы не дать правде вырваться наружу. Но я не
могу понять! Почему?! Ведь мы оба знаем, чего хотим. И хотим мы оба одного и
того же.
— Я не могу...
— А я вообще не умею, но я же не боюсь?! Джон!
— Жюли!
— Посмотри на меня.
— Я уеду.
— Уедешь. И наймешься матросом на сухогруз. Посмотри на меня и скажи правду.
— Отвяжись!
— Грубо, граф. В глаза мне посмотри.
— Почему я должен тебе смотреть в глаза, совершенно не понимаю, что ты вбила
себе в голову...
Она приподнялась на цыпочки и схватила его голову обеими руками. Развернула
к себе, поймала его трусливо мечущийся взгляд и сказала яростно и тихо:
— Я, сопливая девчонка и подзаборная шпана, детдомовская сирота, пригретая
из жалости твоим дядей, дикая и грубая малолетняя нахалка, — не боюсь. И
говорю тебе: я люблю тебя, Джон Ормонд, я люблю тебя, и хочу быть если не с
тобой, то твоей. Мне наплевать, какие заборы ты построил в своей душе. Мне
наплевать, что подумает высшее общество. Я в него все равно не вхожу и
никогда не войду. Я умею только так, по-честному. Ты — первый. Если бы ты не
был трусом, то мог бы стать и единственным.
Поколения Ормондов встрепенулись. Слово
трус
обжигало, как пощечина.
Синеглазый мужчина вдруг нахмурился и железной рукой стиснул оба тоненьких
запястья сразу, отводя ее руки от лица, вмиг превратившегося в бронзовую
маску.
— Я — трус?!
— Конечно.
— Ты назвала меня трусом?
— Да, граф, увы, это так.
— Сопливая нахалка, дикая, распущенная хулиганка...
— С девиантным поведением...
— ... считает меня трусом. А я стою и мычу в ответ
нельзя, нехорошо,
неприлично, недопустимо
.
Что-то странное появилось в его голосе.
— Так вот, чтоб ты знала. Я — не трус. Я могу сказать тебе правду.
— Но не скажешь, потому что боишься!
— Умолкни!
— Не умолкну.
— Ах так?!
Он вскинул ее на руки и впился в губы яростным поцелуем. А она ответила ему ничуть не менее яростно.
Двое стояли на берегу Ла-Манша. Вернее, стоял один, мужчина, державший на
руках маленькую женщину. Она обвивала его шею руками, и они не отрывались
друг от друга, словно жаждущие — от источника холодной воды.
Джон знал, что губит свою бессмертную душу и, что еще хуже, жизнь этой
девочки, но остановиться не мог. Жюли, с ее максимализмом и прямодушием,
прекрасно разъяснила ему все его проблемы, и решение пришло само, холодное и
отточенное, как стальной клинок, неотразимое, как удар фамильного меча
Армана Бассенкура, которым он добыл себе победу в битве и красавицу Гленис.
Джон оторвался от ее губ и сказал тихо и страшно:
— Я не трус. Я люблю тебя. Скорее всего — с той самой секунды, когда ты
стырила мой лопатник.
— Что-о?
— С кем поведешься! Молчи, несчастная! Я люблю тебя, мой дикий ангел, мое
зеленоглазое наказание. Я ни разу не посмотрел на тебя, как на ребенка. Ты
всегда была для меня маленькой женщиной. Красивой. Юной. Одинокой.
Я всю жизнь боялся причинить неудобство. Сначала себе, потом окружающим. Я
думал — можно любить, но не давать себе воли. Задушить собственные чувства.
Сделать так, как положено, а не так, как правильно. Знаешь, кто ты,
Жюльетта?
Это ты — мой опекун, не я. Ты научила меня жить. Ты разбила мой мир, и
оказалось, что он был игрушечным. Ты, девочка, не боишься смотреть в глаза,
говорить о своей любви, идти наперекор всему. Я тоже не боюсь. Я просто не
умею. Но я научусь. Обещаю тебе.
— Джон...
— Что, Золотая?
— Скажи, пожалуйста, ну... как в замке...
— Господи, всего-то? А мне казалось, это написано у меня на лбу. Слушай. Я
люблю тебя.
— Ох.
— Я тебя люблю.
— И я тебя.
— Я тебя люблю и никому тебя не отдам. Никогда.
— И я тебя не отдам, особенно этой выдре.
— Стерляди.
— И папаша ее...
— Чш-ш! Бросай свои привычки, маленькая женщина.
— А чего он обзывал дядю Гарри?!
— Подслушивала?
— Конечно!
— И не стыдно?
— В любви и на войне выигрывает разведка.
— Жюльетта?
— Что?
— Я люблю тебя.
— А я люблю тебя.
На свете нет ничего, более бессмысленного по содержанию, чем разговор двух
влюбленных.
Они вернулись в гостиницу под утро, и Гортензия ни о чем их не спросила,
хотя прекрасно разглядела и румянец Жюльетты, и ее припухшие, счастливо
улыбающиеся губы, и то, как властно и спокойно Джон Ормонд сжимал в своей
ладони хрупкие пальчики. Старая леди чуть улыбнулась — и тут же приняла свой
обычный, невозмутимый и слегка надменный вид.
Они пробыли в Торки еще два дня, купались, загорали, по-прежнему гуляли все
втроем по берегу и разговаривали. Однако теперь Гортензия могла совер
...Закладка в соц.сетях
