Жанр: Любовные романы
Еще одна блондинка
...sh; стала энергично отскребать что-то с
толстой подошвы своего жуткого ботинка. Для этого она использовала поручни,
а когда пожилая дама в шляпке с вуалью, подпрыгнув, обернулась на скрежет,
пояснила с кривой ухмылкой:
— Дерьмо пристало, воняет.
Пожилая дама стала нервно озираться в поисках кого-нибудь из охраны или
команды, но в это время элегантный синеглазый красавец невозмутимо взял
девицу за локоть и практически уволок вниз, в каюту. Здесь он усадил Жюли на
стул, а сам засунул свой багаж под диван. Повернулся к Жюли и холодно
сообщил, что теперь она может идти куда угодно. Девушка опешила и с
подозрением уставилась на своего надсмотрщика.
— Это почему это? И зачем было тащить меня сюда?
— Чтобы вы не довели до инфаркта почтенных и приличных людей. И не сбежали
по глупости.
— А теперь, значит, можно доводить? И сбегать?
— Пожалуйста. Мы вышли из порта. Вы хорошо плаваете?
— Совсем не плаваю. Но если эта посудина будет плыть с такой скоростью —
утоплюсь.
— Мир станет лучше. Во всяком случае — чище.
— Я мылась!
— Не сомневаюсь. Хотя бы раз в своей жизни это делал всякий.
— Слушайте, зачем вы меня везете в Англию, если я вам так противна?
— Мне противны не вы, а образ, который вы себе избрали. Я считаю ваше
поведение ребячеством, которое извинительно для ребенка, к тому же мальчика,
но отвратительно во взрослой девушке.
— Веду себя, как умею.
— Врете. У вас правильная речь — когда вы не вставляете в нее всякий
словесный мусор. У вас ухоженные ногти. Хорошие зубы. Чистая кожа. На шее
золотая цепочка. Дорогое белье.
— Что? Да как вы...
— Оно, извините, торчит поверх ваших брюк, потому что они сползли почти до
колен, и просвечивает сквозь футболку.
— Это заниженная талия!
— Глупости. Талия располагается у всех примерно в одном и том же месте. Ее
нельзя занизить или завысить. Варьируется только объем, но он у вас
вполне... гм... симпатичный.
— Откуда вы взялись, такой... старорежимный!
— Сначала объясните, зачем вам эта игра?
— Я не играю.
— Играете, причем плохо. Вы ведь не так вели себя с дядей?
— Откуда вам знать? Вы же с ним не общались.
— А откуда это известно вам? Вы же провели свое трудное детство
исключительно на помойке?
Она исподлобья посмотрела на Джона и вдруг расхохоталась.
— Ладно, сдаюсь. Вы меня удивили, опекун. Я думала, вы ни на кого, кроме
себя, не смотрите. А вы глазастый. Ногти, зубы... Даже на трусы мои пялились
втихаря — о, пардон, сорвалось.
Она села поудобнее, достала из глубин куртки смятую пачку сигарет и
закурила. Джон еле удержался, чтобы не отобрать у нее ядовитое курево.
Девчонка явно провоцировала его.
— Вообще-то я родом именно из того слоя общества, который так широко и
разнообразно представлен под мостами Сены. Моя мать была девушкой по вызову.
Отец — неизвестен. Очень может быть, что в роду у меня были кровавые маньяки
— не боитесь?
— Не боюсь. Дальше?
— Дальше — больше. Моя мать отдала меня в услужение хозяину одного
ресторанчика, у него были дети — мои ровесники, и он согласился взять меня
на воспитание. Сама мамаша продолжала трудиться по своей прямой профессии, и
немудрено, что вскоре она словила туберкулез. Мсье Гарольд нашел ее в
больнице, куда приехал с проверкой в качестве префекта округа. Вы ведь не
знали, что ваш дядюшка был префектом? Его очень уважали все вокруг, особенно
комиссар Прево. И тут облом — комиссару пришла телега, что Гарольд Ормонд в
юности занимался грязными делишками на алмазных копях в Кимберли. Прево чуть
не плакал, когда шел к Гарольду с ордером, но долга не нарушил. А ваш
дядюшка и говорит: мол, обещал я одной бедной женщине, что привезу ей
попрощаться ее дочурку. А Прево уперся — под арест и все. Тогда дядя Гарольд
сунул ему в зубы, дал деру, забрал меня у ресторанщика и в бега... Вы
улыбаетесь, жестокий?
— Я плачу. Потом вы с дядей Гарри перелезли через стену, оказавшуюся стеной
женского монастыря, и старик-сторож, которого дядя Гарри когда-то своими
руками вытащил из-под рухнувшего башенного крана, пристроил вас у себя до
тех пор, пока Прево не успокоится...
Жюльетта восторженно взвыла.
— Откуда вы знаете? Дядя Гарри вам писал?
— Нет, не он. Его друг. Виктор Гюго. Так и назвал свое письмо:
Отверженные
, том первый.
Жюльетта опять рассмеялась. Только теперь это был вполне девичий, мелодичный
и звонкий смех, и даже несколько чумазое личико стало гораздо симпатичнее и
мягче.
— Вы опять меня уели, опекун.
— И беру свои слова насчет плохой игры обратно. У вас прирожденный дар
рассказчицы. Хорошая фантазия, бойкий стиль. Будете и дальше дурака валять?
— Буду. Но не сильно. Вам так хочется узнать мою подноготную?
— Хочется — это неправильное определение. Больше всего мне хотелось бы,
чтобы я не становился вашим опекуном. Но раз уж я им стал, хочется верить,
что когда-нибудь вы будете со мной откровенны. Сами. Без расспросов с моей
стороны.
— Ага, поняла. Это когда я проникнусь вашей добротой и благородством.
— Ну, например. Идете наверх?
— Иду.
— Отлично. Тогда я передохну в каюте.
— Я передумала. Развлеку вас лучше разговором.
— О нет. Тогда пройдусь я.
С этими словами Джон поднялся и быстро вышел из каюты.
Он прогуливался уже с полчаса, когда до него донесся визгливый голос какой-
то дамы.
— ... Говорю, вам, офицер, из окна соседней каюты сыплется какой-то мусор!
— Из иллюминатора, мадам.
— Какая разница! Его относит прямо на мое окно!
— Иллюминатор, мадам.
— Боже, какой упрямый... Да сделайте что-нибудь!
— Какой у вас номер каюты, мадам?
— Восемнадцатый. А мусор летит из двадцатого.
Джон похолодел. Двадцатый номер принадлежал ему... и маленькой змее Жюли!
Он стремглав слетел по трапу, пронесся по коридору и вломился в номер, даже
не подумав постучать. Жюльетта испуганно повернулась от открытого
иллюминатора... Когда он разглядел, ЧТО она держит в руках, ярость залила
его волной раскаленной лавы, и он с ревом схватил девушку за плечи, не
замечая, что по ее лицу текут слезы и вызваны они отнюдь не его эффектным
появлением.
— Маленькая дрянь! Эгоистка! Шпана! Не сметь! Слышишь? Я тебя ненавижу...
— От... пус... ти... те... Мне больно!
Он отшвырнул ее от иллюминатора и трясущимися руками стал неловко закрывать
крышку урны, на дне которой осталось совсем немного праха его дяди Гарольда.
Остальное только что развеяла по ветру малолетняя Паршивая Овца, опекуном
которой он так неосмотрительно согласился стать.
5
Джона трясло от ярости, и руки все прыгали и прыгали по тяжелой крышке урны.
Вдобавок заболело сердце, и это совсем уж никуда не годилось, потому что он
никогда в жизни ничем не болел.
Она скорчилась в углу каюты, маленькая, испуганная, зареванная, и только
теперь ему пришло в голову, что плакать она начала еще
до его появления в каюте.
Джон осторожно поставил урну на стол и спросил все еще срывающимся от
ненависти голосом:
— Тебе доставляет удовольствие причинять боль? Ты в детстве мучила котят?
Отрывала мухам лапки? Объясни, что значит эта идиотская и жестокая выходка?
Кто дал тебе право издеваться над прахом человека, который был к тебе добр?
— Я не издевалась...
— Ты даже не понимаешь, что сделала. У тебя отсутствует представление о
добре и зле. Нет его у тебя...
Она вдруг метнулась вперед дикой кошкой, сжала кулачки, засверкала зелеными
глазищами.
— Говорите, говорите все, что вам захочется! Мне наплевать! Потому что я
знаю, что права, а вы все равно не имеете права меня стыдить, потому что вы
его бросили, а не я! Вы ни разу ему не позвонили и не написали! А он вас так
любил! Так гордился вами! Господи, да я раз триста слышала про ваше рождение
и крестины! Про то, как вы орали так, что описали священника! Про то, как он
привез вам трехколесный велосипед!
Джон ошеломленно уставился на разъяренную девушку, даже пропустив мимо ушей
убийственное упоминание о позорном инциденте на собственных крестинах. А
Жюли все бушевала.
— Вы ни черта не понимаете, мсье Сноб! И сказать вам про это было нельзя, вы
бы все равно не дали. Но я ведь ему обещала!
— О чем вы говорите?!
— Он так и говорил — хороший мальчик, но уж больно правильный, точно старик.
Только вы не старик. Вы старикашка, мерзкий, нудный, такой правильный, что
зубы сводит!
— Жюльетта! Успокойтесь и объясните мне...
— Дядя Гарольд велел развеять часть его праха над морем, вот что!
В каюте повисла тишина. Мертвая. Джону казалось, что он слышит стук своего
сердца. Он молча и как-то неловко сполз со стула на пол, на коленях подполз
к поникшей Жюли и осторожно взял ее за плечики... Какой же хрупкой она была
под всеми этими тряпками! Джон замер, боясь снова причинить ей боль.
— Жюли... Это правда?
— Какая разница, что я отвечу? Вы же все равно не поверите маленькой дряни.
— Я не знал ничего...
— Никто не знал. Старый Жюв тоже. Дядя Гарольд не внес это в завещание.
Сказал это мне перед самой смертью. Велел развеять между Англией и Францией,
а часть оставить, чтобы вы похоронили его в своем родном замке... Он сказал,
что только мне может это поручить, потому что я найду возможность это
сделать. Я почти сделала, вы бы и не заметили.
— Ты плакала по нему?
— Не ваше дело.
— Ты плакала по нему. Ты сбежала из дома от горя, потому что не могла
пережить его смерть. Ты его любила.
— Не ваше дело.
— И он тебя любил. Он тебе помогал, а ты стала для него тем, чем не смог
стать я. Семьей. Ребенком. Другом.
— Не ваше...
— Прости меня, девочка. Прости, пожалуйста. Хочешь, на колени встану?
— Вы уже на коленях...
— Меня зовут Джон. И, возможно, я твой брат... Как бы там ни было на самом
деле. Так что давай перейдем
на ты
и попробуем еще раз. Заново. Идет?
— Идет. Не врешь?
— Нет. Не вру.
И тогда она сделала самую неожиданную вещь. Она вдруг доверчиво и абсолютно
по-детски подалась вперед и прильнула щекой к груди Джона. Замерла,
прижавшись всем телом, а он так и не снял руки с ее плеч.
Джон Ормонд окаменел, превратился в соляной столп. Поклонник японской теории
личного пространства
, он никогда не любил тесных контактов, вроде
дружеских объятий и поцелуев при встрече. Даже с Меделин они ходили под
руку, не касаясь друг друга телами (впрочем, она тоже любила эту теорию).
Однако сейчас Джон Малколм Ормонд чувствовал себя более чем комфортно, хотя
в одной маленькой каюте сошлись воедино все идиотские случайности, которые
могли с ним произойти.
Он стоял на полу, на коленях, он только что пережил страшный и едва ли не
первый в жизни приступ ярости, он обнимал молоденькую девушку, прижавшуюся
щекой к его груди, и был к тому же опекуном этой девушки! С тем, прошлым
Джоном Ормондом такого произойти не могло никак и никогда. Однако новый Джон
Ормонд нравился самому себе гораздо больше.
Нет, нельзя сказать, что сразу после этого они стали друзьями. Напротив, на
смену доверчивым объятиям пришли неловкость и смущение, поэтому остаток
плавания они провели в разных концах палубы, причем Джон бездумно смотрел на
медленно темнеющее небо, а Жюльетта курила и лениво плевала в пенную
кильватерную дорожку.
В лондонском поезде она задремала, завернувшись в свою жуткую куртку, и Джон
мрачно подумал, что надо бы эту рвань каким-то образом у девушки изъять и
вообще приодеть ее... В результате всех этих размышлений он и сам заснул, а
проснулся только на вокзале Ватерлоо, потому что проводник тряс его за
плечо. Такое случилось впервые в жизни, и Джон изумленно смотрел на
проводника, а потом перевел взгляд на соседнее место — и тут же с воплем
вылетел на перрон. Жюльетта с недоумением смотрела на него снизу вверх. Она
сидела на корточках, прислонившись спиной к фонарному столбу, и курила
сигарету.
Устыдившийся Джон с благодарностью принял из рук профессионально
невозмутимого проводника свой портплед и повернулся к воспитаннице.
— Поехали?
— Как скажете.
— Мы же перешли на ты?
— Трудно привыкнуть. Не гони волну, чувак. Шучу.
— Серьезно, откуда ты всего этого набралась?
— Машины с шофером у меня нет, езжу на метро. Общаюсь с ребятами. Училась в
школе.
— Я тоже учился в школе.
— Видимо, у нас были разные школы. Куда мы едем?
— Домой.
— В замок?
— Нет, в замок мы поедем завтра днем. Надо купить тебе одежду.
— Проще говоря, приодеть и отмыть замарашку, прежде чем показывать ее
обитателям замка. Там все графья, как ты?
— Не графья, а графы. И их там больше нет. В Форрест-Хилле живет моя
тетушка, родная сестра дяди Гарри. Ее зовут Гортензия.
— Старуха?
— Ей семьдесят пять.
— У-у-у!
— Не очень понимаю, что ты имеешь в виду. Тетя прекрасно выглядит и
вообще...
— Я ничего такого в виду не имею. Просто... Надо полагать, моих сверстников
в замке нет?
— Собираешься сколотить новую компанию?
— А что, нельзя?
— Да нет. Найдешь — пожалуйста. Только учти, это не Париж. Даже совсем не
Париж.
— Это я уже поняла. Начать с того, что здесь все говорят по-английски.
— Кстати, ты говоришь по-английски?
— Йес, сэр! Я говорю, пишу и читаю по-нглийски. И по-французски. По-
французски я еще и ругаюсь. А по-итальянски умею петь. Вот так: О соле, о
соле мио-о-о...
Джон вздрогнул и слегка попятился — голос у воспитанницы был на редкость
пронзительный и громкий. Хотя слух у нее имелся, это надо признать.
Несколько юных джентльменов, томившихся рядом со своими матерями,
восторженно заулюлюкали, какая-то дама неодобрительно поджала губы.
Практически все любопытные смотрели не на поющую оборванку, а на молодого
лорда, сопровождавшего ее. По-человечески это было понятно и объяснимо, но
Джон Ормонд едва не сгорал со стыда. Еще не хватало встретить знакомых...
Насчет этого обошлось. Они без потерь миновали здание вокзала и вышли на
стоянку такси, где Жюльетта мгновенно подкатилась к рослому полисмену,
подхватила его под руку и заявила во весь голос, к тому же с отчаянным
акцентом:
— Папочка фотографировать меня с полицай! Я обожать мучкулистые английские
бобики.
Мучкулистый бобик
слегка нахмурился, но одновременно и приосанился, потому
что еще не решил для себя, кто перед ним находится: малолетняя хулиганка или
эксцентричная иностранка. Джон воспользовался паузой и уволок Жюльетту в
такси.
По дороге она металась от окна к окну, восторженно верещала, дергала Джона
за рукав — одним словом, вела себя в точности как обезьянка в зоопарке.
Возле дома, воспользовавшись паузой, пока Джон доставал с заднего сиденья
портплед, мисс Арно рысцой обежала машину, поманила пальчиком водителя и,
когда тот высунулся, кинулась ему на шею с поцелуями и громогласными воплями
благодарности за прекрасную экскурсию, которую он совершил для них по
столице Великобритании. Бедолага был настолько ошеломлен, что даже не
кричал, только взмахивал руками и дико вращал глазами. К счастью, Джон
быстро заметил безобразие и спас достойного члена профсоюза от малолетней
бандитки.
Уже на песчаной дорожке, ведущей к дому, Джон строго и сердито растолковывал
Жюли:
— Пойми ты, ради бога, пора перестать вести себя, как испорченный мальчишка, и начать вести себя...
— Как испорченная девчонка.
— Ну почему испорченная, Жюльетта...
— Нельзя же резко менять устоявшуюся жизнь. От этого бывают инфаркты. Начнем с испорченной девчонки.
— Хорошо. То есть ничего хорошего в этом, конечно, нет. Да, и еще одно. Есть
разница между шалостью и безобразной выходкой. Убедительно прошу тебя не
устраивать диких прыжков и туземных танцев с выкриками, как только что с
таксистом. У нас в семье это не принято...
Говоря это, Джон машинально отпер дверь своим ключом. К сожалению, он
начисто забыл о слабых нервах своего молодого слуги Джеймса Бигелоу.
Этот достойный молодой человек как раз выходил из кухни, собираясь открыть
окна на втором этаже, чтобы проветрить кабинет и спальню. Позади Джеймс
оставлял теплую компанию в составе шофера Мерчисона и кухарки, именно
Мерчисону Джеймс и продолжал объяснять нечто, очень важное:
— Да пойми ты, Мерч, это совершенно ничего не значит, раз фотофиниш
показал... О ГОСПОДИ!!!
Это Джеймс обернулся и увидел в полутьме прихожей своего хозяина, а вместе с
ним... Это было уже неважно, потому что неожиданность появления лорда
Ормонда и расстроенные нервы Джима произвели совместный залп по его психике,
и бедняга заорал от всей души и во все горло.
Джон вздрогнул, едва не выронив портплед, а Жюльетта с готовностью заорала в
ответ и запрыгнула опекуну на руки. Так они и стояли, в высшей степени
карикатурная и нелепая группа, причем Джим и Жюли вопили, а Джон никак не
мог сориентироваться, что делать сначала, — заткнуть обоим рты, стряхнуть с
себя Жюльетту или сразу убить обоих. Выбежавшие на шум Мерчисон и кухарка
всплескивали руками и преувеличенно жизнерадостно здоровались с хозяином,
пытаясь перекричать весь этот гвалт. Одним словом, Бедлам!
Когда через четверть часа кухарка принесла в гостиную чай, Мерчисон удалился
к себе, а Джим на вытянутых руках унес на заднее крыльцо куртку гостьи,
Жюльетта с восхищением посмотрела на своего опекуна.
— Класс! Значит, говоришь, не принято шуметь и выпрыгивать из кустов...
Ладно, будем считать, это он мне так обрадовался. У твоей тетки крепкие
нервы?
— Даже не думай!
— Я просто спросила. Понимаешь, если такими же воплями меня встретит еще и
она, я серьезно закомплексую.
— Джеймс жаловался на усталость. Я виноват сам. Мы слишком тихо вошли.
Жюльетта хмыкнула.
— Тут у вас не поймешь, не то тихо себя вести, не то в бубен бить по
прибытии. Ладно, как скажешь. Завтра по магазинам?
— Да, если ты не против. Я понятия не имею, что тебе нужно, так что, прошу
тебя, давай без представлений. Просто выбери необходимое, а я заплачу.
— Вот это кле... хорошо! Дядя Гарольд всегда норовил сам купить шмотку и
преподнести ее мне, и Кошелка тоже. Правда, дядины подарки были прикольные,
а вот Кошелкины — ужас. Юбочки, платьица — с души воротит!
— Я надеюсь, мы не ограничимся покупкой исключительно джинсов и армейского
обмундирования? Платье девушке тоже иногда нужно надевать...
— Хорошо, но только одно!
— Жюльетта, в замке бывают приемы, приезжают гости...
— Хорошо, два. Но не больше. И не надо мне про приемы. Сроду я на них не
ходила, во, судя по журналам, на них тетки одеваются в основном в
бриллианты.
Джон усмехнулся. Он прекрасно помнил прошлогодний конфуз леди Огилви, когда
новомодное платье в буквальном смысле соскользнуло с ее узкого тела,
изнуренного многолетними диетами, и бедняжка осталась только в фамильных
бриллиантах. Как выяснилось, под эту эксклюзивную модель не следовало
надевать белье...
— Что до приемов, то могу тебя сразу утешить — или расстроить, не знаю, —
они в замке бывают редко. Однако два раза в год — обязательно. Ты приехала
накануне летнего сбора всей нашей дальней и ближней родни, он будет через
месяц с небольшим. Отличный повод со всеми познакомиться и представить тебя.
— Зачем это?
— Затем, что ты теперь тоже член нашей семьи.
— Вот еще! Я сама по себе.
— Это было просьбой дяди Гарри.
— Не слишком-то ваша семейка прислушивалась к его мнению, пока он был жив.
— Ты во многом права, но не стоит с предубеждением относиться к незнакомым
людям. Например, тетя очень любила своего брата, мой отец скучал по нему...
— Давай не будем сегодня, а, граф? А то опять поссоримся, наговорим ерунды.
Я остаюсь при своем. Дядя Гарольд был страшно одинок при живой семье всю
свою жизнь и умер тоже в одиночестве.
— Принимаю упрек.
— И не надо за мой счет пытаться прорваться в Царство Божие на халяву! Я не
испытываю ни малейшей благодарности за то, что меня, малютку, вырвали из
грязи и ввели в свой дом такие большие люди. Я вообще терпеть не могу
благодетелей.
— А как же дядя?
— А он никогда в жизни благодетелем не прикидывался. Был нормальным пацаном.
— О господи!
— Так говорят, извини. Это сленг. Он был отличным дядькой. Не устраивал
бесплатную столовку именно по воскресным дням и именно в своем приходе. Взял
— и открыл их штук десять по всему Парижу. А к нему самому в дом вообще мог
прийти любой, Кошелка накормила бы от пуза и с собой дала.
— Значит, и мадам Клош не так уж плоха, как ты говорила раньше?
— Никогда я не говорила, что Кошелка — плохая! Я говорила, что я с ней жить
не могу, и это чистая правда. Так ведь и она со мной не может! Она знаешь
что делала? Заходила ко мне в комнату тайком и поливала Оззи святой водой.
Он весь сморщился...
— Кого, прости?
— Оззи. Ну... Осборна.
— Это твой...
— Это не мой любовник, не мой хомячок и не мой ручной крысеныш. Это рок-
музыкант. Его портрет висел у меня на двери. С тобой все ясно, граф. Хоть
про битлов-то ты слышал?
— Да. А почему мадам Клош поливала его святой водой?
Жюльетта вздохнула и махнула рукой.
— Завтра объясню. Зайдем в музыкальный отдел супера и прикупим мне музончика. Мой остался в Париже.
— Я предлагал тебе заехать домой.
Неожиданно девушка закусила губу, и в зеленых глазах блеснули слезы.
— Из-за скукоженного Оззи и пары кассет возвращаться туда, где дядя
Гарольд... Это чересчур. К тому же я ненавижу прощаться и собирать вещи. Это
напоминает мне приют.
— Ты выросла в приюте?
— Я выросла гораздо раньше. В приюте я просто смогла не загнуться. А твой
дядя мне помог. Все, концерт окончен. До завтра. Да, я сплю голая, так что
не надо ко мне врываться с криком
Доброе утро, деточка!
.
— Хорошо, Джеймс постучит в дверь.
— Этот малый из коридора? Класс! Его надо отдать в шапито уткой.
— Кем?!
— Уткой. Ну подсадным... Знаешь, когда клоун выливает на кого-то из публики
ведро воды или бьет по голове курицей... Это же не просто зритель, с ним
заранее договариваются. А если у него будет хорошая, искренняя реакция, то
ему и деньжат приплатят. Видел наверняка?
— Боюсь, что нет. Я не бывал в цирке.
— Ой! Как же ты жил-то, граф?
— Вообще-то... довольно неплохо. А зачем выливают воду на зрителя?
— Чтобы смыть с него пот трудового дня. Для смеха, естественно.
Джон с возмущением посмотрел на Жюли.
— Не вижу ничего смешного в унижении человеческого достоинства.
Жюльетта усмехнулась.
— Действительно, что это я. Ладно, клоунов вычеркиваем. В Лондоне есть
шапито?
— Понятия не имею.
— Так узнай. Я — дитя, мне нужны развлечения.
— В Лондоне масса театров, концертных залов, художественных галерей...
— Не-ет, я дитя другого склада. Моя душа отягощена пороками, я воспитана на
шуточках площадного балагана, мое детство прошло в цирковых опилках.
— Опять врешь?
— Отчасти. Спокойной ночи. Куда мне идти?
— Я провожу.
Он сам не знал, почему смутился, пропуская ее вперед и идя следом по
лестнице. Возможно, потому, что без своей куртки и бейсболки, умытая и более-
менее успокоившаяся, Жюльетта куда больше походила на молодую девушку, чем
на хулиганистого пацана. Довольно симпатичную девушку, надо это признать. И
уж во всяком случае — взрослую.
Он дождался, когда она войдет в приготовленную комнату для гостей, и
торопливо попятился обратно к лестнице. В этот момент юная нахалка
повернулась и скроила ангельскую рожицу, сложив губки бантиком.
— А поцеловать на ночь, папочка?
Джон Ормонд, потомок солдат и военачальников, бежал с позором.
Проснулся-то он, как всегда, ровно в восемь, но это не было похоже на
прежнее мирное пробуждение от крепкого и здорового сна. Джону весь остаток
ночи снились трудные подростки и юные девы в армейских башмаках. Они бегали
по Форрест-Хиллу и хулиганили, а он пытался скрыться от них в самых дальних
покоях родового замка, открывал дверь за дверью, но везде были эти маленькие
мерзавцы... ПOTOM ему приснилась Жюльетта, она смотрела на него внимательно
и немного грустно, а шотом он ее поцеловал в губы, и тогда клоун в клетчатом
пиджаке вылил на него ведро воды и ударил по голове живой курицей. Даже во
сне Джон вспыхнул от стыда и унижения, и чувство это было столь нестерпимым,
что он проснулся, рывком сев в постели. Джеймс раздвинул портьеры,
поздоровался с хозяином и поплыл к дверям.
— Джеймс?
— Да, милорд?
— Завтрак, как обычно, но на двоих. Мерчисону передайте, пусть будет готов к
десяти. Мы поедем в Торговый
...Закладка в соц.сетях
