Жанр: Любовные романы
Спящая красавица
...как и Винс, первым отвел глаза. Ее руки на плечах Гейл дрожали, она
дрожала всем телом.
Не сейчас, не сейчас. Я знаю, это произойдет: мы будем
сидеть рядом и разговаривать, и выяснять, какие узы еще связывают нас, но не
сейчас. Я еще не могу выдержать это
.
— Ты дрожишь, — сказала Гейл, отступив назад.
— Столько всего случилось, — ответила Анна с легкой
улыбкой. — Как взбудоражены все чувства от волнения. Гейл, я ухожу. Ты
можешь пойти со мной?
— Ты не идешь на кладбище?
— Мне это уже не нужно, я попрощалась. Я должна была приехать сюда, но
не хочу затягивать свой приезд. Хотя я подожду тебя, если ты хочешь пойти со
всеми.
— Нет, лучше я пойду с тобой. Только скажу Лео.
— Я буду снаружи, — сказала Анна. Она прошла по приделу и
выскользнула за дверь, почти незаметно, так же как вошла полчаса тому назад.
— Слава Богу, — сказала она, снимая свою черную шляпу и глубоко
дыша, когда Гейл подошла к ней. — Душно там.
— Наверное, из-за людей, — проговорила Гейл.
— И из-за воспоминаний. — Анна смотрела на озеро, серо-стального
цвета, под темными, быстро бегущими по небу облаками, сквозь разрывы в
которых временами прорывался солнечный свет, исчезал и снова
появлялся. — Я могла бы воспринимать их по отдельности, но все сразу —
это слишком много. Куда мы пойдем поговорить?
— Мы остановились у Мэриан, — медленно сказала Гейл. — Там
нам никто бы не помешал.
— Нет, я не хочу...
Слова уплывали. Шляпа Анны качалась в ее руке, затянутой в черную перчатку,
когда она шла по дорожке, ведущей к улице. Анна столько раз проходила раньше
по этой дорожке, что машинально отклонилась обогнув поворот, где высокие
кусты вытянули ветви, чтобы зацепить неосторожных. Но теперь кустов не было,
их заменила низкая, аккуратно подстриженная изгородь, ни для кого не
представлявшая опасности.
Никакой опасности
, — подумала женщина. А
она уже зашла далеко, почему бы не пройти весь путь до дома, где она
выросла?
— Хорошо, пойдем туда. Можно пойти пешком? Мне этого хотелось бы.
Они повернули на север от часовни, прошли под высокими дубами и вязами,
ветви которых, покрытые листьями, сплетались, образуя длинный туннель над
улицей. Тонкие лучи света пронизывали листья, и Анна с Гейл шли сквозь них,
как призраки, проходящие через солнечные стены. С другой стороны сквозь
высокий кустарник и железные ворота, вделанные в высокие кирпичные стены,
можно было мельком увидеть особняк из кирпича или серого камня. Здесь не
было никаких при знаков жизни, за исключением случайного автомобиля, никто
больше не шел по пустынным тротуарам. Анна помнила это еще по детским
впечатлениям: в пригороде почти никто не гуляет.
— Куда ты уехала тогда? — спросила Гейл.
— В Сан-Франциско.
Сияло солнце, — вспоминала Анна. Это было ранним апрельским утром
.
— Там был квартал, куда приходили те, кто ушел из дому.
— Хейт-Эшбери, — кивнула Гейл. — Я читала об этом. Не могу
представить тебя там, это так странно.
— Нет, не странно. Это было самое чудесное место на свете. Через какое-
то время оно изменилось, и я переехала в Беркли, в колледж. А потом в
Гарвард, чтобы учиться в юридическом институте.
— Юридический институт? Ты юрист?
— Да. В Лос-Анджелесе.
— А на чем ты специализируешься?
— В основном на разводах.
Гейл взглянула на нее.
— Ты замужем?
— Нет.
— Или разведена?
— Нет. Зато ты замужем, ты и Лео. А эти милые дети, которые сидели
рядом, ваши?
— Да. Робин и Нед. Робин как раз исполнилось восемь, а Неду было десять
в сентябре. Они тебе понравятся, они чудесные. И Лео тоже. Он был очень
дружен с дедушкой. Он президент
Тамарак Компани
. Дедушка доверял ему — и
мне, я думаю, доверил нам защитить его мечту.
— Расскажи мне о Лео.
— Он очень серьезный, очень честолюбивый и очень заботливый. Вот мы и
пришли. — Гейл остановилась. ? Но, конечно, ты и сама знаешь. Как
удивительно, правда? То что ты здесь? И мы обе идем домой вместе?
— Да, — сказала Анна.
Исчезли пролетевшие годы, и она перешла через улицу, как будто пришла домой
из школы в конце дня. Они прошли между кирпичными колоннами и по длинной
подъездной дорожке поднялись к дому Мэриан. Безо всякой мысли, Анна
посмотрела на боковую дверь, потом отшатнулась в то время как Гейл подошла к
входной двери и открыла ее своим ключом. Оказавшись внутри, Анна заставила
себя твердой походкой пройти через прихожую и вверх по лестнице, а потом до
конца коридора второго этажа. Она открыла дверь и заглянула в комнату. Ее
комнату. За окнами метались облака, в комнате было сумрачно и серо, как в
тот вечер, когда она паковала дорожную сумку. Ничего не изменилось с того
дня, как Анна ушла отсюда. Нет, кое-что изменилось. Не было свежих роз на
столе, сочетающихся с розами, которые все еще виднелись повсюду: на
занавесках, на подушке скамьи у окна, на обоях, на оборке салфетки
туалетного столика, на кровати...
Женщина резко отвернулась и захлопнула за собой дверь. Этот звук показался
взрывом в молчаливом доме. Когда Винс закрывал эту дверь, он делал это так
осторожно, что не было никакого шума. Глубокий вздох вырвался из ее груди,
как всхлип.
— Пойдем, — сказала Гейл. Она стояла на площадке лестницы,
спускаясь в холл. — Попьем чаю, — подождала, пока Анна подошла к
ней, и они спустились вниз. — Я не поняла, что ты имела в виду тогда
вечером, когда ты сказала им... да, мне было девять лет, я ничего не знала.
Я поняла только что это было ужасно — по тому, как ты выглядела и как все
кричали друг на друга. Мэриан так и не сказала мне. Я все время ее
спрашивала и спрашивала, где ты, почему ты уехала, почему никто не говорит о
тебе...
— Они не говорили?
— Никто ни о чем особенно и не разговаривал. Дедушка говорил, что
здесь, как в могиле. Это было, знаешь, это было ужасно. Я оставалась в школе
после уроков и приходила домой как можно позже, и Мэриан нашла место, где я
могла заниматься искусством и ремеслами, а летом я поехала в летний лагерь в
Висконсине. На все лето. Когда ты уехала, все просто распалось. Мне это было
невыносимо. Я ничего не понимала, и никто ничего мне не говорил, а больше
всего я скучала по тебе. Просто не верится, что ты здесь, не могу поверить,
что, на самом деле, говорю с тобой. Я так часто думала о тебе, ты знаешь, и
так же сильно скучала по тебе. Я чувствовала себя так, будто тоже потеряла
свой дом, свою семью.
— Так и было с нами обеими.
Словно не было никакого перерыва с того времени, когда она делала это в
последний раз, Анна наполнила водой чайник и поставила его на плиту,
включила газ, протянула руку к полке, чтобы достать кружки и заварочный
чайник, поставила все на кухонный стол. Каждое движение было точным, ей не
нужно было даже задумываться, где что лежит.
— Наваждение, — сказала она, встряхивая головой, — время
будто вернулось назад.
— Как это случилось? — спросила Гейл. — Он угрожал тебе?
Мускулы Анны напряглись. Она села на стол рядом с высоким окном, выходившим
на задний двор. Начался дождь, над озером сверкали молнии. Она помнила эти
июльские грозы, яростные ливни, которые кончались через пятнадцать минут,
удаляясь со все более слабыми раскатами грома, оставляя позади себя завесу
тяжелого, горячего воздуха, когда им было трудно дышать.
— Я не могу говорить об этом.
— Даже сейчас? Через двадцать четыре года? Ты ничего не можешь мне
рассказать?
Анна покачала головой. Гейл вздохнула.
— Я ведь ничего не знаю о тебе, а так хочу знать. Все эти годы у меня
была сестра, но у меня не было сестры, а я продолжала любить тебя. Раньше я
была слишком мала, но я всегда думала, что если ты когда-нибудь вернешься,
мы могли бы стать хорошими друзьями. Все это время пока я росла, было такое,
что я не могла рассказать подругам, и думала: если бы ты была здесь, я бы
рассказала тебе. Как будто мы все время были рядом, хотя никогда не
виделись. Есть в этом смысл? Так что не хочу давить на тебя и расстраивать,
но если бы ты захотела поговорить со мной, я была бы рада. Дело в том, что я
чувствую, как ты далека от меня. Все говорили, я не пойму то, что ты сказала
в тот вечер, я не пойму, не пойму, и, наконец, я спросила у одной подружки в
школе и она мне все объяснила, в гораздо больших подробностях, чем мне
хотелось, но я еще ничего не знала о т е б е. — Она помолчала. —
Не могла бы ты хотя бы сказать мне... долго ли это продолжалось?
Анна тиснула руки.
— Два года.
— Два года? Боже мой, тебе было тринадцать, когда он...? И ты никому не
рассказала? Почему ты не сказала Мэриан?
Анна закрыла глаза. Она чувствовала себя больной и была расстроена. А чего
она ждала? Что Гейл не будет задавать вопросов?
— Мэриан никогда не любила вникать в проблемы, — сказала Анна
приглушенным голосом. — И... ? она выделила эти слова — он грозил убить
меня.
— О, нет... Как кто-то в нашей семье мог... — Чайник резко
засвистел, и Гейл выключила горелку. — Не могу себе представить, чтобы
кто-то говорил так.
Она налила воды в чайник для заварки и положила чай. Ее движения были такими
же точными и выверенными, как движения Анны. Потом поставила чашки перед
собой и Анной, а сахар и сливки на равном расстоянии от чашек. Взяла из
холодильника тарелку с лепешками, минуту погрела их в микроволновой печи и
поставила на стол вместе с масленкой, подвинула сахарницу и сливочник так,
чтобы вся композиция была правильной.
— Я тоже так делаю, — сказала Анна. — Ты когда-нибудь бываешь
неряшливой?
— Никогда. Иначе я не спала бы всю ночь. А ты?
Анна покачала головой и улыбнулась. Так лучше, обе они начинают знакомиться
друг с другом. Именно этого она хотела в часовне, когда они обнялись: начать
прямо с сегодняшнего дня не обращать внимания на прошлое. Воспоминаний,
связанных с Гейл почти не было.
И потом они были сестрами. Это слово казалось Анне странным и каждый раз,
когда она произносила его, про себя, испытывала какое-то потрясение. Анна
никогда не думала об этих словах, — сестра, отец, дед, дядя, тетя,
кузина — в связи с кем-то, имевшим к ней отношение. Но теперь думала.
С е с
т р а
, — осторожно подумала она, глядя, как Гейл намазывает лепешку
маслом, хотя не знала, что это значит: чем они должны быть друг для друга.
Наверное, как они с Элинор, но гораздо ближе. Фактически, Гейл уже казалась
ближе в некотором отношении.
Она такая, как я, — подумала Анна. —
Слишком аккуратная, старается все держать под контролем. Боится быть
неряшливой, потому что это иначе казалось бы, что вещи валятся из рук, как
было раньше. И похожа на меня. Мне это нравится
.
— Сколько лет ты ездила в летний лагерь? — спросила Анна.
— О, постоянно. Все лучше, чем остаться дома на лето, и кроме того, мне
нравилось. В пятнадцать я стала там членом совета и оставалась им, пока не
уехала в колледж. А ты скучала когда-нибудь по нас?
— Да. А в какой колледж ты уехала?
— Северо-восточный. Я никогда не отъезжала слишком далеко от дома. Не
знаю, почему. Может быть, я боялась остаться, действительно, сама по себе. Я
ведь никогда такой не была, ты знаешь. Из дома я отправилась в интернат, а
Лео я встретила, когда мне было восемнадцать; он приехал работать к дедушке,
и мы поженились, как только я окончила учебу. Если ты, действительно,
скучала по нас, почему не звонила?
— Я не думала, что когда-нибудь вернусь домой. — Анна отхлебнула
чай. Жасминовый чай Мэриан, который она не пробовала с тех пор как ушла; ее
захлестнули другие воспоминания, вызванные ароматным паром. — Я
припоминаю один случай, когда Уильям писал одно из своих писем — он еще
занимается этим?
— Все время. Он не перестает верить, что может изменить порядок вещей,
который не одобряет, и пишет всем — сенаторам, конгрессменам, газетчикам,
президентам корпораций, в Белый дом... И никогда не теряет веры.
Анна улыбнулась.
— Ну вот, Уильям брал пишущую машинку Мэриан, пил ее чай и непрестанно
давал мне советы. Мне было лет десять или одиннадцать, и я не обращала на
это особого внимания, но это странно, должно быть, я все же прислушивалась,
потому что ясно помню, как он вдруг поднял глаза от машинки и сказал:
Когда
ты вырастешь, юная леди, ты устроишь свою жизнь наилучшим образом, как
только сможешь, и будешь стремиться к этому постоянно; но не барахтайся и не
цепляйся за что-то надежное; погружайся в жизнь, смотри вперед и никогда не
оглядывайся, потому что позади ничего нет: все в будущем
.
Анна помолчала.
— Я никогда этого не забывала. Он так горячо это сказал. Я думала об
этом, когда жила в Хейте. Я скучала по тебе — больше всего — но не могла
вернуться. Они заставляли меня чувствовать себя слишком одинокой. Так что я
сама построила свою жизнь и сделала это, как сказал Уильям: я смотрела
вперед и не оглядывалась назад.
Они молчали.
— Извини, — сказала Гейл. — Я даже не могу себе представить,
как можно себя так чувствовать. Со мной никогда не случалось ничего
действительно ужасного. Разве это не удивительно? Мне тридцать три года и у
меня не было ни одного по настоящему ужасного опыта. Я не помню матери, а
что касается остального... мне бывало плохо и я чувствовала себя несчастной,
но эти времена проходили и не оставляли шрамов. Интересно, у большинства
людей, наверное, тоже так.
— А я думаю, что все оставляет шрамы, — сказала Анна. —
Каждый раз, как с нами что-то случается, мы меняемся в большей или меньшей
степени. Иногда мы едва замечаем это, а в другой раз осознаем, что ничего не
может оставаться по-прежнему.
Гейл взглянула на свою сестру.
— После того, как ты уехала, с тобой не случалось больше чего-то
плохого?
— Нет, я была осторожна. Но я сталкиваюсь с этим в моем офисе. Обычно,
мои клиенты весьма несчастные люди — некоторые из них радуются, оставляя
жену или мужа и начиная жизнь заново с кем-то еще, но большинство из них
очень переживают — и все они думают, что их несчастья уникальны и
сокрушительны. В каком-то смысле они правы: они чувствуют себя сокрушенными,
словно никто никогда не сталкивался с таким разводом, как они, с их
особенными детьми и родителями, также родственниками жены или мужа, и с их
имуществом... ну и все такое. А развод всегда меняет людей, даже если
большая их часть слишком мстительна или воинственна, испытывает облегчение
или подавленность, чтобы осознать это сразу.
— Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что была осторожна? —
спросила Гейл.
— О, я ни с кем не связывала свою жизнь. В Хейте у меня появилась
хорошая подруга — мы до сих пор дружим — но потом я была слишком занята.
Хочешь еще чаю?
— Да, спасибо. У тебя больше нет близких друзей? Или мужчин?
— У меня есть Элинор, моя подруга из Хейта. Мне нравятся некоторые люди
в фирме. — Анна налила чаю. Струйки пара, извиваясь поднимались вверх,
к окну, по которому хлестал дождь. Кухня была теплой и ярко освещенной;
хорошо было сидеть здесь. — Большинству из нас нужно гораздо меньше,
чем мы думаем. Если у нас есть любимая работа, если мы многим интересуемся,
а значит и постоянно учимся, этого достаточно. Нам не нужны толпы. На самом
деле нам никто не нужен.
Гейл провела пальцем по краю кружки.
— Ты так не должна думать.
— Так я прожила всю свою жизнь.
— Но не тогда, когда ты жила здесь.
— Большую часть времени именно так. Чаще всего я чувствовала себя
чужой. А когда они понадобились мне больше всего, то они обошлись со мной
именно как с чужой.
— Но ты вернулась.
— Я хотела попрощаться с Итаном. Я так и не поняла, почему он не помог
мне в тот вечер, но я любила его и скучала по нему больше всего. Мне
хотелось, чтобы нам удалось поговорить до того, как он умрет; я бы спросила,
почему он не защитил меня. А я бы сказала ему, что всегда любила его.
— Лео сказал, что он говорил о тебе.
— Говорил? И что сказал?
— Тебе нужно спросить у Лео.
Они помолчали.
— Не думаю, что это удастся. Я хотела бы познакомиться с Лео, но не
хочу видеть никого из остальных. Я уеду до того, как они придут сюда.
— Я не хочу, чтобы ты уезжала, ведь только что я обрела тебя снова, —
сказала Гейл. — О, ты могла бы... Послушай, Анна, поедем с нами в
Тамарак. Мы уезжаем сегодня вечером, Лео нужно вернуться назад. Поедем с
нами. Ты сможешь познакомиться с Лео и с детьми, мы будем разговаривать, о
чем захотим. Ты остановишься у нас, в доме полно комнат. О, Анна,
пожалуйста, скажи, что поедешь. Это было бы чудесно.
— Я не знаю. — Но идея уже завладела ею. Двадцать четыре года она
не видела Тамарак, а ведь это было ее любимое место. — Кто из семьи
живет там?
— Только Кит; ты помнишь, сын Мэриан и Фреда. Кажется, ему было лет
пять, когда ты ушла. Он пережил бурный период, пьянство и наркотики, а потом
в один прекрасный день опомнился и попросился у Лео на работу. Это было года
три назад; сейчас он помощник руководителя горной службы, и я думаю,
действительно, исправился. Мы редко видим его, у него свои друзья.
— И все? Больше никого?
— Ну, Дора и Джош, парень, с которым она живет; у них есть дом в
городе, и они то приезжают, то уезжают. Он потрясающий человек, мы стали
хорошими друзьями. Мы не видимся с ним так часто, как хотелось бы, они живут
в Лос-Анджелесе. Если ты спрашиваешь о Винсе, то он никогда не приезжает в
Тамарак. Папа не приезжает, Уильям тоже не бывает там. Мэриан, Фред и Нина
приезжают раз-два в год. И все. Никому из них дела нет до города. Они были в
ярости, когда дедушка заставил
Четем Девелопмент
взять в долг денег для
развития Тамарака. Они всегда злились на него, потому что думали, будто он
заботится больше о Тамараке, чем о компании или о делах в Чикаго. Мы могли
бы завтра исчезнуть, а они забеспокоились бы об этом только потому, что
потеряли бы какие-то деньги.
Анна поставила свою кружку.
— В чем дело, Гейл? Чего ты боишься?
— Я не боюсь. Разве я сказала что-то о том, что боюсь?
— Это то, чего ты не сказала. Что не ладится в Тамараке?
— Ну, многое. Но я не хочу обрушивать все это на тебя, Анна. И не
поэтому я прошу тебя поехать с нами домой. Даже не представляю, как ты
догадалась.
— Я провожу много времени, догадываясь, что люди, действительно, имеют
в виду, когда они слишком расстроены, уязвлены или озлоблены, чтобы
раскрыться и сказать это. И я бы не имела ничего против, если ты подумала,
что я могла бы помочь, я бы хотела помочь. Хотя не уверена, что смогу.
— Может быть, нам как раз нужно, чтобы кто-то нас выслушал. Кто-то из
членов семьи, но не совсем член семьи, если ты понимаешь, что я имею в виду.
— Прекрасно понимаю, — сказала Анна холодным голосом. — Ты не
могла бы сформулировать это лучше.
— О, нет, я не хотела сказать... О, Анна, извини, я не имею в виду, что
ты не член семьи. Конечно, ты наша; я всегда так считала, даже когда ты,
казалось, не... Она оборвала фразу. — Я говорю все не то, правда?
— Все правильно, — спокойно сказала Анна. Не всегда ясно, что
именно правильно.
— А ты когда-нибудь думала обо мне? — выпалила Гейл.
Анна кивнула.
— Много. Но я тебя не знала. Ты была такой маленькой, когда я ушла, и у
тебя были твои собственные друзья, и мы очень мало видели друг друга. Я
думала, что ты едва ли заметила, что я уехала.
— Ну, я заметила. Это выглядело так, будто ты умерла. И самое плохое —
это неизвестность и мысли о том, что я настолько безразлична тебе, что ты
даже не хочешь позвонить.
— Извини, — сказала Анна. — Мне не приходило в голову, что ты
тоже можешь быть несчастна. Я всегда думала, ты ладишь со всеми гораздо
лучше, чем я; ты никогда не огрызалась и не спорила.
— Я не могла. Я всегда расстраивалась, когда люди ссорились, и глаза у
них становились блестящими и сердитыми. Мне бы даже хотелось немного
взбунтоваться, это должно быть здорово.
Анна слегка улыбнулась.
— Нет ничего веселого в бунте, главным образом это несчастье. Бунтовать
— значит быть потерянным и отчаянно пытаться найти свое место в мире и кого-
нибудь, кто обратил бы на тебя внимание. — Слова повисли в
воздухе. — Я хотела бы помочь вам, если ты думаешь, что я смогу.
Расскажи мне, что я должна делать.
— Я не знаю;— сказала Гейл. — Не уверена, что кто-то из нас может
что-то сделать. Мы должны найти способ сохранить Тамарак. Папа уже давно
хотел продать его, но не мог, пока жив был дедушка. Вчера вечером он снова
поднял этот вопрос — даже похорон еще не было — мы с Лео категорически
отказались, но если бы провели голосование, мы бы проиграли. В семье нет
согласия. С ума сойти можно, когда думаешь об этом, ведь все навечно связаны
с семейной компанией, но за пределами офиса с нами что-то происходит, и
кажется, будто мы даже не любим друг друга. Я даже не знаю, чего все мы
хотим от компании и друг от друга, мы мало разговариваем. Можно подумать, в
семье все время разговаривают, наверное, в каких-то семьях это так, но не в
нашей. Поэтому я не представляю себе, как мы можем сесть и обсудить все это.
Я тебе все расскажу...
— Не сейчас, — сказала Анна, и посмотрела на часы, опасаясь, что в
любой момент может появиться семья и преградить ей путь. Но насколько она не
хотела их видеть, настолько хотела поехать с Гейл. Она могла бы провести какое-
то время с семьей Гейл, заново открыть для себя Тамарак и, может быть, найти
способ вновь обрести то, что потеряла.
Но потом Анна заколебалась. Семья Гейл может стать началом, а кончится тем,
что придется увидеться с остальными. Слишком близко, слишком б л и з к о.
Она в безопасности там, где сейчас находится. У нее есть дом и работа,
надежное положение в юридической фирме, которая долгое время была ее
единственной семьей. Фирма была для нее удобным местом, с правилами и
моделями поведения, ритуальной деятельностью и предсказуемыми ожиданиями, со
скрупулезной заботой о том, чтобы никто никому не наступал на любимую
мозоль. Семья не имела ничего общего с этим: ни одна группа людей в мире не
является более непредсказуемой и потенциально хаотичной, чем семья: каждый
здесь — заряженная пушка, которая дает залп, если случается то, чего минуту
тому назад никто не мог себе вообразить.
Я была осторожна. Я ни с кем не связала свою жизнь
.
Но если я буду предусмотрительной, — подумала Анна, — все может
обойтись. Это моя семья, может быть и не опасно поговорить с кем-то из них
.
Неожиданно, ей в голову пришла новая мысль. Возможно, она ошиблась, уехав
тогда в такой спешке. Об этом она никогда не задумывалась Может быть, не
потеряла семью, а отбросила ее.
Я убежала и оставила их всех невредимыми. Я
позволила Винсу иметь семью, а сама осталась ни с чем. Я была слишком юной;
и не знала, что могла бы бороться за то, что уже было моим
.
Она не знала, могла ли сделать это. Но вероятно, пора попробовать. По
крайней мере начать и посмотреть, правда ли что-то можно сделать, и то ли
это, что ей нужно.
Я могла бы попробовать, — подумала она. — Пока
я наблюдаю ситуацию. Я должна контролировать события
.
— Я хочу услышать, что здесь происходит, — сказала она
Гейл. — Но не сейчас. Я должна уйти. Ты можешь рассказать мне, когда мы
будем в Тамараке.
— Так ты поедешь? О, чудесно! Какой это невероятный день! Я даже не
подумала, что ты приедешь на похороны, но вот ты здесь, как будто мы не
разлучались, — ты чувствуешь, все так просто — а теперь ты будешь у нас
в Тамараке. Это и, вправду, невероятно! И для тебя тоже, да?
— Да, — ска
...Закладка в соц.сетях
