Жанр: Любовные романы
Тени старого дома
... не кажется ли вам? Но я верю в
обет, который давала, Энн:
Что соединил Бог...
Только, — добавила она
с легкой улыбкой, — я не была счастлива, соединив себя с Гарри.
— А что сказал отец Стивен?
— А вы хитры, не так ли? Да, я поделилась с ним своими сомнениями. Он
сказал, что они не имеют под собой оснований. Но как я могу жить с
человеком, который глумится над всем, во что я верю. Я знаю, что не могу
перевоспитать его. Люди не могут изменить друг друга, они могут только
изменить себя. А это не просто. Я действительно люблю Роджера, но...
— Но ведь любовь — самая важная вещь?
Очаровательнейший взгляд сострадания проступил на лице Би.
— Мое бедное дитя, — сказала она. — Это не так.
II
Мы поговорили еще немного. Би поблагодарила меня за то, что я подвигла ее к
откровениям. Беседа прояснила сложившуюся ситуацию, но она же привела меня к
мысли, что мы никогда не сможем до конца понять друг другa. Она выбросила
Роджера из своей жизни из-за того, что он не верил в Троицу или в любовь и
доброту Бога... Я поймала себя на мысли:
Бедный старый Роджер
. Это чувство
я никогда не предполагала обнаружить в себе.
Однако Роджер не терял надежды. Он появлялся время от времени. Случайно я
заставала его в библиотеке, но не часто: я не проводила там много времени.
Мы с Кевином по большей части находились вне дома. Погода была прекрасная.
Отсутствие дождей стало волновать фермеров, но мне не было дела до их забот.
Внутри дома наши дела складывались так же гладко, как и за его пределами.
Ночи были такими же восхитительными, как и дни.
В раю нет часов и календаря. Я не помню, как долго я наслаждалась своим
персональным раем, пока в него не вползла змея в лице Роджера. Но это
продолжалось недолго. По крайней мере, не так долго, как хотелось бы.
Однажды я забрела в библиотеку в поисках какого-нибудь легкого чтива и
услышала шум в галерее наверху. Я окликнула:
— Кто здесь? — и увидела нелепо свисающую голову Роджера,
смотрящую вниз через перила.
— Энни? Оставайтесь там.
Я терпеть не могла, когда меня называли Энни. Я не знаю, почему я до сих пор
позволяла Роджеру так себя называть, и готова была выразить свои чувства,
когда он с громыханием спустился по спиральной лестнице. Один взгляд — и я
забыла о своих претензиях.
Я не видела его несколько дней. Он выглядел ужасно: осунулся, его щеки
обвисли, как у старого больного человека.
— Я хочу поговорить с вами, — сказал он.
— Давайте.
— Не здесь. — Он нервно оглянулся. — Не можете ли вы
вырваться примерно на час, не сообщая другим, куда вы пошли?
— Конечно. — Я несколько обиделась на его заговорщический
тон. — Если вы объясните мне, для чего это нужно.
— Разве вы не понимаете? Ну хорошо, я расскажу вам о вещах... — Он
прервался и снова взглянул на меня взглядом охотника. Под его глазами висели
мешки, вызванные бессонницей. Его торопливый ворчащий голос и изменившиеся
манеры встревожили меня. Я отступила на шаг. Он вытянул руку и схватил меня
за плечо: — Не уходите. Обещайте мне, что мы встретимся.
— Хорошо. Когда и где?
— Сегодня в полдень.
— Я не могу. Мы с Кевином...
— Вы с Кевином. Вот чего я боялся. — Сжатые складки вокруг его рта
ослабли, и у него мелькнуло слабое подобие улыбки. — Вы выглядите
испуганной, Энни. Не бойтесь. Я не причиню вам вреда. Когда вы сможете
освободиться?
— Завтра утром. Точнее я сказать не могу. Я приеду к вам, если вы
собираетесь быть дома.
— Я буду дома. — Только теперь он ослабил держащую меня
руку. — Не отказывайте мне, Энни, это очень важно.
Не ожидая ответа, он бегом снова поднялся наверх. Я выбрала себе книгу и
вышла из комнаты, пытаясь сообразить, что сказать Кевину утром. Поездка в
магазин? Он может предложить сопровождать меня. Можно сказать, что у меня
болит голова... Потом я подумала, что совершенно излишне изобретать себе
оправдание за отсутствие в течение часа.
Я решила проблему тем, что встала и вышла на улицу до того, как Кевин
проснулся. Меня подмывало оставить ему записку. Но тогда я рассердилась бы
на саму себя за такое проявление зависимости. Я не требую от него отчета о
том, как он проводит свое время, так почему же он должен требовать отчет от
меня?
Ключи от дверей дома и от автомобилей висели на доске в кухне. Я стащила
ключи от автомобиля Кевина, старой
веги
, на которой он ездил все время,
пока я его знала. По понятным причинам я не могла воспользоваться
мерседесом
.
Несмотря на ранний час, Роджер уже ожидал меня. Дверь открылась прежде, чем
я успела постучаться. Я готова была похвалить его за привычку вставать рано,
но по его изможденному лицу поняла, что он и не думал ложиться.
— Что вы сказали ему? — был его первый вопрос.
— Я ничего ему не говорила. Почему я обязана это делать?
— Хорошо, хорошо. Идемте в столовую. Я там работаю.
— Я хочу кофе, — сказала я. — И вам бы тоже не помешало. Вы
похожи на дьявола, Роджер.
— Очарователен, как всегда. — Он провел рукой по небритому
подбородку. — Я чувствую себя как дьявол, если вы хотите знать.
— Вы могли бы время от времени есть и спать ночью по несколько часов.
Кухню найти было нетрудно; домик был крошечным, только из двух комнат на
первом этаже, разделенных маленьким коридорчиком. Кухня и кладовая были
пристроены к дому позади столовой. Это был бы прелестный домик, со вкусом
меблированный старинными предметами, если бы был аккуратнее прибран. Мебель
была тусклой от пыли, полы не протирались больше недели. В мойке на кухне
скопилось много грязной посуды. Мне пришлось вымыть две чашки и два блюдца,
поскольку чистых в буфете не оказалось.
Жалкий вид Роджера пробудил во мне старые добрые материнские инстинкты, и
раздражение сменила жалость. Во всем мире любят того, кто любит сам. Я
больше склонялась к этой точке зрения, чем к точке зрения Би. Поэтому я, не
обращая внимания на его сердитые замечания, заставила его присесть и съесть
поджаренные хлебцы. Хлеб был единственной едой на кухне, которой я смогла
накормить его. В холодильнике все растаяло, и разбитые мною яйца пахли
отвратительно.
— Это была хорошая идея, — признал он, покончив с хлебцами.
— Вам следует усвоить: мужчины вымерли бы и их съели бы черви, если
бы...
— Это вы о любви? Да уж. Но это только часть моих бед, Энни. Если бы я
смог осуществить задуманное и доказать Би, что она ошибалась с самого
начала...
— О, прекрасно! Это как раз самый верный путь, чтобы завоевать ее
сердце.
— Я не нуждаюсь в ваших язвительных советах, девчонка. Я повидал
намного больше вашего.
— И вы имели дело с женщинами многих народов, живущих на трех различных
континентах.
Роджер неохотно улыбнулся:
— Я не знал, что вы читаете такие примитивные вещи, как рассказы о
Шерлоке Холмсе.
— Мне приходилось читать и более глубокие — Агату Кристи, например.
Серьезно, Роджер, вы изменились так сильно...
— Так же, как и вы.
— Я?
— Посмотрите на себя. — Большим и указательным пальцами он
привередливым движением поднял за предплечье мою руку, как будто бы коснулся
чего-то грязного. — Вы потолстели.
Он был не совсем неправ. Толстой я буду еще не скоро, но предплечье, которое
мы оба рассматривали с таким нелепым интересом, не было теперь костлявым,
как палка.
— Это не соответствует вашей натуре, — сказал Роджер. —
Представьте себе свое лицо, свой ум, всю себя — самодовольную, холеную и
ухоженную наподобие тех омерзительных выставочных кошек, у которых нет
других забот, кроме как вылеживать бока и очаровывать.
— Вы говорите это с какой-то целью или просто пришло время
попрактиковаться в оскорблениях? — спросила я холодно.
— Большинство женщин не считают это оскорблением, — произнес
Роджер с издевкой. — Вы не были раньше такой чувствительной. Но, Бог с
этим, надо продолжать. Пойдемте в другую комнату.
Би упала бы в обморок при виде столовой. Я сняла грязную рубашку, книгу и
тарелку с одного из стульев и села.
— Ну?
Роджер стал рыться в куче бумаг и вытащил две фотографии, которые бросил
мне.
— Я сфотографировал это прошлой ночью.
— Вы были в доме прошлой ночью?
— У меня свои методы, Ватсон. И я убью вас, если вы еще что-нибудь
скажете. Смотрите на фотографии.
Ему не пришлось объяснять мне, где были сделаны снимки. Я узнала узкий
коридор и украшенный резьбой сундук. На обеих фотографиях был также виден
светящийся столб, с которым я была знакома слишком хорошо.
Я бросила снимки на стол.
— Вы подделали их, чтобы найти повод для возвращения.
— Вам хотелось бы поверить в это, — сказал Роджер. — Но вам
лучше знать, Энни. Ни глупые слащавые опыты Би, ни молитвы Стива не
подействовали. Это все еще там.
— Кого это волнует, если оно не проявляет себя?
— Это еще не все, — начал Роджер. — Главное — впереди.
Поверните ваши очки сюда.
Документ, который он вручил мне, был настолько завораживающим, что в первый
момент я не могла от него оторваться. Его возраст становился ясным при виде
крошечных трещин, портящих жесткое тиснение, бывшие, возможно, матерчатым
или пергаментным, но не бумажным. Формат был значительных размеров, в фут
шириной и около восемнадцати дюймов высотой. По поверхности шла серия
миниатюрных рисунков с человеческими фигурами: мужчинами и женщинами,
перемежающимися надписями, выполненными от руки. Картинки и надписи
соединялись кривыми линиями.
— Это генеалогическое древо, — сказала я.
— Они назвали бы это родословной. Можете ли вы прочесть имена?
— Нет. Это, должно быть, на латыни. Я не могу разобрать ни одного из
них. Какие они прелестные! Этот маленький человечек одет в доспехи. А
посмотрите на головной убор женщины рядом с ним, он...
Роджер издал выразительный негодующий возглас:
— Прелестные! Будьте внимательны. Надписи не на латыни, но я согласен,
что шрифт трудный. Посмотрите сюда. — Его палец уперся в
страницу. —
Упомянутая Энн, дочь и наследница лорда Ричарда де
Коутехея, вышла замуж за Генри Ловелла
. Рисунки, возможно, являются
портретами Энн и Генри. Внизу две их дочери и их сын.
— Ловелл... Это одна из фамилий...
— Они владели домом примерно с 1300 года, когда Ричард Ловелл женился
на дочери предыдущего владельца, и до 1485 года, когда их потомок был убит в
Босворте. Здесь он изображен внизу.
Маленькое, четко нарисованное лицо выглядело грустно, как будто бы он
предчувствовал свою судьбу.
— Посмотрите на имена. — Снова палец Роджера уперся в лист. —
Энн, Кэтрин, Элизабет, Маргарет. Типичные для тех времен имена известных
святых и царствующих монархов. Теперь... — Он потянул пергамент из моей
руки.
Я издала возглас протеста:
— Роджер, это может оказаться очень ценным. Вы порвете так. Знает ли Кевин, что вы унесли это?
— Он не знает даже о существовании его. Я нашел это в коробке,
запрятанной глубоко в одном из буфетов. Вот, смотрите.
На этот раз лист бумаги, который он сунул мне под нос, был более
разборчивым, хотя Роджер переписал его не лучшие образом.
— Это родословная Ромеров, которые приобрели дом в 1485 году. У меня
ушла уйма времени, чтобы сложить их вместе из различных документов и книг,
но здесь все точно. Снова, заметьте, имена женщин — Элизабет, Мэри, Френсис.
— Почему вы сразу не говорите, куда вы клоните. Это сэкономило бы
время.
— А у нас его так мало, — сказал Роджер. Интригующая улыбка
искривила его рот. — Хорошо. Теперь я знаю многие предметы, о которых
никогда раньше не подозревал, включая латунный орнамент. Данный тип резных
металлических изображений на надгробиях начал применяться в конце
тринадцатого века и продолжался до начала шестнадцатого. Имя возбудило во
мне подозрения с самого начала. Это саксонское имя, и оно не имеет никакого
отношения к камню, который по стилю можно отнести к пятнадцатому веку.
— Имя? Какое имя?
— Этельфледа, черт побери, Энн. Сосредоточьтесь на том, что я говорю.
Вы видели список женщин, живших в этом доме между тринадцатым и шестнадцатым
веками. Никто из них не носил этого имени. Такой личности не существовало.
Может быть, Роджер был прав в том, что мои мозги умными не назовешь и
извилины на них сглажены. Содержимое их проржавело, и понадобилось время,
чтобы запустить их.
— Тогда призрак Би...
— Не бывает призрака без того, чтобы вначале не существовало тело.
Прошлой ночью я еще раз взглянул на латунную пластину. Ошибки в имени быть
не могло. Почему Ловеллам понадобилось ставить памятник тому, кто никогда не
существовал?
— Отдаленная прародительница, — рискнула я высказать дикое
предположение. — Святая или святейшая женщина...
— Возможно, существовала святая Этельфледа, — допустил
Роджер. — Календарь святых чрезмерно перегружен, и некоторые из
английских святых имеют причудливые имена. Но мы говорим о памятнике
погребенному, а не о памятнике святому. От этого не уйти, Энн. Если...
Я отъехала на стуле назад и встала.
—
Если
, все время
если
. Вы с вашими глупыми теориями!.. Бросьте их,
Роджер. И прекратите прокрадываться в дом. В одну из таких прекрасных ночей
Кевин поймает вас за этим и прихлопнет.
— Вы собираетесь сказать ему? — спросил Роджер. Его голос был
почти лишен заинтересованности.
— Ну...
— Я бы предпочел, чтобы вы не делали этого.
Если бы от меня потребовали, или пригрозили, или даже молили... Но этот
бесстрастный, ровный голос дошел до меня.
— Только не делайте этого больше.
— Хмм, — сказал Роджер.
Это был самый твердый отказ от обещания, который можно было придумать.
Нет ничего удивительного, что я была начеку той ночью. Я ловила все ночные
звуки, и в конце концов Кевин сказал, наполовину заинтересованно, наполовину
раздраженно:
— За чем ты пытаешься следить? Ты похожа на птичку, поднявшую голову и
слушающую, не идет ли кошка.
После этого я переключила свое внимание. Я должна была понимать, что Роджер
не будет рисковать вскоре после разговора со мной; он не мог быть уверен,
что я не донесу на него Кевину.
Он подождал до следующей ночи, прежде чем что-либо предпринять, и это чуть
ли не стало последним его предприятием.
Этот день был отмечен двумя нелепыми случаями — у нас побывали призраки из
нашего прошлого. Призрак Кевина и мой — снова посетили нас.
Первым был звонок от Дебби. Я случайно была в холле, когда зазвонил телефон,
и едва не бросила трубку, узнав ее голос. Я сказала, что позову Кевина. Она
заявила, что не надо, что все в порядке и что в таком случае поговорит со
мной.
Это был зловещий знак, и я приготовилась к маленькой звуковой сцене —
упреки, слезы, проклятия. Вместо этого тихий вежливый голос произнес:
— Я уезжаю завтра; я только хотела поблагодарить миссис Джонс за ее
гостеприимство и сказать вам всем
до свидания
.
— О, очень хорошо, я скажу Би о том, что вы звонили. Я уверена, что она
присоединилась бы ко мне, пожелав вам успехов в будущем году и всего, что в
таком случае полагается.
— Вы, наверное, скоро вернетесь к преподавательской работе?
Я не ответила сразу и попыталась подсчитать. Как давно я не смотрела на
календарь и не читала газет? Учеба начинается в конце августа. Факультет,
вероятно, соберется несколькими днями раньше, особенно сошки, подобные мне.
— Я думаю, что так, — ответила я медленно.
— Счастливого учебного года.
— Спасибо. Вы уверены, что не хотите поговорить с Кевином?
— В этом нет необходимости. — В ее смехе был металлический
оттенок, как это обычно бывает с голосами по телефону. — Передайте, что
я попрощалась, и поблагодарите его.
Повесив трубку, я стояла неподвижно, обдумывая разговор. Я предположила, что
здесь проявились хорошее воспитание и хорошие манеры. Девочка была влюблена
в Кевина. Я видела, как она следила за ним глазами с глупым выражением лица,
что было несомненным признаком сильной увлеченности. Но у нее хватило
самообладания, чтобы уйти без борьбы, когда она поняла, что он для нее
потерян.
Но самым большим ударом для меня было ее напоминание о том, что время
проходит. Я не имела понятия о том, какое сегодня число, но должен был быть
конец июля, может быть даже начало августа. Мне нужно было на несколько дней
съездить домой, прежде чем начнутся занятия. Я договорилась получить свою
квартиру назад к 15 августа, чтобы я могла закончить уборку и размещение в
ней до начала академической работы. Еще одна неделя, две от силы.
Эта мысль, подобно тяжелому темному одеялу, опустилась мне на голову. С
самого начала я знала, что буду здесь несколько месяцев. Это было райское
лето, за одним или двумя исключениями, намного лучше, чем я ожидала и
заслуживала. Кевин вернется тоже. Наши отношения будут иметь продолжение.
Так почему же настроение у меня было такое, словно умерла моя собака?
Ответ было нетрудно найти. Я боялась потерять Кевина. Мы не брали на себя
никаких обязательств. Он будет крутиться среди восхитительных студенток,
специализирующихся на английском, и может потерять интерес к маленькой
сиротке Энни, даже если она приоденется и сделает стрижку. Поэтому я пошла
его разыскивать. Я не собиралась прикалывать его к себе булавкой или
выдумать что-либо еще. Я только хотела увидеть его.
Он тоже разыскивал меня; так, по крайней мере, он сказал. Мы пошли на
прогулку. Обычно мы завершали ее на полянке, но не всегда. Иногда бывало
достаточно побыть вместе, поговорить и соприкоснуться руками.
Пока мы шли по розовому саду, я часто останавливалась, чтобы собрать с
цветов японских жуков. В этом году их была уйма. Мистер Марсден едва
управлялся с ними с помощью опрыскиваний, чистки и ловушек.
Кевин выбрал для меня розу темно-малинового цвета, переходящего в черный у
основания лепестков, и принялся за прекрасную речь, но укололся о шип, и
комплименты перешли в проклятия. Я засунула розу за ухо — в моем платье не
было петель для пуговиц — и подумала, что только любовь может подарить
малиновую розу краснолицей женщине.
— Какое сегодня число? — спросила я.
Кевин принял свой проколотый большой палец от губ и задумался.
— Первое августа?
— Ты говоришь как будто наугад.
— Тогда второе августа. Почему ты считаешь?
— Ты понимаешь, что мы должны вернуться через несколько недель? Я очень
не хочу уезжать.
Кевин взял меня за руку. Некоторое время мы шли молча.
— Тебе не придется уезжать, Энн.
— Может быть, твоя мать наймет меня посудомойкой?
— Я не шучу.
Он остановился перед резной каменной скамейкой. Она стояла в тени японского
клена. Изящные остроконечные листья были вырезаны так же тщательно, будто
выполненные по нефриту и сердолику.
— Я хотел сказать тебе... — продолжал Кевин. — Давай
присядем.
— О, разве она годится для такого рода разговора? — легкий тон,
который я хотела придать своему голосу не получился. Мое дыхание участилось,
а сердце готово было выпрыгнуть.
— Зачем ты это делаешь? — спросил Кевин.
— Что?
— Ты знаешь — постоянные колкости, укусы во всем, что ты говоришь. Чего
ты боишься?
— Людей. Мир. Мне кажется, что таким образом я защищаю себя.
Глаза Кевина оставались серьезными и ласково-сосредоточенными, такими,
какими я их любила видеть. Он наклонился вперед. Его локти уперлись в
колени, а руки были свободно переплетены.
— Я почти решил не возвращаться к преподаванию этой осенью, Энн.
— Но у тебя контракт.
— Не очень этично извещать их так поздно, — признался
Кевин. — Но ты знаешь, что, как только я сделаю это, найдется полсотни
кандидатов на преподавательское место. Они без труда найдут мне замену. На
мне лежит ответственность и здесь, а эту брешь не так-то просто будет
закрыть. Мать и отец ничуть не станут моложе. Я хочу, чтобы они имели то,
что заслужили, пока они могут радоваться этому, — спокойствие на душе,
досуг, общество людей, которых они любят.
— Это благородное чувство.
Кевин засмеялся.
— Ты опять за свое, — сказал он любовно. — Ты не сможешь
обидеть меня, дорогая. Я знаю, мое решение отчасти глупо. Но зачем мне
убивать себя, когда в этом нет нужды. Пробиваться сквозь грязь и слякоть,
копаться в кипах листов, исписанных неуспевающими недоумками, которые не
знают, как писать на их собственном языке. Я предпочел бы посвятить время
тем исследованиям, о которых всегда мечтал, быть свободным от гнета
расписаний и академических обязанностей. Это самая лучшая из всех возможных
сфер, если ею интересоваться, и я был бы дураком, если бы отказался от
этого.
В установившейся вслед за этим тишине не было слышно ни единого звука, кроме
музыкального шуршания листьев над головой. Теплый ветерок, отягощенный
запахом роз, щекотал мою кожу. Каменные стены дома были покрыты позолотой
солнечного света. Покинуть это место означало оставить здесь частицу себя.
— Я не могу возразить тебе, — произнесла я наконец. — Ты
будешь дураком, если вернешься.
— Это же можно сказать о тебе. — Кевин повернулся и взял мои руки
в свои. — Ты любишь это место, и у меня создалось впечатление, что твои
чувства ко мне...
— Я испытываю к тебе чувства глубокого уважения и одобрения.
Глаза Кевина заплясали.
— Забавно. Я думаю, мы должны пожениться. Мама немного привередлива в
таких вопросах...
— Подожди. Не надо. — Я вытащила свою руку из его руки и неуклюже
поднялась на ноги, придерживаясь для устойчивости одной рукой за дерево.
Дерево под моими пальцами было теплым и шершавым.
— Не изображай из себя Джейн Эйр, — сказал Кевин. — Это не
может быть для тебя совершенным сюрпризом.
— Никто никогда раньше не предлагал мне выйти замуж, — выпалила я.
Как всегда, Кевин правильно понял.
— Меня это тоже пугает, Энн. Я не верю во всю эту ерунду, будто браки свершаются на небесах...
— Но развод — это грязное дело и дорогостоящее.
На этот раз смех Кевина содержал дребезжащие нотки. Он имел право ожидать,
что его благородное предложение будет принято если не с криком восторга, то,
по крайней мере без сарказма. Я не знаю, что удерживало меня. До сих пор не
знаю. Вместо того чтобы повернуться и упасть в его объятия, вместо того
чтобы сказать несколько приличествующих случаю слов, я упрямо стояла не
шелохнувшись, спиной к нему.
— Я не почувствую себя свободной, если не пошлю им извещение.
— Если ты сообщишь им сейчас, то сможешь освободиться после первого
семестра и не чувствовать за собой никакой вины. Ведь так?
Я любила его за то, что он всегда принимал то, что я говорила, и не пытался
отговаривать. Я чуть не повернулась и не закричала:
Возьми меня, я твоя!
Но тот же самый непостижимый, нелогичный барьер остановил меня.
— А если я решу задержаться еще на один семестр, что ты будешь делать?
— Это вопрос на засыпку, Энн?
—
Не любовь, — промолвила она, — а тщеславие; поставь любви
подобную задачу
. Я не так проста, Кевин. Я точно хочу знать.
— Если честно, я не знаю, — сказал Кевин. — Я не хотел бы
разлучаться с тобой даже на короткое время.
Тогда я повернулась. Он сидел расслабленный и спокойный, кисти его рук
свободно свисали. Он улыбался.
В его спокойствии было больше убедительности, чем в объятиях и пылких
объяснениях.
— Я тоже не хотела бы расставаться с тобой, — сказала я точно так
же спокойно.
— Тогда...
...Закладка в соц.сетях
