Жанр: Любовные романы
Лето перемен
...и его любит, почему она не уловила его смятения, которое угрожает
разрушить их счастье?
Напряжение его достигло такого предела, что он готов был подняться из-за
стола и силой вбить в нее хоть крупицу здравого смысла.
Я боюсь туда ехать, Грейси. Боюсь даже разговаривать с этой
упрямой ведьмой. Потому что меня раздирают чувства к ней, каких я не
испытывал ни к кому на свете — в том числе и к тебе. Но обидеть Грейси ему хотелось меньше всего. Она так искренне заботилась о
его сыновьях, да и они ее обожали. Он поднялся, отодвинув стул, и заставил
себя обнять Грейси.
— Джим, ради Бога, моя помада...
Он медленно опустил голову и прижался губами к ее губам, решив раз и
навсегда выкинуть из памяти Фэнси.
Но губы Грейси показались ему холодными и по-детски неумелыми, и поцелуй не
доставлял ему никакого удовольствия — до тех пор, пока он не забылся и не
представил, что обнимает и целует Фэнси. Да, Фэнси — всегда такую жаркую,
страстную, яростную Фэнси. Но его голодные поцелуи оказались для Грейси
чересчур страстными, и она его отпихнула.
— Не стоит нам заходить так далеко.
— Ты до ужаса стыдлива для ветеринара.
— Джим...
Он ругал себя за то, что не удержался и представил, как бы отреагировала
Фэнси, вздумай он появиться у нее в доме и накинуться на нее с поцелуями. Он
был уверен в ее реакции, и от этого видения его окатило жаром.
— А мне кажется, нам давно пора далеко зайти, — буркнул он. —
Это обычное явление среди людей, которые собираются пожениться.
— Это что, предложение? — поразившись, прошептала Грейси.
Вид у него был не менее изумленный и ошарашенный, чем у нее, но ответить он
не успел. Со второго этажа по лестнице скатились Омар и Оскар, огласив кухню
дикими криками, как ковбои на старте родео.
— Пока, пап! — хором выкрикнули они и, схватив приготовленные
Грейси сумки, опрометью ринулись к выходу.
— Чур я на переднем сиденье!
— Сегодня моя очередь!
— Нет, моя!
Они отпихивали друг друга на ходу, дубасили сумками, и каждый старался
добраться до двери первым, чтобы занять заветное место.
— Хоть бы она не положила сегодня грейпфруты, — выпалил Омар, с
налету шмякнув сумкой с ленчем по двери.
— Или йогурт.
— Ф-фу, гадость!
— Пап, это Фэнси звонила. Сказала, что мы можем приехать в любое время
и забрать Горлана.
Фэнси. Звонит, пристает, давит. У Джима в глазах пошли
красные круги. Алые язычки пламени вдруг вспыхнули по всей кухне.
К счастью, Омар с Оскаром уже мчались по дорожке к машине, иначе он схватил
бы обоих за шкирку и всыпал бы им по первое число.
Грейси, уже стоя на пороге, обернулась и окликнула Джима:
— Обещай, что сегодня же поедешь к Фэнси и обо всем договоришься.
— Может, ближе к вечеру съездим вместе? — неуверенно предложил он.
— По-моему, о продаже фермы вам нужно поговорить наедине.
Джим тоскливым взглядом впился в хорошенькое, невинное личико Грейси. Второй
такой простушки, наверное, на всем свете не сыскать. Интересно, стала бы она
так настаивать на его встрече с Фэнси —
наедине, —
если бы догадывалась, что от одной этой мысли у него учащается
дыхание, а внутри все обжигает огнем?
Поколебавшись, Джим мрачно кивнул. Безмолвное обещание показалось ему
решением его судьбы. Как приговоренный к смерти, он поплелся на веранду,
загроможденную велосипедами, бейсбольными битами и мячами. Он проводил
Грейси глазами до ее машины, миниатюрной и практичной японской модели, где
она разняла мальчишек, так и не договорившихся насчет переднего места, потом
проверила на них ремни безопасности и наконец медленно тронулась по песчаной
дорожке к выезду. Омар о чем-то без умолку трещал ей с заднего сиденья.
Дети ее обожают — даже несмотря на то, что она заставляет их есть на ленч
яблоки, грейпфруты и йогурт.
А ты? Что чувствуешь ты? Вопрос Фэнси не давал ему
покоя.
Не то, что хотелось бы. Точнее — эту чертову вину. А
все потому, что слишком хорошо помнит, как горевали его осиротевшие дети,
насколько невыносимыми они были до того, как он начал встречаться с Грейси.
И чувство вины становилось еще сильнее, потому что одно только воспоминание
о Фэнси в облегающем черном платье вызывало спазм в низу живота и
выкручивало все внутренности.
Масса неотложных дел требовала внимания Джима. Нужно проверить резервуары с
водой, чтобы не перегорели насосы. Дойным коровам необходимо очень много
пить: без воды уже через сутки они начнут болеть. Стадо у него огромное — а
значит, придется объехать множество пастбищ и проверить множество
резервуаров. Нужно заскочить в офис, справиться, как там дела у Сади и
Марны, его секретарши и бухгалтера. В десять придет его агроном. Чуть позже
у него назначена встреча с двумя всемирно известными ветеринарами, которые
занимались в основном тем, что колесили по всему свету и осматривали
новорожденных телят. У него была парочка больных телят, и он очень за них
тревожился. И, наконец, его помощник Табби давно напоминал ему, что пора
приступать к прививкам.
Но вместо того, чтобы сосредоточиться на делах и забыть о Фэнси, Джим обвел
взглядом бездонное и безоблачное синее небо, лениво опустился на ступеньки
веранды и погрузился в думы о Фэнси, — а делать ему этого явно не
следовало.
ГЛАВА ПЯТАЯ
В старших классах Фэнси Харт была настоящей занозой, сплошной головной
болью. Во всяком случае, для Джима.
Другие девчонки бегали за ним, а Фэнси неустанно колола ему в глаза его
недостатками. И все же этой тощей зубрилке в нелепых платьях и с длинными
рыжими косами, с которой у Джима не было ничего общего, удалось в конце
концов проникнуть к нему в душу, как не удавалось никакой другой девчонке.
Пусть она и вела себя надменно и холодно, словно лучше ее в целом свете не
найти, он уловил в ней уязвимую струнку гордого одиночества — и навсегда
отдал ей сердце. Она только и делала, что насмехалась над ним, но он не
обращал внимания на ее оскорбления и относился к ней по-рыцарски, защищая от
других ребят... когда усмирял свой вспыльчивый нрав.
В отличие от него Фэнси даже не пользовалась особенным успехом у сверстников
— может, потому, что была единственным избалованным ребенком, может, потому,
что ее считали чересчур заумной, может, из-за ее странных нарядов, но скорее
всего, потому, что она никогда не старалась подделаться под окружающих.
В то время как остальные ребята в животноводческих кружках кормили кроликов,
поросят и телят, она играла на пианино и от корки до корки штудировала
энциклопедии. Задрав нос, она обычно дефилировала по школьной сцене, получая
очередную награду за очередной конкурс. Пару раз она даже выискивала его
среди зрителей в зале и дарила горделивой, издевательской улыбкой, пока
директор школы вручал ей приз.
А ее манера ездить верхом! Все остальные надевали обычные джинсы, ботинки и
ковбойские шляпы и подражали героям вестернов. Фэнси же красовалась в галифе
и высоких сапогах и брала уроки английской верховой езды. Тогда-то к ней и
прилепилась кличка
Фэнси
— из-за ее экстравагантных диковинных брюк.
На переменах ее одноклассники как угорелые гоняли в футбол, а она уютно
устраивалась где-нибудь в тенечке, расправив подол причудливого платья, и
читала толстые книжки, причем не
Трех мушкетеров
, а такие, каких и в программе-
то не было. Или же заполняла альбомы набросками своих первых моделей.
Наброски эти она даже посылала в Нью-Йорк, а потом пару раз хвасталась
полученными премиями.
Училась она только на
отлично
. Даже точные науки не составляли для нее
особого труда, как для многих других девчонок. Сам Джим не блистал нигде,
кроме футбола, но она футболистов ни в грош не ставила. И вечно она
хвасталась, а ему чаще всего — как будто его это волновало, — что
наступит день, когда она уедет из Парди, станет богатой и знаменитой и
больше никогда-никогда не вернется в эту глушь.
В подарок на шестнадцатилетие и в награду за отличную учебу родители купили
ей симпатичную миниатюрную английскую спортивную машину, и Фэнси стала еще
надменнее и несноснее. Как-то раз — примерно через неделю после появления
автомобиля — хулиганистые ребята из ее класса сыграли с ней злую шутку.
Машина была настолько маленькой, что десяти самым старшим футболистам не
составило никакого труда поднять ее по длинной лестнице и взгромоздить на
крыльцо спорткомплекса. Девочки как раз принимали душ после урока
физкультуры. Прозвенел последний звонок, и Фэнси вылетела из дверей школы.
На ней было белое платьице с кружевами, рыжие косы уложены вокруг головы и
завязаны белыми накрахмаленными бантами.
При виде своей машины она остановилась как вкопанная, глаза у нее от ужаса
округлились, потом наполнились злыми слезами. Ребята гоготали, любуясь этим
зрелищем.
Она резко крутанулась в их сторону:
— Ну вы, футболисты чокнутые! Кто из вас это сделал?! — Затем она
устремила взгляд на Джима, сузила глаза, словно прицеливаясь к главному
виновнику. Он вспыхнул. Она еще больше уверилась в своей правоте. — А
ты, Джим Кинг, среди них — главный недоумок!
Ребята так и покатились со смеху, поскольку Джим в этом вовсе не участвовал.
Фэнси переводила взгляд с одного нахального лица на другое, но никто не
отвечал ей, и она разъярилась до такой степени, что стала грозить им
кулаками и уронила ключи.
Лучший друг Джима, Бо-Бо Джонсон, мгновенно схватил ключи и забренчал ими у
нее над головой:
— Ну, так кто из нас чокнутый?
— Ты! Ты... дубина... тупоголовая...
— А ключи-то у меня, задавака! — Бо-Бо швырнул их друзьям поверх
ее головы.
Мальчишки начали перебрасывать ключи из рук в руки, глумясь над ее
отчаянными попытками поймать их. Когда наконец она стала вся красная как рак
и даже разорвала рукав платья, потому что слишком высоко задирала руки, Джим
решил, что игра зашла слишком далеко. Он опередил Бо-Бо и поймал ее летающие
по кругу ключи.
Она и не подумала поблагодарить лучшего футбольного защитника Парди за его
усилия. Нет. Она приблизилась к Джиму настороженно, как будто ждала, что и
он швырнет ключи над ее головой, как его криками подначивали друзья. Она
подняла на него взгляд. Глаза у нее покраснели, а распухшее от слез лицо
стало почти уродливым, но Джим вдруг почувствовал в ней одиночество и
уязвимость... И не бросил ключи, а аккуратно вложил их в ее протянутую
ладонь. На какую-то долю секунды их пальцы соприкоснулись, и он ощутил
безумную тягу к ней... как будто между ними существовала невидимая связь.
А потом Бо-Бо громким стоном выразил свое недовольство, и ее пальцы сжались
в кулак, а ногти вонзились в ладонь Джима. Она сверкнула гневным взглядом и
выпалила:
— Я тебя ненавижу, ненавижу! Тебя — больше всех! Строишь из себя
невесть что, потому что девчонки за тобой бегают, а на самом деле ты —
просто здоровая футбольная дубина. Ты еще глупее, чем Бо-Бо!
— Эй, я-то тут при чем? Я и пальцем не тронул твою дурацкую
машину! — возмутился Джим.
Он ринулся за ней, но она запрыгнула в машину — и прищемила бы ему дверцей
пальцы, не отдерни он руку буквально за миг до этого. Он стоял на крыльце,
уставившись на свою руку, и думал о том, что если бы не его хорошая реакция,
то она — пусть даже ненарочно — раздробила бы ему кисть и на футболе можно
было бы поставить крест.
Побледнев от ярости, он следил, как она съезжает с крыльца: колеса неуклюже
подпрыгивали на каждой ступеньке, а в самом низу раздался еще и лязг металла
о бордюр.
Такой злости он не испытывал еще ни к одной девчонке... даже к ней.
Взбешенный, он вскочил в свой пикап и бросился за ней в погоню. Заметив в
зеркальце его машину, она нажала на газ.
Чем окончательно вывела его из себя. Как безумный, он вдавил в пол педаль
газа.
Через несколько минут таких гонок она свернула на проселочную дорогу,
надеясь вытрясти из него боевой дух. Тут-то Джим и понял, что достанет ее,
поскольку какая-то там надутая зубрилка не знала так хорошо, как он,
проселочные дороги вокруг Парди. Сколько вечеров они колесили по этим
дорогам вместе с Бо-Бо — и не сосчитать. Ездили часами, а потом
останавливались на обочине, пили пиво и перебирали сальные подробности
насчет девчонок.
Для этой песчаной дороги она ехала слишком быстро. Ему и самому следовало бы
сбросить скорость, но ярость ослепила его, затуманила сознание — и он забыл
о том опасном месте, где колея глубоко уходила в глинистую жижу, смешанную с
песком.
Вот почему все, что тогда случилось, лежало на его совести.
Когда он доехал до крутого поворота, ее уже несло юзом по скользкой грязи.
Он нажал на тормоза в тот самый миг, когда ее крошечная красная машина
подпрыгнула, перевернулась вверх колесами и съехала в кювет.
Последняя отчаянная мысль промелькнула у него — что она погибла, погибла
наверняка. Потом он навалился грудью на руль, сильно ударившись лбом о
приборный щиток.
От удара он очень долго не мог даже пошевелиться. Первое, что он увидел,
разлепив наконец залитые кровью веки, были длинные рыжие косы Фэнси.
Они свисали из-под дверцы ее машины. Один из белых бантиков развязался и
трепетал на ветру.
Больше он ничего не смог увидеть.
Боже милостивый.
Если она погибла, то только по его вине, и тогда он тоже не хочет жить. Он
подумал о том, что это единственное дитя Хейзл, вспомнил, как соседи шепотом
рассказывали, что до Фэнси все ее дети погибали при родах и поэтому Хейзл,
во всем остальном такая разумная и уравновешенная, баловала Фэнси, словно та
принцесса.
Джим с трудом выбрался из кабины и чуть не упал, наступив на вывихнутую
лодыжку. До Фэнси ему пришлось добираться вприпрыжку на одной ноге. Но он
забыл о собственной боли, увидев эти холеные яркие косы в жидкой глине и
грязи, с мокрыми, жалкими ленточками, вздрагивающими на ветру.
От ужаса у него подогнулись колени, а кровь с такой силой застучала в
висках, что он едва не потерял сознание.
Одно из колес еще крутилось. От запаха бензина тошнота поднялась к горлу.
— Фэнси? — шепнул он, молясь в душе, чтобы машина не взорвалась
прежде, чем он вытащит ее оттуда.
В ответ — ни звука. Лишь огромное пустое небо над головой и тишина.
Он заглянул в машину. Она скорчилась в кабине в безжизненной, неестественной
позе.
Он тяжело, шумно выдохнул. Он боялся вытаскивать ее — и боялся оставить
внутри.
Он присел, очень осторожно взял ее за плечи и потянул на себя.
Глаза у нее были закрыты, а тело казалось вялым, расслабленным... бесконечно
хрупким. Сейчас она нисколько не походила на ту несносную упрямую задаваку,
какой он привык ее видеть. Дрожащими пальцами он прикоснулся к ее лицу.
Кажется, никогда в жизни он не дотрагивался до чего-то столь же нежного и
теплого, как ее щека. Он поразился, почему до сих пор не замечал, какая она
хорошенькая.
Потому что она держалась с ним дерзко и нахально — вот почему.
— Фэнси! — выкрикнул он.
Она лежала у него на руках как тряпичная кукла. Гладкая кожа отсвечивала
восковой бледностью. Губы побелели.
Он стал трясти ее, прижимая к себе и умоляющим голосом повторяя ее имя. Но
она не стонала, не шевелилась... даже не вздрогнула. Ему не верилось, что
человек может быть таким бледным и безжизненным — и все-таки живым.
Потом он увидел, что платье у нее на груди все залито кровью. Вспомнив, как
их тренер, старина Хэнке, учил их оказывать первую помощь, Джим опустил ее
на землю и принялся расстегивать крошечные белые пуговички платья.
Даже насквозь пропитанный кровью, ее лифчик был самой прелестной, самой
кружевной вещицей из когда-либо виденных им. Он в душе обозвал себя
последним мерзавцем за то, что обратил на это внимание, за то, что заметил,
какая у нее высокая восхитительная грудь, — и это в то мгновение, когда
она, возможно, уже умирает! Он оторвал рукав от своей рубашки, чтобы
остановить кровь, струившуюся из рваной раны чуть выше ее правого соска.
Господи, хоть бы появилась какая-нибудь машина! Хоть бы кто-нибудь проехал
мимо!
Рана оказалась совсем не такой глубокой, как он решил вначале, и кровь
перестала течь практически сразу. Он вздохнул спокойнее. Его ладонь лежала
на шелковом, теплом полукружье ее груди. Чувство вины, восторг от запретного
и смятение от того, что он прикасается к ее обнаженной плоти, на секунду
отвлекли его. А потом пришло ощущение ровного, глубокого ритма,
пульсирующего под его пальцами.
Ее сердце.
Она жива.
Он ее все-таки не убил.
В огромном синем небе, прямо у них над головой, парил ястреб. Это был самый
счастливый миг в его жизни.
— Открой глаза, малышка, — шепотом взмолился он.
Она лежала неподвижно, упрямая как всегда.
— Черт бы тебя побрал, Фэнси Харт, прекрати издеваться надо мной и
открой глаза сейчас же!
— Нечего ругаться, — надменно и протяжно промурлыкала она, и
густые каштановые ресницы вспорхнули вверх. — Терпеть не могу, когда
ребята ругаются. Это глупо.
Он даже не заметил оскорбления. Он впервые увидел, что у нее самые
прекрасные зеленые глаза на свете.
— Думаешь, ты умнее всех, — буркнул он почти нежно.
— Уж по крайней мере умнее тебя.
— Чего ж ты тогда перевернулась, раз такая умница?
— А ты за мной гнался. Ты меня столкнул.
— Неправда!
Но тут Джим виновато опустил голову и увидел свою темную от загара ладонь на
ее белоснежной груди.
О Боже. Он судорожно сглотнул,
едва не поперхнувшись застрявшим в горле комом. И отпрянул, в совершеннейшем
ужасе от того града колкостей, который должен был сию минуту обрушиться на
него за его дерзость. Что она с ним сделает? Кому нажалуется на то, что он
расстегнул ее платье и запустил свои ручищи, куда не следует?
— В чем дело? — Она поразила его, одарив нежнейшей, почти
обольстительной улыбкой. — Ты как будто струсил? А мне казалось, что
такие сильные, крутые футболисты ничего не боятся. Мне казалось, что вы все
на свете знаете про девчонок.
— Помолчи-ка лучше и не двигайся, — рявкнул он, ожидая, что она в
любую минуту набросится на него.
— Ну не могу же я лежать тут целый день полуголой и смотреть, как ты
меня лапаешь... еще проедет кто-нибудь мимо и застанет нас в таком виде.
Она попыталась подняться, но, громко застонав, снова упала на землю. Ее
мучительный стон пронзил его в самое сердце, словно это не она, а он сам
испытывал такую боль. Он быстро наклонился, подсунул руки ей под спину,
помог подняться и хотел было отстраниться, но она его не отпустила.
— Кто-нибудь и вправду может проехать мимо и увидеть нас, —
хриплым шепотом предупредил он Фэнси, которая все цеплялась за его плечи и
льнула к нему.
Она подняла на него глаза, но не произнесла ни слова. Молчание длилось
несколько бесконечно долгих минут.
— А мне вообще-то все равно, — наконец сказала она певучим
голоском и прижалась щекой к его широкому плечу. — Ты спас мне
жизнь. — Ее теплое дыхание ласкало ему шею. Густые рыжие завитки
щекотали грудь.
От жара ее обнаженной плоти у него пересохло во рту. Он чувствовал, что
растворяется в ее нежности. Он понимал, что нужно подняться, нужно уехать
отсюда, но сила воли почему-то напрочь отказала ему. Он опустил глаза и
снова вобрал в себя неземную красоту ее груди.
Она так прекрасна, так чертовски прекрасна. Зачем она так прекрасна? На него
вдруг навалилась усталость. Слишком всего было много — сначала ужас, а потом
это необъяснимое, запретное влечение к самой несносной девчонке в мире.
— Нужно отвезти тебя домой, — прохрипел он в отчаянии.
Но она не отрывалась от него, как будто чувствовала свою власть над ним.
— Нет. Не сейчас. Я до ужаса перепугана. — Обычно такой резкий,
сейчас ее голосок казался слаще меда. — Подержи меня еще чуть-чуть.
Когда ты меня обнимаешь, у меня совсем не кружится голова.
Никогда и ни с кем он не чувствовал себя таким сильным, таким мужественным.
Она зарылась ему в шею и доверчиво вздохнула, а он... от изумления у него
перехватило дыхание, когда ее ладонь легла на его бедро.
Он постепенно успокаивался — потому что она осталась в живых. И в то же
время возбуждался — потому что держал ее, полуобнаженную, в объятиях, а ее
пальцы скользили по его бедру. Его озарила неожиданная догадка: вместо того
чтобы винить его в этом происшествии, она видела в нем героя. Фэнси
прижалась к нему еще теснее. Девичья неопытная ладонь блуждала по джинсам,
словно ее вел извечный женский инстинкт. Жаркая волна желания прокатилась по
его телу.
— Прости, что назвала тебя недоумком, — прошептала она спустя какое-
то время. — Я всегда специально заставляла себя думать, будто тут все
глупее меня, а особенно ты... потому что мне не хотелось, чтобы меня хоть
что-то привязывало к этому месту. — Фэнси взглянула на него сквозь
полуопущенные ресницы.
У него екнуло сердце, когда он увидел этот устремленный на его губы взгляд.
— Почему?
— Потому что Парди — это не весь мир, а мне хочется увидеть как можно
больше. А родители выезжают отсюда, только если им понадобилось купить новый
насос, косилку или новый нож для трактора. Для них самое большое развлечение
— прокатиться на нашем дряхлом пикапе и пообедать в закусочной
Бургер-Бой
.
— Держу пари, что остальные города мало чем отличаются от нашего. Я,
например, люблю Парди.
Она продолжала неотрывно смотреть на его рот. В нежном зеленом свете глаз
читался откровенный сексуальный призыв. А в тихом, нежном голосе больше не
было привычной издевки.
— И в Парди тебя тоже любят. Но я сюда не вписываюсь.
— Только потому, что не пытаешься. А мне ты нравишься, Фэнси.
— Тебе любая девчонка подойдет. — Она облизнула губы.
— Теперь — нет.
— Неужели?
— Ты особенная. — Он улыбнулся.
— Ты тоже, — мягко отозвалась она.
Он поднял ладонь к ее лицу и накрутил рыжий завиток на палец.
— У тебя самые красивые волосы на свете. Такие густые и мягкие. И
вообще ты... очень красивая... когда не злишься.
— Может, я просто боялась быть с тобой доброй.
— Ты мне нравилась... даже когда злилась.
— Ты мне тоже.
Это был для него очень странный разговор, потому что обычно он не отличался
многословием.
Она потянулась к нему с изысканной нежностью и поцеловала в губы, и эта
внезапная жаркая сладость ее рта и легкая дрожь, пробежавшая по ее телу,
когда он машинально ответил на поцелуй, ошеломили их. Оба на секунду
онемели. И снова он готов был отстраниться, но ее руки обвились вокруг него,
и она прижалась к нему с такой силой, что казалось: еще чуть-чуть — и жар ее
тела расплавит их, сольет в единое целое. Его язык осторожно прикоснулся к
кончику ее языка, и Фэнси в яростном порыве прильнула к нему еще теснее. Она
была такой естественной, стонала и вздыхала, чуть ли не мурлыкала с самого
начала поцелуя — во всяком случае, с ним. И поцелуй этот длился бесконечно
долго, пока оба не начали задыхаться.
За несколько следующих недель он привык после школы и тренировок заезжать к
ним на ферму, чтобы узнать, как ее здоровье. Он даже взял в библиотеке пару
книг и прочитал их до последней страницы — просто для того, чтобы произвести
на нее впечатление. Но она сама глотала по книжке в день, и упражнения в
поцелуях ей нравились куда больше.
— Читать я могу и в одиночку, — однажды мудро заявила она и
захлопнула его книгу. А потом провела его за угол веранды и прижалась к
губам пылким поцелуем. — А... а этим в одиночку я заниматься не могу. И
не хочу, даже если бы и могла. И ни с кем другим не хочу... — жарко
выдохнула она.
Окрепнув после аварии, она стала придумывать причины для поездок в город.
Дорога вела мимо фермы его отца, где Джим, как она и рассчитывала, работал
на тракторе. Он махал ей, а она съезжала на обочину, останавливалась и
наблюдала за ним.
Рядом с ней все остальные девчонки стали казаться ему слишком простыми,
слишком скучными.
И он еще очень не скоро осознал, что сделал страшную ошибку, безумно
влюбившись в девушку, которая отличалась от него как день от ночи, которая
верила в мечты, а не в реальность, которая тосковала по звездам и луне в
небе, в то время как ему нужна была лишь она одна.
Кормушка,
...Закладка в соц.сетях
