Жанр: Любовные романы
Золотой мираж
.... Но очень мило с твоей стороны мне предложить это, Клер, и
если дела действительно станут скверными, я воспользуюсь.
— Я совсем не хотела тебя оскорбить, — сказала прямо Клер,
отказываясь закончить обсуждение этого вопроса.
— Я знаю. Ты слишком добра, чтобы кого-то оскорбить. Но понимаешь,
Клер, очень странна эта внезапность, с которой ты начала относиться к
деньгам небрежно. Как будто ты уже забыла, что значит их не иметь. Я не
большой специалист в этом, но заметила, что люди, у которых много денег
— это как раз те самые, которым на них наплевать; остальные всегда на них
как будто зациклены, только о них и думают, понимаешь, и нам, остальным,
всегда немного противно слышать, как кто-то говорит:
А, возьми несколько
сотен или тысяч, или сколько хочешь, и не думай об этом
, — чуть-чуть
раздражает, ты понимаешь, что я хочу сказать?
Клер все еще хмурилась:
— Ты думаешь, что я изменилась.
— Ну, не по сути: ты все та же Клер, которую мы знаем и любим. Просто у
тебя начинают появляться совсем другие мысли о деньгах, вот и все.
— Но я не чувствую, что я лучше кого-то другого только потому, что у
меня есть деньги.
— Конечно, нет, и не будешь чувствовать, хотя так считают многие
богачи. Просто ты... что за черт, я не, знаю, как это выразить...
— Это образ мышления, — сказала Ханна. — Когда у тебя не так
много, ты думаешь о себе одним образом, и работаешь, и копишь, если можешь.
Но как только у тебя заводятся деньги, ты уже думаешь о себе как о ком-то,
кто их тратит, а не зарабатывает, а это огромная разница. Это значит, что ты
и ощущаешь себя другой. Это гораздо больше чем то, что ты можешь покупать
какие-то вещи; это касается того, как ты идешь по миру и чувствуешь, что
принадлежишь ему всему, а не просто торчишь в одном его уголке.
— Мне это нравится, — отметила Джина. — Отлично. Это
заключение из собственного опыта?
— О, я знаю о деньгах очень мало, — Ханна встала и начала
понемногу подвигаться к своему чемодану, опасаясь, что для нее так и не
наступит время распаковаться и устроиться. Но тут зазвонил телефон и ей
пришлось повернуть к нему, чтобы ответить.
— Нет, — сказала она печально через какое-то время. — Я
никогда не вкладываю средства в нефтяные скважины прежде чем лично не
осмотрю их. Может быть, это звучит несколько странно, но значит, я такая
эксцентричная особа. — Она повесила трубку и повернулась к Клер: — Я
думаю, ты не против, что я вмешалась и сделала вид, что я — это ты?
— Вы не вмешались, вы пришли на помощь, — сказала Клер. — Я
совсем не знаю самых азов инвестирования нефтяных скважин. Спасибо.
— Весьма изящно, — восторженно сказала Джина. — А это — из
личного опыта?
Телефон снова зазвонил и снова Ханна скользнула к нему:
— Да... Нет, наш телефон работает превосходно. Было занято потому, что
люди постоянно звонят и... нет, подождите, у меня появилась мысль. Нам нужен
тайный номер. Вы можете отключить этот?
— Ханна, подожди-ка! — сказала Клер резко. Ханна поглядела на нее:
— Разве тебе не кажется это хорошей идеей? Зачем всем этим чужакам
знать, где ты живешь и вторгаться в твой дом, лично или по телефону, когда
ты даже не знаешь, кто они такие?.
— По мне, так это хорошо, — заметила Джина.
— Но если наши друзья захотят позвонить, они же не смогут отыскать номер, — сказала Эмма.
— Очень просто: ты заводишь маленькие карточки, на которых напечатан
телефон, и рассылаешь их своим друзьям, — сказала Ханна. — А
особым друзьям звонишь сама. Люди всегда так делают, тем более те, которые
попались на глаза обществу. Клер! Что ты думаешь?
Клер и Эмма снова обменялись взглядами. Она продолжает одерживать над ними
верх. Но Клер кивнула. Эта идея приходила и к ней в голову, немного раньше,
но она так ничего и не сделала. Что плохого в том, что это сделает Ханна?
— Отлично, — сказала она. — Спасибо, Ханна.
Та просияла и повернулась снова к телефонному аппарату.
— Она просто тигр, — сказала Джина. — Вам не кажется, что
скоро потребуется поводок для нее?
Клер рассмеялась:
— Может быть. Но, однако, я могу и привыкнуть к тому, что кто-то взял
на себя все эти мелочи. Я только надеюсь, что других родственников, которым
вздумается снизойти до нас, будет не слишком много.
— А в нашем новом доме будут слуги? — поинтересовалась Эмма.
— Слуги! — воскликнула Джина. — А разве они не исчезли в
прошлом веке?
Эмма вспыхнула:
— Я хочу сказать — горничная, и кухарка, и тому подобное.
— Я не знаю, — сказала Клер. — Об этом я не думала.
— Идея-то неплохая, — сказала Джина. — Зачем тебе
напрягаться?
— Дело сделано, — объявила Ханна, присоединяясь к ним. — Они
не дадут мне нового номера, пока мы не сделаем всю бумажную работу, но я еще
сказала им, что нам нужно две линии: это гораздо удобнее.
Она поглядела в лицо изумленной Клер.
— Я собираюсь распаковать вещи, это недолго, и мне нужно убрать их с
дороги. А потом мы сможем подумать о завтрашнем дне. Нужно купить мебель,
распланировать кухню... у меня столько идей о профессиональной, настоящей
кухне. И потом, — она подняла голову и некоторое время созерцала
Клер, — я думаю, моя дорогая, что тебе нужна новая стрижка.
— Мама сама себя стрижет, — сообщила Эмма.
— И очень мило это делает, — сказала Ханна. — Но мне кажется,
пришло время кое-что изменить.
Снова Клер ощутила вспышку недовольства. Матери у нее не было уже тогда,
когда она ходила в старшие классы, потому что родители умерли, один за
другим через год, и уже давно она прекратила о таком мечтать. Теперь
появляется Ханна, вмешивается, выступает вместо нее, иногда весьма
раздражающим образом, но с пользой и ошеломительно быстро.
— И куда, ты думаешь, мне пойти стричься? — спросила она холодно.
Ханна в удивлении подняла бровь:
— Не имею понятия — я же чужая здесь, в Дэнбери. Почему бы нам не
спросить у кого-нибудь?
— Симона! — крикнула Джина. — Клер, это отличная мысль; я
думаю, тебе стоит попробовать. Спроси Симону: она должна знать такое место.
Пришло время сделать что-нибудь потрясающее, элегантное.
— По-твоему шестьдесят миллионов долларов — это недостаточно потрясающе
элегантно? — нервно спросила Клер.
— Это только начало, — сказала Ханна. — Конечно, это отличное
начало, но деньги сами по себе еще ничего не значат: все дело в том,
насколько умно ты будешь ими пользоваться. Ты можешь положить их все в банк,
но тогда у тебя не останется ничего, кроме гарантий достатка. Гарантии это
чудесно, я горячо верю в них, но у тебя с Эммой должны быть какие-то
приключения, Клер. И начать нам надо с прически. Первый шаг к приключениям
побольше и получше, какие они не будут. Но прямо теперь я хочу распаковать
чемодан. Вопрос только где.
В молчании Эмма и Клер посмотрели друг на друга долгим взглядом.
— Занимай мою спальню, — сказала Эмма. — Я могу спать на
кушетке.
— Нет, нет, моя дорогая, — воскликнула Ханна. — Это я должна
спать на кушетке, я же, правда, такая маленькая.
— Это только до переезда, — сказала Эмма. — Давай. Это
отлично. Мне хочется, чтобы все было именно так, пожалуйста.
— Ну... Ну что ж, это очень великодушно с твоей стороны, — Ханна
встала и поцеловала Эмму в щеку. — Ты милая девочка и я благодарю
тебя. — И толкая впереди себя чемодан, тем же способом, каким она
внесла его в дом чуть раньше, Ханна отправилась в комнату Эммы и закрыла за
собой дверь.
— Я думаю, она хороша, — сказала Джина, — по крайней мере, до
тех пор, пока вам не надоест то, как она все объезжает.
— Мне она нравится, — сказала Эмма. Она увидела, как Клер
приложила палец к губам и быстро показала глазами на дверь спальни всего в
нескольких футах от них, и тогда она понизила голос до шепота:
— Я хочу сказать, что мне, наверное, не понравится, если она захочет
вмешаться во всю мою жизнь и будет указывать, что я должна делать, но она
ведь очень деятельна, да? В общем, она мне нравится.
— Мне тоже, — призналась Клер. — Я думаю, она гораздо более
одинокий и напуганный человек, чем делает вид. Ей так отчаянно хотелось
распаковаться последние пару часов, как будто мы можем ее пинками прогнать
отсюда, если она быстро не устроится.
— Ты думаешь, она останется с нами навсегда? — спросила Эмма.
— Держу пари, что останется, если вы ей разрешите, — сказала
Джина. — Это не плохо, вы знаете, — прибавила она почти
глубокомысленно, — что есть кто-то, кто пресекает всякие вмешательства,
и заботится о твоей прическе, и планирует твою кухню... она должна хорошо
готовить, если хочет настоящую кухню.
— Она говорит, что да, — сказала Эмма. — Она похожа на
маленького мудреца, правда? Вся в морщинках, с маленькими волшебными
трюками, и умеет делать тысячу разных вещей, по крайней мере, так кажется. Я
думаю, она все умеет.
— Ну, я полагаю, мы пока ее оставим, — сказала Клер, — но
если ей придет в голову слишком напирать, то мы можем попросить ее уйти.
— Как это ты себе представляешь? — поинтересовалась Джина.
Клер рассмеялась:
— Не знаю. Вероятно, легче выиграть в лотерею, чем избавиться от Ханны.
Мне кажется, что всегда так происходит. Я даже не хочу об этом думать
сейчас. Мне нужно обдумать столько других вещей, столько всего хочется
сделать. Раньше жизнь казалась гораздо медленней.
— И скучнее, — прибавила Эмма.
Более управляемой, подумала Клер. Ей всегда нравилось, когда что-то
происходило постепенно, чтобы она успела привыкнуть. Семнадцать лет они с
Эммой жили! такой спокойной жизнью, с рутинным распорядком, в котором редко
что менялось. Она изредка гуляла с мужчинами, и с некоторыми из них у нее
бывала связь, но даже эти любовные связи, казалось, следовали некоему
образцу, который только соответствовал спокойному ритму ее жизни, мало
страсти, и никаких взрывов. То, что случилось с ней, никак не укладывалось в
ее схему жизни — все случилось не по ее воле. И она не хотела ничего
пугающего в будущем.
Но" теперь все казалось пугающим. Изумительные события разворачивались
с головокружительной скоростью, и Клер оказывалась в самом их центре. Джина
права, подумала она: я и вправду меняюсь. Как иначе я бы смогла делать
покупки у Симоны и меньше чем за час приобрести дом, а теперь обдумывать
переезд?
И поэтому, когда на следующий день Ханна объявила, что она договорилась в
Нью-Йорке о парикмахере для Клер, то Клер не противилась. Сама по себе, она
бы оставила свои волосы такими, какими они и были. Но раз уж Ханна решила об
этом позаботиться, то пусть так и будет.
Она сидела в кресле, наблюдая себя в зеркале, пока Грегори расчесывал ее
волосы и стриг, снова расчесывал и стриг, а Ханна торчала рядом, и следила
за быстрыми движениями его рук.
— Прическа должна следовать форме ее лица, — сказала Ханна,
опасаясь нарушить его сосредоточенность, но уже не в силах молчать.
— Конечно, мадам, — сказал Грегори кратко. — Именно форма
лица является основой прически. Но без вдохновения мастера форма лица ничего
не значит.
— Вы правы, — Ханна кивнула. — Но иногда вдохновенные мастера
сбиваются с толку потоком собственных нововведений, которые им хочется
прибавить к своему опыту, и тогда они нарушают основы гармонии в природе.
Грегори встретил ее взгляд через зеркало:
— Очень мудро сказано, — отметил он и снова принялся стричь.
— Просто следуйте линии моих волос, — сказала Клер, чувствуя
неловкость из-за того, что ее обсуждают, и беспокоясь о том, что,
собственно, сделает из ее головы Грегори. — Когда их оставляют в покое,
они вьются. Грегори и Ханна поглядели на нее коротко и изумленно.
— Когда их оставляют в покое, мадам? — повторил Грегори. —
Тогда зачем вы здесь?
— Чтобы кто-нибудь более опытный следовал линии моих волос, —
сказала она, надеясь, что это был достойный ответ. Она не добавила, что
думает, что тот, кто берет триста долларов за стрижку волос, и при этом
процветает, должен хоть что-то делать правильно.
Грегори работал в молчании, Ханна тоже умолкла, и только смотрела, как он
щелкает ножницами и возится с одной клиенткой вот уже почти два часа. И
когда он закончил, она вздохнула:
— Превосходно, — сказала она. — Примите мои комплименты.
Клер поглядела на саму себя в удивлении. Ее волосы струились вокруг лица,
оставляя открытыми высокие скулы и обрамляя изящные, элегантные контуры. Ее
рот казался полнее, а глаза больше; она выглядела моложе, и больше
напоминала Эмму.
— Мадам желает поговорить с Марго? — спросил Грегори. — Она наш мастер по косметике.
— Да, — сказала Ханна.
— Да, — как эхо, откликнулась Клер, и они перешли в комнату, всю
завешанную вельветовыми шторами, с туалетным столиком, залитым светом. Марго
обхватила Клер рукой за подбородок и осмотрела ее черты.
— Хорошее лицо, — объявила она. — Отличные скулы,
изумительные глаза, изящный рот. Хороший подбородок. Лицо немного узковато,
но Грегори смягчил это своей прекрасной работой. — Ее пальцы
затрепетали, как крылышки бабочки, скользя по левой стороне лица Клер; затем
она смотрела и давала инструкции, пока Клер сама применяла те же кремы и
пудры на правой стороне.
— Вам не нужно совершенное изменение, — сказала Марго. —
Макияж только делает более чудесным то, что уже чудесно в вас. Чуть больше —
и все становится маской, и вы уже больше не вы.
Клер снова села и поглядела на себя в зеркало. Это не было совершенное
изменение, но и прежней она не осталась. Все, что было смутного и
непроявленного в ее лице, теперь стало заметно взгляду, более живо, и это
пугало ее и причиняло ей странное неудобство.
— Вы прекрасная женщина, мадам, — сказала Марго и Клер, которая
никогда не думала о себе даже как о красивой, поняла, что это правда, и что
отныне ей придется и думать о себе по-другому. Я переделываю свою жизнь и
даже саму себя. А потом ее заинтересовало, что скажет Эмма, когда они
вернутся домой, и она; увидит, что ее мать стала выглядеть внезапно гораздо
моложе и эффектнее; стала точно такой же, как дочь.
Эмма поглядела:
— Ты здорово выглядишь, — сказала она. — Он отлично
поработал.
— Эмма, — заворчала Ханна. — Ты могла бы и побольше
восхититься своей матерью.
— Да нет, все в порядке, — сказала Клер. — Она удивлена. Я
тоже. Нам обеим надо привыкнуть к этому. Но мне нравится. По крайней мере,
кажется, что нравится.
Она расслышала мольбу в своем голосе, словно она спрашивала у них, а
прилично ли ей выглядеть так; стоит ли ей укладывать волосы так же завтра
после того, как она их вымоет; стоит ли употреблять завтра утром всю ту
косметику, что она купила, таким же образом, после того, как она снимет ее
сегодня перед сном.
— Никогда не надо стыдиться того, что ты пытаешься стать настолько
хорошей, насколько это возможно, — заметила Ханна. — А если
будешь, тогда еще сильнее тебе придется стыдиться тогда, когда в семьдесят
пять лет ты поймешь, что позволила жизни протечь сквозь пальцы и даже не
попробовала... столь многого.
— Вроде чего? — спросила Эмма.
— Всех тех приключений, которые выводят нас к но-, вым путям и делают
нас лучше и мудрее.
— Да, но какие именно? — настаивала Эмма. — Ты хочешь сказать
— любовники? Или наркотики? Или что?
— Я не думаю, что любовники или наркотики делают нас лучше и мудрее, а
ты? — спросила в ответ Ханна. Эмма нахмурилась и ничего не
сказала. — Я думаю о том, как мы сами себя видим, о гордости, которую
испытываем за самих себя, об опыте, который мы превращаем в часть себя, о
том, как мы учим других, и о том, чему мы их учим. Я думаю о том, как мы
пользуемся миром, как много мы можем понять о нем, и как много мы можем
отплатить, прежде чем умрем.
— Да, но что — точно... — начала Эмма, и Клер вмешалась.
— А я думаю, что теперь нам стоит решить, что делать для того, чтобы
переехать уже через несколько недель.
— Мы должны купить мебель, — сказала Ханна поспешно.
— И все другое, — добавила Клер. — Я не собираюсь брать из
этой квартиры ничего, кроме одежды и книг. Нам лучше начать составлять
списки; я уже так давно не переезжала, что не могу даже точно вспомнить,
когда это было.
Но к тому времени, когда они съезжали, все было учтено, и только благодаря
Ханне.
— Я делала это так часто и много, что стала экспертом по
переездам, — сказала она и организовала буквально все.
Начала она с меблировки дома. Позвонив Симоне, и Грегори, и Марго, и выяснив
названия магазинов, которыми пользуются их клиенты, она составила список.
— В большинстве магазинов приходится ждать мебели от шести месяцев до
года, — поясняла она Клер. — А в этих вот продают древние и
штучные вещи, и конечно же, они дороги, но если ты не против...
— Я не против, — сказала Клер. — Я не хочу ждать. Они
подыскали глубокие кушетки из темно-красной, изысканной ткани, мягкие
кресла, очень изящные и хрупкие по виду, итальянский кофейный столик,
сделанный из роскошных пластинок с мозаикой, что как-то гармонично подходило
к антикварному французскому столу и отделанной бахромой викторианской
оттоманке. Для обеденной комнаты они нашли квадратный антикварный стол
орехового дерева с двенадцатью стульями эпохи королевы Анны; для спальни
отыскали датские сосновые шкафы девятнадцатого века, и сосновый сервант из
Шотландии восемнадцатого века в кухню. Ханна любовно гладила рукой его
поверхность, гладкую, темную, золотисто-коричневую от старости.
— От старых деревянных вещей на кухне становится уютней, когда они
соседствуют со всеми этими современными шкафами, — сказала она, и
поэтому они купили еще староамериканский сосновый стол с шестью стульями в
добавление к серванту. Они приобрели древние восточные ковры, с поблекшими
от времени цветами, из материи, похожей на вельвет, мило дополнявший сияющий
паркетный пол в нескольких комнатах; и шторы, и занавески, и люстры.
На этот раз, покупая, Клер глядела на ценники, но ее тревога перед большими
цифрами мало-помалу исчезала. Ага, думала она, трехстворчатый французский
шкаф для моей спальни стоит тридцать тысяч долларов. Как интересно. И три
тысячи за пару, старинных английских подставок для камина. Вероятно, они
того стоят.
Один день у них заняла покупка телевизоров, видеомагнитофонов и
стереосистемы в библиотеку. Затем они отправились в огромный музыкальный
магазин и, бродя по проходам, снимали диски и видеокассеты с полочек, л
откладывали все те фильмы и музыкальные записи, о которых когда-либо
мечтали. Клер не могла остановиться; блестящие упаковки были такими
соблазнительными, а она никогда раньше не позволяла себе больше одного диска
в несколько месяцев, теперь же, беря в руки очередной, она думала, конечно,
я могу купить его, а почему бы нет? — и запихивала его в корзинку.
— Мам, — сказала Эмма благоговейно, — у нас уже около
четырехсот дисков.
— Да, — сказала Клер и на мгновение снова ощутила приступ старого
страха. Это слишком много; она становится нездорово экстравагантной. Но как
только она извлекла из бумажника кредитную карточку, страх испарился.
Конечно, она могла купить все это. И почему только она так долго не может с
этим свыкнуться?
Затем Ханна повела их в путешествие за вещами для кухни, потом их увлекло
что-то другое. Дни сливались, пока они бродили по магазинам, сверяясь с
пунктами своих списков и иногда заходя в те отделы, где лежали такие
сокровища, о которых им раньше не приходилось и помышлять. Для Клер все было
как сон: куда бы она ни глядела, вокруг блистала красота. Она протягивала
руку и гладила изящные вазы и кувшины, картины, наборы серебряных кубков,
рукав меховой шубы... все было для нее достижимо, и все желанно. Она не
могла остановиться покупать. Она даже никогда не знала, что столько
прекрасных вещей существует в мире, потому что никогда на них не смотрела;
никогда не подозревала, как много людей по всему свету работают, изготавляют
замысловатые стеклянные скульптуры, искусные сплетения мягчайших кашемировых
накидок, ткут гобелены богатейших раскрасок, разрисовывают фарфор завитками,
и цветами, и фруктами, окаймленными золотом. Она открыла, что существует
постельное белье из такого тонкого хлопка, что оно похоже на шелк, и
полотенца, такие толстые и огромные, что могли завернуть ее в теплый кокон,
и стеганые одеяла с рисунком, который блестел на свету. Она открывала
прекрасные вещи этого мира, и брала их с собой, и указывала, и кивала и не
могла остановиться в своем порыве немедленно сделать все эти чудеса своими.
Затем Ханна устроила день разборки всех тех вещей, . что они закупили для
кухни и обеденной комнаты. Мурлыча от удовольствия, она заполняла буфет в
столовой фарфором, — хрусталем и серебром, ее глаза сияли; в кухне она
озабоченно сновала от шкафчика к шкафчику, обмахивая гладкие полочки и
ящики, и расставляя, укладывая всевозможные приспособления, какие только ей
удалось найти. Еще она заложила такое количество еды в буфет, холодильник и
морозильник, что Эмма сказала, что этого им хватит, чтобы пережить три
урагана и торнадо, или любую другую катастрофу, которая могла произойти в
этой части страны.
— Я просто чувствую себя уверенней, — пояснила. Ханна. — В
конце концов, никто не знает, что может случиться, а теперь, что бы ни было,
у нас, по крайней мере, будет что есть. Хотя Клер, есть одно...
— Да? — сказала Клер. Они вернулись на старую квартиру, и Клер
сидела на полу и запаковывала книги, думая о всех пустых полках, которые их
ждут — не дождутся.
— Я хотела бы что-то делать, — начала Ханна, но затем
остановилась, дожидаясь, когда Клер на нее посмотрит.
— Да? — повторила та, отложила книги и взглянула на Ханну.
— Я ничего не имею против готовки; для меня это удовольствие. Но я не
знаю, что еще ты хочешь, чтобы я делала. Могу, конечно, следить за домом, я
это так часто делала, на если я займусь и стиркой, и чисткой, буду на
посылках и еще готовить, то почувствую себя совсем прислугой, которая
отрабатывает кров и хлеб. Бедная родственница. И тогда меня будет очень
волновать и тревожить, что случится, если я заболею и не смогу управляться
со всем. Ты понимаешь, если бы можно было этого избежать... если бы я была
уверена, что я здесь, потому что ты просто этого хочешь... Потом, конечно, в
моем возрасте, даже такая здоровая женщина, как я, не может быть столь же
полезной, как кто-нибудь помоложе.
— Нет, конечно, мы и не рассчитывали, что ты займешься всем
этим, — сказала Клер. — И конечно ты здесь потому, что ты нам
нравишься. Я даже представить себе не могу, как мы с Эммой могли бы
меблировать дом, или переехать в него и поселиться так быстро, без тебя.
— Ну что ж, — улыбка сморщила маленькое лицо Ханны — это, конечно
же, и было то, на что я надеялась. — Ты очень великодушно поступила,
...Закладка в соц.сетях
