Жанр: Любовные романы
Лето перемен
... рассохшиеся доски
сеновала, и ее волосы вспыхнули рыжим пламенем. В рассеянном полумраке, со
своей матово-бледной кожей и сверкающими глазами цвета изумруда она была
прекрасна. Джим притянул ее к себе, он целовал ее рот, глаза и мочки ушей,
шею и плечи; он набросился на нее в неистовом, голодном порыве.
Джим не хотел спешить — и все же мчался вперед, как необъезженный жеребец.
Но и Фэнси отвечала ему с той же нетерпеливой страстью. У них была одна
цель. Ему казалось, что он умрет, если не вернет тот восторг, который когда-
то познал и без которого жил так долго.
Очень быстро... слишком быстро... она подняла его на вершину самого
невероятного, самого потрясающего единения. Он наслаждался ее жарким и
сладким вкусом, ее влажной упругостью. Ее пальцы вонзились ему в спину,
когда она, выгнувшись ему навстречу, застонала на волне такого же неземного
восторга.
Она была его теплом и любовью; она была самой его жизнью. Она была всем, без
чего он жил десять долгих и горьких лет.
Даже когда все закончилось, и они рухнули на ложе из душистого сена — мокрые
и обессиленные, — для него все продолжалось. Его жизнь переменилась так
же бесповоротно, как и в тот весенний день, когда он в первый раз взял ее на
этом же сеновале. Он не мог себе представить, что сможет опять жить без нее.
Она лежала на боку, неотрывно глядя ему в глаза, и на ее ресницах блестели
слезы. Инстинкт подсказывал ему, что он слишком быстро и слишком неотвратимо
влюбился в эту женщину, которая ему не подходит. Он понимал, что должен
сохранить хоть малую толику независимости и постараться быть с ней спокойным
и холодным, чтобы она не догадалась о силе его любви.
Зато он был нежен. Зато он помог ей одеться. Вернувшись в ее дом, он снова
любил ее на старинной кровати соснового дерева в комнате, где стоял аромат
лаванды, под переливы колокольчиков Хейзл. И во второй раз любовь была еще
слаще, еще неистовее, чем в первый.
Он заснул, а она, крепко прижимая его к себе, перебирала его черные волосы.
Когда он открыл глаза, ее теплые руки все еще обнимали его, а в обращенных
на него глазах светилась нежность. Она сказала, что проголодалась, а в
холодильнике у нее шаром покати. Появиться с ней в единственном кафе города,
Бургер-Бой
, было бы безумием. Но она так беспомощно и жалобно смотрела на
него — как будто умрет с голоду, если он ее не накормит, — и Джим очень
неохотно пригласил ее поужинать в Сан-Антонио.
Она улыбнулась и кивнула. Он позвонил Сади — она жила в коттедже у него на
ферме — и попросил приглядеть за близнецами. Сади пообещала, что все будет в
порядке. Она позаботится о детях, а Табби присмотрит за стадом.
Телефон сразу же зазвонил, но Фэнси не сняла трубку.
— Фэнси-и-и! — завопил после щелчка автоответчика истерический
мужской голос.
Фэнси улыбнулась.
— Это Клод, мой новый партнер. Он теряет голову всякий раз, когда меня
нет рядом.
После того как Клод отключился, Фэнси сняла трубку и положила рядом с
телефоном.
Приняв душ, она надела черный сарафан из тончайшего струящегося шелка, от
одного вида которого Джима снова охватило желание. Много позже Горлан с
громким лаем сопроводил их сквозь рой мерцающих светлячков к пикапу Джима.
Джим дернул дверцу, и с приборной доски свалилась банка пива. Фэнси, смеясь,
смотрела, как он поспешно собирает весь раскиданный по кабине хлам — журналы
и рекламные листки, старые носки и, наконец, тот самый злополучный
скомканный галстук — и запихивает на заднее сиденье. Она принесла мусорное
ведро, но он наотрез отказался выбросить хоть что-либо.
— Даже обертку от жвачки? — спросила она и пощекотала ему нос
разорванной бумажкой.
Он ловко вырвал обертку из ее пальцев.
— Ни за что. Я, можно сказать, живу в этой машине — вдруг выброшу
нужную вещь?
— Ты ее не найдешь среди этого хлама, даже если очень захочешь. Твоя
система порочна.
— Не дави на меня, Фэнси. Хотя бы сегодня.
Они сделали остановку у пруда. Фэнси набрала букет диких фиалок — когда-то
давно их здесь посадила Хейзл. Фэнси положила их на могилу матери. И
сказала, что Хейзл была бы рада снова увидеть их вместе. Джим провел ладонью
по свежевыбитым буквам на гранитном камне и, отступив на шаг назад, устремил
взгляд на коленопреклоненную фигурку Фэнси, размышляя над тем, о чем она
сейчас думает.
А потом они ехали мимо серебристых пшеничных полей, раскинувшихся под
черным, усеянным звездами небом. Джим то и дело уворачивался от
выскакивающих на дорогу зайцев.
Это была теплая, восхитительная ночь. А может, она просто казалась ему
восхитительной, потому что Фэнси была рядом. Ее близость настолько захватила
его, что он бы застрял где-нибудь посреди дороги без бензина, если бы Фэнси
не указала ему на подрагивающую на нуле стрелку. Они заехали на заправку —
как раз перед самым закрытием, — купили воды и пили из одной бутылки.
Смотрели, как кружится вокруг ламп мошкара, и смеялись без всякой причины.
Он показал ей созвездие Ориона, а она пожаловалась, что в Манхэттене нет
звезд.
— В таком случае я рад, что Нью-Йорк хоть в чем-то уступает
Парди, — поддразнил он.
Рассмеявшись, она прикоснулась кончиками пальцев к его губам и ответила, что
в Парди ее привлекает нечто большее, чем звезды. А ему хотелось сказать, что
в мире нет более прекрасных звезд, чем те, что сияют в ее глазах, когда она
смотрит на него.
А потом они снова мчались по знакомым с детства, залитым лунным светом
проселочным дорогам, и их переполняло такое же, как и в детстве, радостное
возбуждение. Он притянул ее к себе, переплел с ее пальцами свои — длинные и
грубые от работы. Она включила радио, на удивление легко вспомнив его
любимую станцию.
Полумрак кабины заполнили мелодии в стиле кантри, безыскусные и нежные,
созвучные тем вечным чувствам, что он испытывал к Фэнси. Она совсем
притихла, когда из приемника полилась знакомая песня о влюбленных, которым
не терпится пожениться... они называли ее
своей
много лет назад. Она
начала тихонько подпевать, а Джим, как не раз случалось раньше, принялся
поддразнивать ее, потому что при всех своих талантах хорошим слухом Фэнси
никогда не отличалась.
Волосы у нее растрепались после их любви, лицо светилось мягким, полным
истомы светом, а глаза, казалось, смотрели куда-то вглубь, даже когда она
делала вид, что смотрит на дорогу или внимательно прислушивается к его
словам. Ею овладела какая-то необычная, сонная нега. Бретелька сарафана то и
дело сползала с ее плеча, и от эротичности этого движения Джима пробивала
дрожь. Ему приходилось напрягать всю свою волю, чтобы держать ладони на руле
и следить за дорогой.
К тому времени, когда они доехали до разноцветья огней в пригороде Сан-
Антонио, мысли Джима были заняты одним вопросом: какая же она теперь,
настоящая Фэнси?
Он начал расспрашивать ее о жизни, о работе. Очень непросто было удержаться
и не высказать вслух сомнений, что кто-то действительно выкладывает такие
бешеные деньги за ее одежду. Но еще сложнее оказалось ответить на ее вопросы
с той же искренностью.
Она хотела знать все — о его ферме, о молочном хозяйстве, о Нотти и о том,
как она умерла. А потом Фэнси рассказала ему, что после похорон Омар с
Оскаром каждый день прибегали к ней, просто посидеть на крылечке, покормить
Горлана, подурачиться с ним, пока он дремал на ступеньках дома Хейзл. Когда
она заговорила о близнецах, голос у нее дрогнул, в нем зазвучала
неподдельная нежность. Они сказали ей, что понимают и ее тоску, и тоску
Горлана, потому что у них тоже умерла мама, а папа с тех пор только и
делает, что работает; он перестал брать их с собой на охоту или на ярмарки;
и иногда им становилось так тоскливо, что они готовы были даже вернуться в
воскресную школу, лишь бы не оставаться в одиночестве.
Джим с трудом проглотил застрявший в горле комок. Он и вообразить себе не
мог, что такие хулиганы, как его Оскар и Омар, каждый день бегали утешать
Фэнси и Горлана потому, что сами узнали одиночество. И он понял, что Фэнси
снова взяла верх над ним и что этот дурень, гоняющий цыплят, этот никчемный
пес, Горлан, станет таким же любимцем для него, как и все остальные щенки.
Но теперь Джим не возражал ни против Горлана, ни против дружбы Фэнси с его
сыновьями.
Он поймал себя на том, что почти свободно рассказывает своей всемирно
известной, увенчанной славой даме не только о счастливых днях и радости
работы на ферме, но и о том тяжелом времени, когда болела Нотти.
Фэнси описывала свою жизнь в Париже и Нью-Йорке. Рассказывала, что после
бесчисленного количества дней и ночей, проведенных в чужих гостиных и
безликих номерах отелей, она уже забыла, как чувствуют себя дома. Она
рассказывала ему, как тяжело поспевать за сумасшедшим ритмом жизни на двух
континентах, сколько сил уходит на выбивание денег, какая безумная суматоха
царит вокруг нее при подготовке и демонстрации новой коллекции. Она
подробнее рассказала о Клоде и о том, что все время, пока она находится в
Парди, он не оставлял ее в покое ни на минуту. Она описала безжалостную
борьбу за заказы крупных магазинов и пожаловалась на подводные камни
отношений с завистливыми, ревнивыми партнерами. Она насмешила его случаями
про знаменитых манекенщиц и фотографов, которые предпочитали выставить в
наиболее выигрышном свете себя, а не ее модели.
Она не побоялась рассказать и о преследующем ее горьком одиночестве, и о
творческом кризисе, который не могла преодолеть больше года. Перед Джимом
приоткрылась темная сторона творческой работы, ужас и депрессия Фэнси, когда
собственный талант предал ее, а все вокруг продолжали требовать все новых и
новых моделей, да и другие дизайнеры на ее глазах безо всяких усилий
представляли очередные коллекции.
— Я начинала в примерочных, стоя на коленях, с полным ртом булавок.
Кажется, вечность прошла, прежде чем я убедила окружающих, что у меня есть
талант. А потом нужно было завоевывать себе имя, репутацию, после чего
создать соответствующую обстановку — светские приемы, уик-энды на
фешенебельных курортах, — чтобы мои модели носили именно те, кто мне
был нужен. Работа и приемы занимали уйму времени, ни на что другое его не
оставалось. Наверное, нужно было остановиться, отдохнуть, вспомнить о любви,
о семье, родить детей. Но я вознеслась на вершину известности и боялась, что
упаду оттуда, если пропущу хоть один прием, хоть одну презентацию. Потому и
Жак ушел.
Голос ее потеплел, когда она призналась, что звонок Джима о смерти мамы
разбудил ее, как будильник после долгого сна.
— Может, тебе просто был необходим отдых, — помолчав, ответил
Джим.
— А может, я просто заблудилась и слишком далеко ушла от той дороги,
куда меня звало мое сердце. Боюсь, что успех и слава уже очень давно
приносили мне больше боли, чем удовольствия.
— И о чем же ты мечтаешь в будущем? — Почему-то этот вопрос дался
ему с трудом.
— Случается... особенно в такие вечера, как сегодня, что мною
овладевают дикие мечты бросить все это. Отдать бизнес в руки Клода... —
Она с тоской посмотрела на Джима, и какое-то странное, неистовое, нежеланное
чувство спазмом стиснуло его горло. — Но вдруг Клод совершит какую-
нибудь нелепую ошибку...
— Ты никогда не сможешь уйти, Фэнси, — сдавленно произнес Джим.
— Я... я думаю, ты прав, — с отчаянием отозвалась она.
Но ее горящий, тревожный взгляд снова остановился на лице Джима. Он кожей
чувствовал, как ее тянет к нему. Чувствовал, как его тянет к ней.
— Мне так хорошо с тобой, Джим. Я так... так невероятно счастлива.
— Солнышко, ты не обязана притворяться, что сегодняшний вечер что-то
для тебя значит, если это не так. В конце концов, это всего лишь постель.
— Значит, для тебя... это только секс?
— Тебе было одиноко.
— Терпеть не могу, когда ты думаешь, будто читаешь мои мысли... если я
их сама не знаю, — сказала она. — Почему ты спал со мной? Что ты
ко мне чувствуешь, Джим Кинг?
Он сжал губы и устремил упрямый взгляд на темную ленту дороги.
— Да ты ж ни за что не скажешь. Скорее умрешь. — Ее голос жалобно
затих. Но он по-прежнему ощущал на себе ее взгляд, словно она не теряла
надежды на его ответ.
Он промолчал, конечно. А когда открыл рот, то лишь мрачно произнес:
— У меня дети, солнышко. Я не могу позволить себе ложь и тщетные
надежды.
— Я тоже.
— Не будем сегодня спорить, Фэнси, — прошептал он в ответ.
Но старые обиды и недомолвки сумели потихоньку прокрасться в кабину пикапа.
Он не знал, чего ожидать от нее, а следовательно, не мог ей доверять. Не слишком-
то она была щедра на обещания. Впрочем, и он, наверное, тоже. Но время для
откровенного разговора еще не наступило. И поэтому он просто молча притянул
ее к себе и больше не произнес ни слова. Она тоже молчала, прильнув к нему,
пока они не добрались до плавучего ресторана на реке. Там разговор
возобновился, но уже о другом. А значит — напряжение недосказанного так и
осталось между ними.
После ужина он хотел отвезти Фэнси домой, но она воспротивилась. Такой
чудесный вечер, сказала она, что ей хочется продлить его. И добавила, что
мечтает потанцевать с ним — так, как они танцевали раньше.
Он нетерпеливо потащил ее вдоль берега реки, сквозь толпу праздношатающегося
люда — горластых подростков в шортах и футболках с самыми разнообразными
надписями на груди, малышей, подбрасывающих крошки голубям, раскормленных
туристов с фотокамерами на шее, молоденьких мам с колясками, влюбленных,
гуляющих рука об руку. Вокруг было слишком много толкотни, слишком много
шума. Черный густой смрад от моторных лодок прожигал ему легкие. Приходилось
то и дело уворачиваться от прохожих, обходить расставленные вдоль берега
столики и подныривать под зонты. Джим не любил эту толчею и карнавальную
атмосферу, привычную для Фэнси. Но ведь, в конце концов, важно, что нравится
ей.
Он привел ее в ночной клуб — туда, где прежде был кирпичный склад. Они
танцевали вдалеке от остальных посетителей, прильнув друг к другу, отдавшись
неспешному ритму тихой мелодии, наслаждаясь чудесным видом на реку. Близость
Фэнси снова вызвала в нем желание, и всякий раз, когда музыка замолкала, он
прижимал ее к стене и осыпал поцелуями, как подросток, открывший для себя
радости секса. Впрочем, она нисколько не возражала.
Она захотела пить, и он заказал бутылку французского шампанского. Но почему-
то пенящаяся, приятно обжигающая пересохшее горло жидкость пришлась больше
по вкусу не ей, а ему, и он выпил почти всю бутылку. Шампанское и Фэнси
очень быстро вскружили ему голову, и он заказал еще одну бутылку.
И это стало величайшей ошибкой в его жизни.
Потому что Фэнси отпила лишь несколько глотков, а он, очарованный ее
сверкающими глазами, проглотил и эту бутылку тоже.
На следующее утро он проснулся в чужой постели, в окружении роскошной
безликой гостиничной мебели. Его подташнивало, голова кружилась, а глаза
жгло, как при высокой температуре.
Он испытал величайшее потрясение, увидев обнаженную, свернувшуюся в комочек
у него под боком Фэнси, а у нее на пальце — новенькое блестящее обручальное
кольцо.
Боже милостивый. Он уставился на это кольцо и неотрывно смотрел на него, пока оно не
расплылось у него перед глазами в неясное пятно.
Потом перевел взгляд на Фэнси. Ее спутанные волосы разметались по его
подушке.
На губах играла довольная улыбка.
Он вспомнил судью... полуночную брачную церемонию... Сердце начало стучать
молотом. А потом в памяти всплыла вся предыдущая ночь.
Господи, что же он натворил?
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Когда он открыл дверь, Фэнси сонно заворочалась.
— Джим?
Ее оклик дуновением ветерка прошелестел по комнате. Фэнси поспешно нащупала
кольцо — чтобы убедиться, что это не сон.
Он обернулся. Посеревшее лицо было мрачным, а глаза непроницаемыми.
— Еще очень рано. Я не хотел тебя будить.
Тяжесть и горькое отчаяние змеей обвились вокруг ее сердца. Его резкий голос
ударил больнее, чем тысячи разгромных рецензий на ее коллекцию одежды.
Он жалеет о том, что случилось вчерашней ночью. Во рту у нее пересохло, и она не могла произнести ни слова, а лишь молча
смотрела на него. Он был так хорош, так по-мужски прекрасен сейчас, с
взъерошенными иссиня-черными волосами и сонными дымчато-золотистыми глазами.
Ей хотелось взмолиться, чтобы он вернулся к ней, обнял, согрел поцелуями и
ласками, чтобы сказал, как любит ее.
Он сунул руку с ключом от номера поглубже в карман и толкнул дверь.
— Куда ты? — с трудом выдавила она, кутая вдруг заледеневшее тело
в простыни.
Он нахлобучил на голову шляпу и по привычке лихо сдвинул ее на затылок —
так, как носил всегда. Только сегодня этот жест получился усталым и
неестественным.
— Глотну свежего воздуха, малышка. — Сумрачный, полный муки взгляд
остановился на ней. — Пожалуй, тебе тоже нужно подумать... Я... должно
быть, я был вдрызг пьян, когда решился на такой дурацкий поступок. Так что
предупреждаю — не стоит выходить из себя. Я не собираюсь удерживать тебя в
этом браке.
Выходить из себя. А у нее сердце разрывается на части.
И его ледяной голос и мрачное лицо убивают ее.
— Значит, ты хочешь развестись? — прошептала она.
На какой-то миг он заколебался. Она затаила дыхание. Господи, пусть он
скажет что угодно, только не это. В душе у нее словно что-то сломалось,
когда его отчужденный золотисто-карий взгляд безразлично скользнул по ее
лицу. Прошлой ночью он напился, и она своими чарами заставила его потерять
голову. Но утром, протрезвев, он не может смотреть на нее без болезненной
гримасы.
— Конечно, солнышко, — ответил он глухим, мертвым голосом. —
Как скажешь.
Словно самому ему все равно. Снизу, от реки, раздался
детский смех. Взгляд Фэнси метнулся к балкону. А в следующий миг дверь за
ним с громким стуком захлопнулась.
— Джим... — Она вскочила с кровати и, как была, обнаженная,
кинулась к двери. Полутемный коридор был пуст. Из-за угла раздался шум
лифта. — Джим!
Двери лифта тяжело раздвинулись, снова сошлись — и он уехал.
Так эта ночь ничего для него не значила? И даже хуже — он ее презирает за
эту ночь? Что ж, она не может его винить.
Она поплелась в ванную, стала под душ. Включила горячую воду — и все равно
дрожала от холода. Ощущение бесконечного счастья, охватившего ее, когда Джим
вытащил старика судью из постели и заставил срочно расписать их, уступило
место отчаянию.
Она вспоминала, как Джим, дурачась, нахлобучил ей на голову свою огромную
ковбойскую шляпу и, легко подхватив ее на руки, перенес через порог их
первого совместного жилища. Как он улыбался в ответ на ее нетерпеливые
поцелуи, которыми она принялась осыпать его, едва за ними закрылась дверь
номера. И как секунду спустя он уже опустил ее на постель, не переставая
поддразнивать:
— Вы сексуальная маньячка, миссис Кинг. Но я не возражаю. Именно
поэтому я и взял вас в жены.
Он раздевал ее медленно, с изысканной нежностью, и очень скоро она уже вся
пылала от страсти. Впервые она была с ним в постели в качестве жены, и это
вызывало невероятный, непередаваемый восторг. А потом, лежа рядом с ним, она
мечтала, чтобы в эту ночь он подарил ей ребенка.
Выключив воду, она потянулась за полотенцем — и увидела в зеркале пустую
кровать. Снова она осталась одна. Фэнси сняла с вешалки свой черный сарафан
и расплакалась, вспомнив, с каким пылом ночью снимали с нее этот сарафан
руки Джима.
Она подняла волосы и закрутила их на затылке в тугой узел. Дрожащими
пальцами подкрасилась, вспыхивая от стыда всякий раз, когда встречала в
зеркале свой потерянный взгляд.
Она сделала все возможное, только что не связала Джима по рукам и ногам,
чтобы затащить его к себе в постель. На похоронах она намеренно дразнила
его, вынудила обнять ее, выставила в самом худшем свете перед узколобыми
обывателями. Она очаровала его сыновей и наивную подружку настолько, что та
сама послала его извиняться.
А все остальное уже было детской игрой.
Всю жизнь Фэнси взвешивала шансы
за
и
против
и доверялась своей
интуиции. Обычно ей везло. Но случалось, она заходила слишком далеко. Она не
забыла ту пасхальную вечеринку, когда вылетела к гостям голой, лишь бы
поквитаться с матерью. Не вышло. Мама не побежала вслед за ней. А дети
начали хихикать и показывать на нее пальцами. Все, кроме Джима, который смог
разглядеть ее стыд сквозь напускную дерзость.
Он тогда снял с себя рубашку и прикрыл ее. А потом с силой ткнул Бо-Бо мячом
в грудь, и все отправились играть в футбол. Вот тогда и зародилось ее
чувство к Джиму, вот тогда она и начала притворяться, что ненавидит его. То,
что он сумел разглядеть ее сквозь наносную дерзость, испугало ее сильнее,
чем что-либо другое.
Дерзость вознесла ее на вершину успеха.
Дерзость заставила ее швырнуть Джиму его кольцо и выбрать карьеру вместо
любви.
Дерзость ее разрушила. Фэнси закончила макияж, а Джим так и не появился. Ее охватила паника. Она
боялась уйти и боялась оставаться.
Она вышла на балкон. Внизу лениво струила коричневые воды река, а в
прибрежном кафе напротив гостиницы счастливые семейные пары за чашкой кофе
наслаждались свежестью раннего утра. Фэнси выискивала за столиками Джима. Но
его нигде не было.
Отчаявшись, она набрала номер гаража, но ей ответили, что пикап Джима все
еще на месте. Она хотела было справиться о Джиме у дежурного в фойе, но
положила трубку, не дожидаясь ответа.
Наконец она решила позвонить Клоду.
Услышав ее голос, Клод обиженно заверещал:
— Фэнси-и-и! Я уже с ума схожу, не могу тебя отыскать!
— Извини. — Она отодвинула трубку подальше от уха.
— Ты мне нужна! Здесь! Сегодня!
— Клод... Я... я вышла замуж. За Джима.
— Ты... что? — Клод, столичный житель до мозга костей, выдохнул
свой вопрос с откровенным ужасом, а потом надолго умолк. Наконец ему удалось
выдавить подходящие случаю слова: — Поздравляю. Надеюсь, ты будешь
счастлива.
Счастлива? Накрашенный рот дрогнул, и, чтобы не разрыдаться, она закусила губу.
— Да. Спасибо. Зачем ты так срочно меня искал, Клод?
— Видишь ли... Дело в том... Я... не хотел тебе вот так говорить... по
телефону. Но, понимаешь, я раздобыл деньги, чтобы выкупить у тебя бизнес.
— Клод, я ведь не давала согласия...
— Но я же умею читать между строк. Еще до того, как умерла твоя мама,
ты потеряла интерес к делу. А теперь ты вышла замуж за этого... этого
фермера. Мои спонсоры и пальцем не пошевелят, пока не встретятся с тобой.
Сегодня они в Нью-Йорке. А завтра улетают в Японию. Я бы хотел сдвинуть дело
с мертвой точки. Если ты сегодня не появишься, то решение вопроса может
застопориться на месяцы. А если они и вовсе передумают, то все пропало. Они
и так не соглашаются подписывать договор без определенных обязательств с
твоей стороны.
— То есть?
— Они хотят, чтобы ты пообещала курировать бизнес еще хотя бы года два.
Ты же знаешь, Фэнси, ты сможешь работать столько, сколько захочешь и когда
захочешь. Фэнси-и-и, пожалуйста, приезжай!
Клод предлагал ей великолепный выход, возможность начать жизнь заново. Она
могла бы заняться, чем ее душе будет угодно. Она могла бы быть женой.
Матерью.
Прижав к губам новенькое кольцо, она безмолвно взмолилась, чтобы ее
следующий шаг не оказался ошибкой. Если она даст согласие Клоду, вся ее
жизнь, возможно, пойдет под откос.
— Я прилечу первым же рейсом, — глухо сказала она. — Но
остаться смогу лишь на пару дней.
Фэнси в безысходном отчаянии мерила шагами вестибюль гостиницы и каждую
секунду подносила к глазам часы.
Какой смысл ждать? Джим ушел уже много часов назад. Ну конечно же, он не
вернется.
Но она все шагала и шагала по вестибюлю. До вылета осталось меньше часа.
Только тогда она поспешно нацарапала несколько строк и сунула записку
дежурному. Швейцар уже подзывал для нее такси, а она все оглядывалась по
сторонам, всматриваясь в каждого прохожего.
Подкатило такси, она упала на заднее сиденье и застыла, горестно стиснув
руки.
Угрюмый таксист нетерпеливо поправил зеркальце заднего вида ладонью в густой
черной поросли волос и впился в Фэнси наглыми темными глазами.
— Куда едем, леди?
Она вздрогнула и обернулась, снова пробежав взглядом всю улицу.
— Леди? — В хриплом голосе таксиста зазвучало раздражение.
—&nbs
...Закладка в соц.сетях
