Жанр: Любовные романы
Хозяйка "Солнечного моста"
... прежде.
Никакой тошноты и слабости, мучивших ее, когда должны были родиться Мэгги и
Сьюзан. Сет заметил в Билли умиротворенность, которой никогда не видел
раньше.
Агнес тоже посматривала на дочь. Хотя пошел лишь четвертый месяц, она с
удовлетворением отметила, что определенные признаки налицо. Живот был
высоким, а не круглым и растекающимся к бедрам, как с девочками. На этот
раз, наверняка, должен появиться мальчик. Сет ворчал, когда она упоминала о
грядущем событии, но верил каждому ее слову.
Билли улыбалась. Никто из них не мог быть на сто процентов уверен. Только
она, Билли Коулмэн, получит своего сына.
Билли объявила о беременности только две недели тому назад, в тот самый
день, когда написала Моссу, рассказав о последствиях того
случая
. Прежде
чем отправить письмо, она прижала конверт к груди. Теперь Мосс узнает, что у
них будет еще один ребенок, и она уверена, что родится мальчик.
Усаживаясь за письмо Моссу, Билли глянула на календарь, где каждый день
зачеркивала прошедшие дни. Прошло шесть недель и три дня, как она получила
последнее письмо от мужа. Даже Сет не получил ни словечка. Это беспокоило
Билли, но не слишком. Часто целые связки писем приходили за один раз. С
Моссом все хорошо, она это чувствовала. Если бы с ним что-нибудь случилось,
сердце ей подсказало бы.
Часы на столике у кровати показывали 11—20, когда Билли решила пойти вниз
выпить стакан молока. Проходя по широкому главному холлу, она услышала
неожиданно резкий звонок в дверь, испугавший ее.
— Телеграмма для миссис Мосс Коулмэн. Распишитесь здесь. — Билли
протянула дрожащую руку к желтому конверту. Лицо молодого посыльного
выражало сочувствие и жалость. Обратный адрес гласил: Военное министерство.
— Мама! — вскрикнула она.
Затем Билли все воспринимала, словно сквозь темные волны в замедленном
движении. Агнес, спускавшуюся по лестнице. Сета, вышедшего в коридор. Она
понимала, что на самом деле Агнес бежала вниз по ступенькам, а Сет вылетел
из своего кабинета.
Сет опустился на обитую кожей скамью и уставился на желтый прямоугольник.
Казалось, он не в силах пошевелиться.
— Хочешь, чтобы я открыла конверт? — спокойным голосом спросила
Агнес.
Сет вдруг превратился в разбитого горем старика. Две пары глаз напряженно
следили за ловкими пальцами Агнес, вскрывавшими письмо. Слова сразу
бросились в глаза с листка бумаги:
С глубочайшим сожалением сообщаем вам, что лейтенант Мосс Коулмэн числится в
списках пропавших без вести в ходе боевых действий.
Пропавший без вести, а не убитый. Пропавший без вести. Пропавший без вести.
Только это и смогла понять Билли.
— Больше ничего не написано. — Агнес сунула телеграмму в
трясущуюся руку Сета. Она выпрямилась и потуже затянула пояс голубого
бархатного халата. — Я сварю кофе. Пойдемте со мной на кухню, вы оба.
Это не значит, что он ранен или убит, только пропал без вести. Пока не будем
знать что-то определенное, станем вести себя, как раньше. Билли! Возьми себя
в руки! Тебе нужно думать о ребенке. Давайте выпьем кофе с кексами и
поговорим. А потом все пойдем спать, потому что ничего не можем поделать.
— Эти японские собаки схватили его. Они пытают, они...
— Ни слова больше, Сет, — резко сказала Агнес. — Я не хочу,
чтобы ты расстраивал Билли. Она беременна, или ты забыл? Больше таких
разговоров вести не будем. А ты, Билли, должна верить, что с Моссом все
хорошо и он вернется. А теперь с меня хватит и с вас обоих тоже. —
Билли кивнула с несчастным видом, промокая глаза кружевной манжетой
пеньюара.
— Хорошо, Эгги. Где, черт побери, кофе, который ты варишь?
— Сию минуту будет. Что я говорила насчет крепких выражений в моем
присутствии? Понимаю, ты расстроен, но больше себе такого не позволяй.
Нельзя падать духом. Еще пять минут. У Титы заготовлен кофейник готового
кофе на утро. Никак не могу найти кекс, так что поедим хлеб с маслом. И
черничный джем будет в самый раз.
Билли заметила, что руки матери немного дрожали, в то время как она
накрывала на стол. Нашла себе дело. Когда что-то делаешь, можно не думать.
Агнес будет хлопотать, а они с Сетом есть. Они станут жевать и глотать.
Потом, когда Агнес их отпустит, они разойдутся по комнатам и будут плакать
как дети. Сет — о своем сыне, она — о муже, а Агнес — о хорошей жизни.
Они повиновались, больше ничего не могли поделать. Агнес тормошила их, чтобы
все были чем-то заняты. Язык у нее был острым, и они повиновались.
Билли удавалось заполнить дни заботами о девочках и сочинением писем Моссу,
писем, которые она прятала в ящик с бельем. Теперь не имело значения,
отправит она их или нет. Надо было что-то делать. Она не плакала и сама не
могла понять почему. Это не было связано с наставлениями матери, а, скорее,
объяснялось убеждением, что Мосс вернется. Она цеплялась за эту мысль.
Письма, приходившие от Тэда Кингсли, поддерживали ее слабеющий дух. Письма
она получала каждую неделю, они были полны всяческих несущественных
новостей, вызывавших у Билли улыбку. В конце он всегда вспоминал о Моссе и
выражал уверенность, что тот жив и здоров и обязательно постарается
вернуться домой.
Билли никогда не приходило в голову поинтересоваться, почему письма Тэда
приходят так регулярно, раз в неделю, без больших промежутков между ними. Он
сражался на той же войне, что и Мосс, летал в той же эскадрилье, служил на
том же судне. Было достаточно, чтобы он ей писал.
В течение месяца Билли познакомилась с каждым членом эскадрильи и узнала все
об их личной жизни. Узнала о девушках, которые ждали их дома, о домашних
животных, с которыми они росли. Изучила устройство самолета и поняла, что
позволяет им летать. Она узнала второе имя Тэда и то, как выглядит Новая
Англия осенью. Текли слюнки при описании кленового сиропа. Письма были
длинными, написанными в сжатом стиле, а на каждой странице было много-много
слов. Билли очень дорожила заботой этого человека. Когда-нибудь она найдет
способ отблагодарить его. Утешение, которое даровали ей эти письма, надежда,
которую она черпала в них, были неизмеримы.
Однажды после обеда Сет, спотыкаясь, вошел в дом. Плечи у него поникли, лицо
казалось совершенно несчастным. Сердце у Билли чуть не остановилось.
— Что случилось, Сет? Что-нибудь стало известно о Моссе? —
встревожилась она.
Сет покачал головой и вытер глаза тыльной стороной ладони.
— Несси умерла.
— Ваша лошадь? — тупо переспросила Билли.
— Да, моя лошадь, Несси. Она умерла. Только что. Надо вызвать
ветеринара.
— Если лошадь умерла, зачем вызывать ветеринара?
— Потому что надо, — огрызнулся Сет. — Надо.
Как будто лошадь была живым человеком. Это невыносимо.
Агнес объяснила ситуацию очень просто: она и Билли не поняли его горя,
потому что не родились в Техасе.
Но Билли поняла. Несси играла в жизни Сета более важную роль, чем жена. По
Джессике он не пролил ни слезинки. А теперь Билли видела, как каждый день он
совершает паломничество к тому месту, где похоронили лошадь, и всегда
возвращается с красными глазами и с грубостями на языке. И это тоже пройдет,
сказала себе Билли. И действительно прошло. Однако затем Сет стал опекать
Билли. Этот ребенок стал его последней надеждой — не дай Бог что-нибудь
случится. Это все, что ему осталось.
Да поможет мне Бог, — думала
Билли, — если этот ребенок всех нас обманет
.
Мосса швырнуло на холодную, мокрую переборку. Море сегодня беспокойное. Ему
завязали глаза, когда бросили сюда, но, судя по стуку мотора и плеску воды
за стальным бортом судна, находился он ниже ватерлинии, в трюме японского
транспортного судна. В трюме было темно, как в погребе, и в два раза
холоднее. Собратьями по несчастью оказались несколько американцев и
австралийцев, а также крыса.
Сразу же после спасения от морской стихии его безжалостно допросили, а потом
передали на проходящее транспортное судно. Судя по положению кормы, они
плыли в Японию. Было это восемь дней назад — он считал, завязывая узелки на
шнурках ботинок. Раз в день передний люк открывался, и солдаты в униформе,
при оружии, настороженные, приносили ведро воды и рисовые шарики для каждого
из них, всего восемь.
Когда Мосс летал на
Рейнджере
, то думал о японцах как о безликих роботах,
исполнителях приказов продажного правительства, врагах Америки, и оставался
при этом убеждении. Теперь у врага было лицо — желтое, плоское и угрожающее,
и он ненавидел этих врагов — не их правительство, не нацию, а каждого из них
в отдельности.
Жизнь узников протекала в вечной темноте, с ощущением холода и грязи вокруг.
Один моряк, раненный при Иво Джиме, умер два дня тому назад. Его тело лежало
где-то в темноте. Один из австралийцев немного знал японский и сказал
солдатам о смерти моряка. Вместо того чтобы убрать тело, они просто
уменьшили порцию риса и выплеснули ковш драгоценной воды на металлический
пол. Тогда австралийский пехотинец вскочил на ноги и начал кричать на
японских солдат, но получил сильный удар дубинкой. После этого все долго
молчали.
Часы тянулись бесконечно, понятие времени теряло значение; однако каждый
день после раздачи скудной пищи Мосс завязывал очередной узелок на шнурке.
Теперь он принялся за шнурок на втором ботинке и размышлял при этом, будет
ли еще жив к тому времени, когда и этот шнурок покроется узелками возле
каждой дырочки для шнуровки. И думал, хочет ли он остаться в живых.
Однажды на рассвете пасмурного дня двигатели транспортного судна замолкли, и
оно закачалось на приливных волнах. Восемь избитых, больных, полумертвых от
голода узников вышли на палубу, на свежий ветер, дувший с берега, и увидели,
что являются лишь частью значительно большей группы пленных, чем они думали.
Здесь было еще шестьдесят других узников. Прошел слух, что всех их высадят
на берег и отправят в местечко под названием Муиси. Мосс попытался вспомнить
географию, но не смог определить, где это. Муиси, как выяснилось, был
рудничным лагерем на угольных разработках далеко в гористой местности на
севере Японии.
Жизнь превратилась в ад. На рассвете каждого дня разутых, раздетых пленников
гнали на угольную шахту. Там они наполовину шли, наполовину ползли под
землей на две мили вглубь, где воздух был застоявшимся и ядовитым, а
температура опускалась почти на тридцать градусов. Вечером их гнали обратно,
скорее мертвых, чем живых.
Около четырехсот мужчин трудились, как рабы, в шахтах, работая до последнего
издыхания, вырубая уголь из земли для своих японских хозяев...
Мысли о еде стали наваждением. Твердые рисовые шарики, время от времени
водянистая похлебка и твердые сухари едва ли могли поддержать жизнь
человека.
Японцы оказались безжалостными и жестокими надсмотрщиками, но уважали
религиозные церемонии. Так, когда заключенные сказали им, что, по обычаю, у
тела умершего человека оставляют пищу, а живые курят сигареты, молятся и
хвалят покойника, они поверили. С тех пор, как только кто-то умирал,
стражники приносили чашки с рисом, которые ставились покойнику в изголовье,
и корзину фруктов — в ногах. Скорбящим раздавали сигареты.
Со временем чувство голода притупилось; изнурительный труд лишил их болевых
ощущений, вызванных недоеданием; надежда стала призрачным воспоминанием. Но
все помнили о доме, мечтали о доме, хотя для каждого
дом
означал разные
места и разных людей.
Желание жить придавало Моссу сил. Он хотел снова увидеть своих детей, обнять
жену. Каждый день становился битвой за то, чтобы сохранить живость ума и
упорство. А этого он мог достичь только одним способом: ненавидеть,
ненавидеть врага, ненавидеть японцев. Ненавидеть...
Те, кто сдался безнадежности, быстро умирали, веря утверждениям хвастунов-
японцев, что война продлится сто лет. С воли доходило так мало сведений, что
бывали моменты, когда Мосс почти верил им. В такие минуты он был близок к
тому, чтобы сдаться. Но тогда он напоминал себе, что он Коулмэн. Коулмэны
никогда не перестают сражаться. Коулмэны жестче вяленой говядины и упрямее
мулов. Он цеплялся за свое наследие и мечтал о своих детях. Мэгги. Сьюзан.
Сын, который никогда не появится на свет, если он уступит отчаянию...
В начале августа Мосс и остальные заметили, что происходит нечто странное.
Еды стало больше, питьевой воды в достатке. Никого не наказывали и не били
за отказ идти в шахту в случае болезни. Что-то происходило.
Президент Гарри Трумэн выступил самым решительным образом. Новейшее оружие
было обрушено на Японию. 14 августа 1945 года японское правительство
согласилось на безоговорочную капитуляцию. Район Муиси находился так далеко
на севере, что эта весть добралась в те места только через две недели.
2 сентября 1945 года Япония подписала официальную капитуляцию на борту
корабля США
Миссури
. День Победы над Японией. Мосса и его друзей-пленных
доставили на борт австралийского транспортного корабля в распростертые
объятия победителей.
Ранним утром того же дня, когда отца, пропавшего без вести, приветствовали
жизнерадостные австралийцы, Райли Сета Коулмэна положили на руки его матери.
Билли наконец-то одержала свою победу.
ЧАСТЬ III
Край и само место, известное как Санбридж, мало изменилось за четырнадцать
лет, прошедших с того дня, когда Билли впервые приехала сюда из Филадельфии.
Трава на лугах выросла густой и сочной в этом году, благодаря обильным
дождям, а зимние перекати-поле тихо катились вдоль белой ограды,
протянувшейся на целые мили. Кустарник, окружавший дом, стал выше, но
розовый сад продолжал оставаться в образцовом порядке — живой памятник
Джессике, вот уже двенадцать лет покоящейся под холмиком позади дома. Сам
дом приобрел более мягкий оттенок, выцвел за эти годы под жарким солнцем —
теперь он стал бледнее, чем розовая почва прерии.
Но видимость неизменности Санбриджа заканчивалась у входной двери. Внутри
дом нес отпечаток времени. Сет Коулмэн, полноправный монарх, тяжелее
опирался на трость, а лохматая копна волос стала более седой. Но язык у него
оставался таким же острым, как всегда, и водянистые голубые глаза — такими
же проницательными. Единственный интерес в жизни представлял для него
десятилетний внук Райли. Когда мальчик, копия Мосса, не летал на самолете,
пристегнувшись к сиденью за спиной отца, он ездил верхом по холмам со своим
дедушкой. Райли как раз недавно сменил пони на кобылу из потомства Несси,
которую подарил ему Сет.
Райли стал частью Санбриджа с того самого дня, как родился. В качестве
наследника трона Коулмэнов он учился любить свое наследие и воспитывался с
одной целью: когда-нибудь взять в свои руки бразды правления империей
Санбриджа. Райли был высоким мальчуганом, с мягким взором лучистых голубых
глаз и круглыми щечками. Несмотря на изливавшиеся на него знаки внимания, он
был неизбалованным, милым ребенком, который никогда ничего не просил. Хотя
нельзя сказать, что он ничего не просил: любая его просьба незамедлительно
исполнялась; к чему бы ни проявил интерес, получал желаемое в течение часа.
Но юный Райли Коулмэн был разумным, понимающим мальчиком, и все возрастающие
богатства в его владении внушали ему тревогу; он научился скрывать свой
интерес, отводить взгляд от того, что привлекло его внимание. При том, что
каждое его желание предупреждалось, каждая мечта сбывалась, о слишком многом
приходилось думать, о слишком многом заботиться. Это его ошеломляло.
По мнению Райли, неправильно было владеть сложным фотоаппаратом немецкого
производства и не знать, как пользоваться им (самому ему вполне хватало
Брауни Хауки
), поэтому он долгими томительными часами размышлял над
инструкциями и книгами по фотографии; и то, что должно было стать
удовольствием, превращалось в тяжкий труд.
Райли рос таким же ответственным в отношении к другим людям. Он любил своих
сестер и всерьез воспринимал свою роль брата Мэгги и Сьюзан. Знал, когда
нужно остановиться в поддразниваниях; на него всегда можно было рассчитывать
в том, что касалось хранения секретов, любых секретов, особенно секретов
Мэгги. С Билли он вел себя как мальчик и как ребенок, теплый и ласковый,
который хочет лишний раз получить улыбку и нежный поцелуй перед сном. С
бабушкой Агнес он держал себя вежливо и по-джентльменски, хотя чаще всего
беседа ограничивалась кратким
да, мэм
,
нет, мэм
,
спасибо, мэм
. Агнес
была довольна.
Но с Моссом можно было оставаться целиком и полностью мальчишкой — шумным и
живым, улюлюкающим, горланящим и буйным. С отцом он делился своими надеждами
и мечтами, своими обидами, ранами и царапинами. Он никогда не плакал, это
дитя Коулмэнов, потому что мужчины не плачут. Хотя девочкам, которые
казались больше мамиными дочками, чем папиными, позволялось реветь и хныкать
сколько угодно.
Райли старался не отдавать никому явного предпочтения, но Сьюзан была его
любимой сестрой. Она не кричала, не вопила и не обзывала его. Была мягкой и
деликатной, как мама, и играла красивую музыку на пианино. Сьюзан всегда
поступала так, как ей говорили, и ее никогда не приходилось наказывать.
Мэгги, наоборот, росла строптивой и упрямой и находила столько способов
нажить себе неприятности, что Райли не мог даже представить себе. Иногда по
ночам он лежал в постели и пытался понять, почему Мэгги была такой.
Случалось, он действительно верил, что она ненавидит его, ненавидит всех
подряд. Она пила пиво в конюшне с ковбоями, а когда папа и дедушка уезжали в
объезд или в город по делам, каталась на их машинах вокруг ранчо. У нее были
ужасные друзья, которым только и нужно, чтобы она тратила деньги и крала
вино, пиво и сигареты из дома. Райли всегда включал Мэгги в свои молитвы.
Надо было рассказать про нее — он понимал, что должен сделать это, — но
не рассказывал. Не мог. Однажды он застал Мэгги в новой конюшне, где стояла
его лошадь. Мэгги лежала, зарывшись в сладко пахнущую солому, и плакала,
мучительно и тяжело всхлипывая. Он никогда не видел, чтобы кто-то так
плакал, и это его так потрясло, что он убежал. Мэгги было бы ужасно
неприятно, если бы она узнала, что он видел ее, а ей и без того тяжко.
Поэтому он не сказал ей об этом, и никому другому не рассказал. Он видел,
как она водила парней на конюшню, но и об этом тоже никогда ничего не
говорил. Улыбающиеся парни выходили крадучись, но Мэгги всегда выглядела
сердитой и несчастной. Когда-нибудь он собирался все же поговорить с папой о
сестре. Папа поймет, что делать. Папа знал все обо всем, так что горести
девочки, переживающей возраст от тринадцати до четырнадцати лет, не поставят
его в тупик. Кого угодно, только не папу...
Тита и Карлос были отправлены на пенсию с щедрым ежемесячным содержанием и
тремя акрами доброй коулмэновской земли. Сет никогда не переставал
удивляться, как вольно распоряжается Агнес его деньгами. Пожилую пару
сменили миловидная девушка по имени Шарлотта и ее брат Мигель, с лицом,
тронутым оспой. Они носили специальную форменную одежду, которую Агнес
заказывала дюжинами. Обученные ею брат и сестра стали отличными слугами, и
самым ценным их качеством, по мнению Агнес, было то, что они признавали и
почитали ее положение в доме. Хозяйство в Санбридже работало, как хорошо
смазанные часы. Все оставалось под присмотром.
Об Агнес Эймс можно было лишь сказать, что она красиво старилась, благодаря
отличным парикмахерам, дорогому гардеробу, еженедельному массажу, маникюру,
педикюру, уходу за лицом, тщательной диете и гимнастике, которой тайно
занималась в своей спальне. Небольшое путешествие на восток
навестить
старых друзей
закончилось не в Филадельфии, а в Нью-Йорке, где ей сделали
пластическую операцию, убрав подушечки под глазами и подтянув подбородок. И
теперь, ближе к шестидесяти годам, при том, что выглядела она на пятьдесят,
Агнес достигла именно такой жизни, какой хотела. Вот-вот она на второй срок
займет престижный пост президента Кентерберийского клуба, а последние шесть
лет еще и заседала в Совете директоров
Санбридж Энтерпрайзиз
. Агнес обрела
власть и правила железной дланью. Никто, даже Сет, не задавал ей вопросов.
Агнес Эймс всегда улыбалась, прежде чем заснуть.
После возвращения из японского лагеря для военнопленных Мосс не утратил
жгучего интереса к жизни. Уступая просьбам Сета, он занялся делами
Санбриджа: скотоводство, кукуруза и нефть. Но основное внимание он уделял
электронике, где его любознательность и глубокие знания в области
самолетостроения нашли наилучшее применение. Со своей командой инженеров-
исследователей он запатентовал множество изобретений, используемых в
авиационной промышленности, в том числе радиоантенну широкого диапазона и
метод герметизации кабин коммерческих самолетов. Скоро должна была
осуществиться его мечта о строительстве самого большого и мощного
авиационного завода.
Мосс работал и играл. Он также пил, больше, чем стоило бы, но оставался все
еще красивым и в хорошей форме. А кроме того, женщины... Билли — его жена,
мать его детей, и он любит ее. Но слишком часто во время войны приходилось
смотреть смерти в лицо, а в японском лагере он пережил настоящий ад, поэтому
теперь собирался наслаждаться всем, что предлагала жизнь. Жизнь могла многое
предложить такому мужчине, как он, и Мосс не видел причин, почему он должен
от всего этого отказываться.
Счастье жизни Мосс видел в Райли. Его сын. Его собственный шанс на
бессмертие. Мэгги и Сьюзан никогда не займут такого важного места в его
жизни, как Райли. Дочери милы, нежны, они могут радовать и очаровывать
отцов. Но сын — продолжение жизни мужчины; это и шепот, напоминающий о
прошлом, и заявка на будущее. Дочери вырастают и выходят замуж, другие
мужчины становятся средоточием их жизни. А сын навсегда останется его
собственным, таким, как пара разношенных сапог или деньги, которые он
зарабатывает.
Как-то незаметно — Мосс не мог точно припомнить, когда именно, — он
превратил свою детскую комнату в кабинет и мастерскую для своих личных
надобностей. Вместо односпальной кровати он поставил кушетку, и чаще всего,
работая допоздна, тут же и засыпал. Он не собирался покидать спальню,
которую делил с Билли, но все большая часть его одежды перекочевывала на
нижний этаж, и возникало все меньше поводов подниматься в ту комнату, где
спала жена. Это получалось непреднамеренно, просто так само собой сложилось,
и Билли не стала возражать.
К своим делам, своим тщеславным устремлениям и к своим друзьям Мосс
оставался очень внимателен. Недели не проходило, чтобы он не позвонил Тэду
Кингсли. По мере продвижения Тэда по служебной лестнице в военно-морском
флоте и во время путешествия по всему миру счета за телефонные разговоры
составляли огромные суммы. Тэд был приятелем, и они встречались, как только
представлялась такая возможность. Теперь Тэд стал контр-адмиралом и являлся
командиром оперативного подразделения ВМС, которое базировалось в Корпус-
Кристи, на расстоянии небольшого перелета на самолете из Санбриджа.
Мосс изливал другу душу, пил с ним до рассвета. Тэд заботился о том, чтобы
Мосс поспал ночью, звонил по личному номеру Мосса на следующий день, чтобы
убедиться, прошло ли похмелье. Со стороны это выглядело не совсем обычным:
высокий парень из Новой Англии выходил из своего личного самолета на пыльное
летное поле, которое тянулось на две мили к югу от Санбриджа, и входил в
дом, чтобы присутствовать на обеде или сидеть за послеобеденным смакованием
выпивки, тянувшимся до самого ужина. Тэд и Мосс вспоминали былые времена,
обсуждали застарелую ненависть Мосса к японцам, строили планы на будущее.
Тэду нравилось бывать в Санбридже, нравилось видеть Билли, наблюдать за ней
со своего места за столом, слушать ее мягкий романтический голос, который
так и не приобрел тягучести техасской речи. Он восхищался кроткой белокурой
Сьюзан — так похожей на мать, — восторгался обаянием Райли, наблюдал за
расцветом красоты темноволосой Мэгги, распускавшейся в великолепии, словно
темная роза в саду Билли.
Впоследствии Билли часто не оказывалось дома, когда Тэд наносил свои
неожиданные визиты. Занята, говорил Мосс, жена все время занята. И в ответ
на вопросительный взгляд друга пояснял:
— Билли, кажется, приняла эстафету от мамы. Она входит во все женские
кружки, активно работает в Ассоциации учителей и родителей и, конечно,
шефствует над Мемориальной больницей в Остине. Папа ожидал, что она этим
займется, и она подчиняется. Она также занимается живописью в этой маленькой
мастерской. У нее чертовски хорошо получается, Тэд. Ты должен увидеть ту
картину, вид Санбриджа, которую она подарила папе на Рождест
...Закладка в соц.сетях
