Жанр: Любовные романы
Банкирша
...Сказала, что я недостаточно компетентна. А было так. Троицкая пришла ко мне с
жалобами на ухудшение состояния. Я назначила обычную серию анализов. Они ничем не
отличались от предыдущих, обычная послегепатитная печень в состоянии ремиссии.
Больная не согласилась, потребовала устроить ей консультацию.
Я не видела оснований. Она отправилась к заведующей, устроила скандал. А что,
собственно, случилось?
- Она умерла.
Лицо напротив выразило непонимание:
- От чего? Несчастный случай?
- Нет. От рака печени.
Врач решительно покачала головой и уверенно заявила:
- Это невозможно. У нее не было рака печени. Ее печень была несколько увеличена, и
все. После желтухи ваша дочь очень следила за собой. Вы можете взять в регистратуре ее
карточку, там анализы за многие годы.
Повторяю, ваша дочь очень следила за собой после желтухи.
Она сняла очки, потерла указательным пальцем переносицу, помолчала, усваивая
новость. В ее поведении не чувствовалось никакого сомнения. Женщина была уверена в
своем диагнозе.
- У вас есть результаты вскрытия?
- Нет. Вскрытие не проводилось.
На меня смотрели потрясенные близорукие глаза.
Карточки в регистратуре не оказалось.
- Где же она?
Пожилая неторопливая регистраторша пожала плечами за разделяющим нас стеклом:
- Наверное, дома. Многие так делают - берут домой и там хранят.
В это утро Клара не выглядела утомленной и казалась совсем молодой. Весь Лялькин
персонал должен постоянно носить на работе что-нибудь из изделий народных
промыслов. На Кларе красовался потрясающий жилет, связанный крючком из яркокрасной
блестящей пряжи.
Мы сидели за столиком в маленьком полуподвальном кафе в самом начале Арбата.
Работал кондиционер. Он и завешенные окна, расположенные высоко под потолком,
создавали прохладу и полумрак. На каждом столике горел небольшой светильник в форме
свечи.
Клара сразу и без вопросов согласилась встретиться со мной, когда я позвонила.
- Что вы сказали Михаилу Павловичу, когда отпрашивались?
- Ничего. Я предупредила, что после обеда загляну в ателье-салон, поинтересуюсь, как
идет ремонт.
- Хорошо. Мне бы не хотелось, чтобы Михаил Павлович знал о нашей встрече. Если
спросите: "Почему?" - отвечу, что не знаю.
- Я понимаю. Вам просто не хочется осложнять отношения.
- Может быть. Я вам благодарна, что вы пришли.
- Не за что. Мне тоже хочется поговорить о Елене Сергеевне. Последние два года мы
проводили вместе много времени. Стали не то что подружками, но не чужими. Мне ее не
хватает. С ней можно было разговаривать обо всем. Ее все интересовало, ей до всего было
дело.
- Клара, эта ее болезнь... Мне непонятно. Я видела ее за месяц до... Она ни на что не
жаловалась, кроме усталости.
Клара отпила глоток остывшего кофе и сделала знак официанту принести свежего. Ее
манеры свидетельствовали о привычке к подобным местам. А я бываю в ресторанах редко
и чувствую себя не очень уверенно.
Кофе показался мне горьким, и Я отставила чашечку, а теперь слизывала с ложечки
мороженое, запивая малиновым соком.
Официант заменил Кларе чашку. Она отпила и оперлась локтями о стол. Наши лица
сблизились.
- Я впервые о болезни услышала от Михаила Павловича. Он сделался озабоченным, по
сто раз на дню звонил, спрашивал, как она, просил напомнить ей, чтобы пила травы.
- Что за травы?
- Да обычные. Что-то желчегонное. Кукурузные рыльца, что ли...
Я кивнула; Лялька действительно пила травы. Она вообще любила всякие отвары и
настои. Миша смеялся:
"От Ляльки всегда пахнет травой, и мне снится, что я ночую в стогу".
Мне было плохо. Клара тоже выглядела подавленной.
- Дальше - больше. Однажды пришел расстроенный. Сказал, что у Елены Сергеевны
пожелтели белки глаз. В то утро и она расстроилась. До этого вроде внимания не
обращала, а тут притихла. Начала ладонь к правому боку прижимать. А потом вообще
кошмар начался. Врачи, целители, бабки... Елена Сергеевна сильно похудела. Михаил
Павлович от нее ни на шаг.
Я однажды случайно увидела. Он на коленях перед ее креслом стоит, руки ей целует,
плачет: "Ляленька, милая, как же я без тебя?" Я просто обалдела. Зачем он так? Живую
отпевает.
У меня по щекам потекли слезы. Клара махнула рукой официанту, заказала коньяк.
Мы выпили. Клара достала из сумочки пачку бумажных платков. Она аккуратно
промокнула глаза, высморкалась. Я тоже взяла у нее платок, вытерла лицо.
Клара одобрительно кивнула.
- Пойдемте отсюда. Курить хочется. Сядем где-нибудь в скверике.
Мы расплатились и встали из-за стола. Юра, читающий журнал за столиком у двери,
тоже встал, оставил на столе деньги за кофе и присоединился к нам.
Мы сели на скамейку в скверике во дворе одной из арбатских улочек. Юра со своим
журналом устроился на соседней. Клара размяла сигарету, чиркнула спичкой и, глубоко
затянувшись, села, уперев локти в колени. Я ждала продолжения ее рассказа, но не
торопила ее, давая вспомнить мельчайшие подробности того времени.
- Не знаю, может быть, вам это неприятно слышать, но Михаил Павлович мне никогда
не нравился.
Он грубый, заносчивый и не слишком умный. С ним тяжело работать. К тому же он
распускает руки. Я-то с любым справлюсь, а молоденькие девчонки из-за него
настрадались. Я знаю двух, которые из-за него уволились. А Галке он проходу не давал, а
когда их Елена Сергеевна застукала, все на нее свалил, дескать, пристала, спасу нет.
Опозорил девку.
Но тогда, во время болезни жены, он всех нас поразил своей заботливостью и
преданностью. Все для нее делал сам. В последнюю неделю все дела на меня и Аллу
Николаевну - нашего бухгалтера - бросил, сидел с женой. Мы ему предлагали хорошую
сиделку. Елена Сергеевна просила позвать какую-то тетю Лиду. Он расплакался при мне,
начал обвинять ее в том, что она ему не верит, не любит его. Она тоже заплакала, обняла
его. У нее были тонкие, совершенно прозрачные руки. Тогда я поняла, что она умрет.
Клара закрыла лицо руками и так сидела, расплываясь в моих истекающих слезами
глазах.
- Последняя неделя была похожа на театр абсурда. Он ревновал ее к знакомым,
друзьям. Это стало манией. Он препятствовал ее общению с любыми людьми. Уходя из
дома, даже совсем ненадолго, отключал телефон. Узнав, что я в его отсутствие помогла
Елене Сергеевне позвонить вам, пришел в бешенство, потребовал передать содержание
разговора. Но и после этого не успокоился, назвал меня предательницей и выставил из
квартиры.
- Значит, они были вдвоем, когда Лялька умерла?
Девушка кивнула темноволосой растрепанной головкой и откинулась на спинку
скамьи, прижавшись ко мне плечом.
- И все равно я не обиделась на него за грубость, он вызывал во мне сочувствие и
уважение. Я прощала ему все, что он творил после ее смерти. Он торопил похороны, не
хотел никого и ничего слышать, все время твердил: "Она так хотела". Он не хотел
сообщать родным. Нам с трудом удалось внести ваше имя в список оповещаемых, и то
потому, что он побоялся ссориться с вашим мужем. Он не отвечал на вопросы, сразу
кричал, топал ногами, рыдал. Мы все жалели его. А потом... Через несколько дней после
похорон Алла Николаевна позвала меня к себе в бухгалтерию и показала кучу счетов.
Понимаете, он оплачивал лечение жены не из личных средств, а из средств фирмы. Я
этого понять не могу... И почему-то все происшедшее приобрело другую окраску.
А вам Елена Сергеевна просила передать...
Я замерла, не сводя глаз с милого задумчивого личика.
- "Маме скажите, пусть не плачет, я счастливо прожила и ее всегда очень любила". И
еще: "Пусть мама Мишу не бросает, поможет ему, он совсем один остается". И просила
передать вам вот это.
Клара достала из сумочки конверт.
Три ступени вниз, и железная дверь. Она наглухо закрыта. Юра нажал кнопку звонка,
раздался хриплый искаженный голос, шедший откуда-то сбоку:
- Куда?
- Что? - опешила я.
- Говорите в микрофон, - велел недовольный голос.
Я беспомощно озиралась, а Юра сообщил в пластмассовую коробочку над кнопкой
звонка:
- К преподобному Пафнутию.
- Входите, - разрешил голос.
- Останься, - велела я Юре.
Он отрицательно мотнул головой. Я разозлилась:
- Делай, что тебе говорят.
Юра толкнул дверь, и я оказалась в полутемном тесном тамбуре. Из него вела другая
дверь. Я потолкала ее, дверь не поддалась, и я почувствовала, как ярость накатывает на
меня. Я несколько раз пнула дверь ногой.
- Обалдела? - поинтересовался грубый голос. - Закрой входную дверь.
Входная дверь закрылась. Юра остался за ней. Я в панике всем телом навалилась на
противоположную дверь и со всего маху ввалилась в следующее помещение.
Это было что-то вроде лестничной клетки. В глубине ее помещалась стеклянная
будочка, а в ней лупоглазый качок. Качок крутил пальцем у виска и мерзко ухмылялся.
Я шагнула к будке. Единственное, чего я сейчас хотела, - это добраться до лоснящейся
физиономии охранника и несколько облагородить ее парой глубоких царапин.
Парень о чем-то догадался, ухмылка исчезла с его лица, он быстро выпалил:
- Добро пожаловать. Следуйте вниз по лестнице по указателям до нижнего уровня.
Лестница освещалась тусклыми настенными светильниками. Я ни за что в жизни не
дотронулась бы до перил. Опираться о стену тоже не хотелось. Поэтому я начала
потихоньку двигаться строго посередине лестницы, опуская сначала левую ногу и,
убедившись, что она стоит устойчиво, подтягивая к ней правую.
Через десять высоких ступеней мне встретилась квадратная площадка. Коридор из нее
был так же плохо освещен и вел, судя по указателю, прямо в объятия потомственной
ясновидящей Дианы.
Кроме того, где-то там же можно было получить европедикюр с гарантией (?). К
педикюру вела красная стрелка, третий указатель скромно обещал Ювеналия.
Гадая, на что бы мог сгодиться Ювеналий, я продолжила спуск. Лестница была узкой,
и я радовалась, что никого не встретила, только однажды мне послышался стук двери
наверху. Впрочем, к этому времени я уже полностью отключилась от действительности.
Ползла себе потихоньку, наслаждаясь тишиной и легким запахом сырости.
Похоже, деятели из гражданской обороны пристроили к делу один из ядерных
бункеров или бомбоубежищ, появившихся в Москве в годы "холодной войны".
Еще дважды я достигала коридоров. Но ни целительница Даша, ни прорицатель Август,
ни астролог кандидат технических наук Потапов О.Я., ни их сподвижники мне не были
нужны.
Все мои мысли были устремлены к преподобному Пафнутию, блаженному, травнику и
Божьему угоднику, как повествовало газетное объявление. Именно его имя значилось в
списке, полученном мной от Клары.
Именно его услуги оплачивались из кассы "Сибири".
Коридор нижнего уровня был освещен еще более скудно, чем лестница. Запах сырости
тоже усилился.
Мне стало интересно, сколько времени я спускалась. Чувства говорили, что примерно
неделю, мозг предполагал, что час. Часы показали, что чуть больше десяти минут.
У дверей преподобного стояло несколько старинных канцелярских стульев, массивных,
с прямыми спинками, прямоугольными сиденьями, обитыми коленкором.
Все стулья, кроме двух крайних, были заняты.
Я поздоровалась. Народ, состоящий в основном из женщин раннего пенсионного
возраста, благожелательно ответил.
Полная молодящаяся старуха хлопнула по соседнему стулу морщинистой рукой:
- Садись. За мной будешь.
Раздался звонок. Сидящий на ближайшем к двери стуле приличный мужчина встал и
скрылся за дверью.
Все пересели, сдвинувшись на один стул.
Я тоже села на теплый после старухи стул. Стало неприятно. Впрочем, и до этого было
неприятно.
Преподобный Пафнутий оказался небольшим благостным и вовсе не старым мужиком.
Поблескивая голубенькими глазками, он выслушал мои жалобы на боль в правом боку
и равнодушие врачей, покивал, погладил лысину маленькой плоской ладошкой и
осторожно осведомился:
- А какой диагноз врачи, значит, называют?
- Да какой, - пренебрежительно махнула я рукой. - Разве им можно верить?
- Это да, это да, - снова покивал преподобный. - Ну а орган-то какой обозначают?
- Печень. - Я болезненно сморщилась и приложила ладонь к правому боку.
Голубенькие глазки оценивающе уставились на камни в перстнях.
- Желтухой болели? - оживился он.
Я удрученно кивнула, он тоже кивнул и протянул руку куда-то вправо. Я уже и раньше
с любопытством поглядывала на синенькие занавесочки. За ними оказались полки,
плотно уставленные пузырьками.
Преподобный протянул мне пузырек:
- Это настой. Травы собраны ночью под Ивана Купалу на заповедных заливных лугах,
настояны на воде из Синь-озера.
Синь-озеро. О нем говорила Клара, когда перечисляла все Мишины чудачества. Он
запретил Ляльке варить траву самой, покупал готовые отвары. Вода из Синь-озера.
- Спасибо вам, преподобный. А вот если рак или цирроз? Тогда как? Другие настои?
- Этот настой от всех печеночных болезней. Пей за полчаса до еды медленно и с
молитвой.
Мужичок протянул лист бумаги с компьютерной распечаткой.
- - Я неверующая.
- Атеистка, что ли?
- Нет. Просто неверующая.
- Это плохо. Но настой все равно поможет. Стань лицом к востоку и пей.
Он назвал цену, не глядя сунул деньги в шкатулку на столе и кивнул на дверь у себя за
спиной:
- Иди с миром, сестра. Я за тебя молиться буду.
Настой иссякнет - приходи.
Стал ясен ответ на мучивший меня вопрос - куда деваются люди, вошедшие в кабинет
Пафнутия.
Я поднялась по другой, идентичной первой, лестнице, прошла мимо другого, но очень
похожего качка в другой, но точно такой же будке и, миновав две двери, оказалась в
совершенно незнакомом месте.
Светило солнце, и я внезапно ощутила, как озябла и отсырела в подвале. Где же Юра?
Как мне найти ту дверь, у которой он остался?
Я яростно закрутила головой, пытаясь сориентироваться.
- Женщина, женщина. Да вы, вы, в юбочке...
Странное обращение явно адресовалось мне. Под детским грибочком сидела бабуля,
посещавшая Пафнутия непосредственно передо мной.
- Идите, посидим на солнышке. Я чего-то никак не согреюсь.
Я присела на низкую скамеечку, вытянула ноги.
- Ты чем болеешь-то? - сочувственно спросила соседка.
- Печень пошаливает.
- Ну, это, если не сильно серьезно, Пафнутий поможет. У него хорошие отвары -
помогают. Не от рака, конечно.
- А вы у него часто бываете?
- Я-то? А в первый раз. Это соседка моя, Татьяна Михайловна, к нему ходит. Очень его
хвалит. У нее самой много болезней. Да и дочка ее не сильно здоровая. А у нас в семье
слава Богу...
- Зачем же вы к Пафнутию пришли?
- Это я из-за зятя. Он у нас так-то неплохой, да ведь сама знаешь, как сейчас: на работе
платить перестали. Он на заводе мастером двадцать лет отработал.
На Доске почета висел. Ну, понятное дело, уволился.
Двоюродный брат устроил на фирму. Что-то там делает. Деньги вроде получает, не то
чтобы маленькие, а душа не лежит. Вот скажи, как бывает. Стал попивать.
Его жалко, дочку жалко, а всего жальчее ребятишек.
Ну что тут делать? Вот Татьяна Михайловна меня к Пафнутию и направила. Он ей с
сыном помог.
- Он что, какое-то средство от пьянства знает?
- Про это я не скажу, не в курсе. Здесь дело другое. Хитрость. - Старушка неожиданно
лихо подмигнула и повторила значительно:
- Хитрость. Начал у Татьяны Михайловны сын попивать, ну она давай ему на мозги
капать: цирроз, цирроз. Утром он похмельем мучается, она ему эдак в глазки посмотрит:
"Вот уж глазки пожелтели". Думала на его мнительности сыграть. А он только ржет. Ну
понятно, мужик молодой, здоровый... И заливает себе пуще прежнего.
А тут, на счастье, у ее дочки гастрит обнаружился.
Знающие люди присоветовали обратиться к травнику.
Кто уж не знаю, рекомендовал преподобного Пафнутия. Татьяна Михайловна пошла. У
него настой очень хорошие. Дочке сразу помогло.
И стала Татьяна Михайловна к нему ходить. А у кого чего болит, тот про то и говорит.
Значит, и она Пафнутию рассказала про сына и как он цирроза-то не боится.
А Пафнутий говорит: "Можно так сделать, что забоится", - да и дал ей настой. Татьяна
Михайловна смотрит утром, а у сына-то глаза и впрямь пожелтели!
Она в слезы, сын в панику. Побежал к врачу, а печень увеличена. Теперь в рот не берет.
Так только когда...
- А как она его настой пить заставила?
- Она, вишь, подгадала, когда он кашлял. Пафнутий чего-то добавил в грудной сбор.
- Но ведь это может быть вредным.
- Вот и нет. Кончишь пить настой, все и пройдет.
У моего зятя как раз ангина началась, вот я бегом к Пафнутию. А ты-то от чего,
говоришь, лечишься?
- Болезней много, денег мало.
- Это да, это да. Глянь-ка, что за парень?
Из дверей бомбоубежища выбрался Юра в распахнутом пиджаке. Его красное лицо
было потным и встревоженным.
Я окликнула его и помахала рукой, подзывая.
- Это чего ж, твой, что ли? Кто он тебе? Сын?
Брат? Может, муж?
- Это мой охранник.
- Как? От кого он тебя охраняет?
- Ото всех.
- А кто ж приставил?
Желтенькие глазки поблескивали в складках лица неприкрытым любопытством.
- Муж.
- Старый?
- Новый, - брякнула я и спохватилась:
- В каком смысле старый?
- Тебя намного старше?
- Нет, не намного. - Я запуталась. - Вообще не старше. Он моложе меня.
- Ну это ты, девка, видать, сильно прокололась.
Я не поняла, чего больше звучало в ее голосе: осуждения или восхищения.
Юра отвернулся. Его плечи вздрагивали от хохота.
В данный момент меня занимали другие проблемы, и я отложила разборки с ним до
другого раза.
Мы довезли Зою Васильевну до ее дома в Южном Чертанове, выслушали целую
лекцию о целителях и целительницах.
Я спросила о тех, кто значился в Кларином списке.
Про Марьяну Зоя Васильевна сказала, что она "утешительница". Про Симеона наша
приятельница не слышала.
Простившись с Зоей Васильевной, я по мобильнику связалась с Танькой.
Выслушав задание, подруга, не задавая вопросов, повесила трубку.
Симеон осуществлял свою благородную деятельность в двухкомнатной квартире на
втором этаже замызганной "хрущобы".
На лестнице, впрочем, довольно чистой, нам встретилась молодая женщина с
вытаращенными, почти безумными глазами. Она покачиваясь прошла мимо нас.
Мы с Юрой посмотрели друг на друга.
Юра сунул руку под мышку, к кобуре. Я фыркнула и показала ему кулак.
Дверь в квартиру Симеона была приоткрыта. На всякий случай я нажала на кнопку
звонка. Не раздалось ни звука. Звонок не работал.
Я переступила порог и сделала шаг вперед, давая войти Юре. В прихожей было темно.
Запах. Странный запах. Знакомый и забытый. Запах из детства. Так пахло в москательной
лавке. Бабушка по старинке этим словом называла магазинчик, где торговали керосином,
мочалками, вениками, мазутом - короче, всем тем, что могло понадобиться в деревенском
хозяйстве.
За Юрой захлопнулась входная дверь, и прихожая погрузилась в кромешный мрак. Я
почувствовала движение, Юра протиснулся мимо меня, прижав к чему-то бесформенному
и мягкому, скорее всего к одежде на вешалке.
Стало светлее. Юра отыскал и открыл дверь в комнату.
Наше присутствие наконец привлекло внимание. Худая женщина без возраста и, судя
по легкомысленному сарафанчику, без комплексов вышла из кухонной двери.
Дверь осталась открытой, и моему взору предстала захламленная крошечная кухонька,
стол, заставленный бутылками, тарелками, закопченный чайник...
Комната тоже оказалась неопрятной и захламленной.
Затоптанный пол, засаленная мебель, на всем налет копоти и сала. Мерзкое, убогое,
отвратительное место, скорее берлога или нора, чем человеческое жилье.
И Симеон напоминал животное: жирное, грязное и похотливое.
Он смотрел медвежьими глазками, умными и злыми, прямо мне в лицо, и его толстые
красные губы лоснились, а волосатые короткие нечистые пальцы шевелились.
Симеон от всех болезней лечил керосином.
В машине я закурила. Юра, после секундного колебания, тоже. С этой минуты мы
стали соучастниками. Узнай господин Скоробогатов, что Юра позволил мне курить, да
еще и сам взял у меня сигарету, - парню не жить. Впрочем, мы уже сегодня натворили на
хороший нагоняй. Так что кормильцу лучше пребывать в счастливом неведении.
- Домой?
Юра довольно неуклюже выбросил окурок в окно.
- Мы ведь можем по Полянке ехать?
Он кивнул.
- Ну тогда уж заедем к Марьяне. Это где-то там в переулке.
Юра лихо развернул машину, меня прижало к сиденью, и я закрыла глаза.
Центр нетрадиционной медицины был точь-в-точь платная стоматологическая
клиника. В чистом светлом вестибюле за стойкой сидела роскошная платиновая
блондинка.
На стойке, помимо телефонов, помещалась табличка, сообщающая курс доллара,
стыдливо именующегося условной единицей.
Выяснилось, что Марьяна в данный момент ведет прием, но попасть к ней крайне
сложно, поскольку желающие записываются за месяц вперед.
К счастью, на регистраторшу благоприятное впечатление произвело мое желание
передать ей некоторое количество условных единиц.
Мимо трех респектабельных дам, вальяжно расположившихся в кожаных креслах, я под
предводительством отзывчивой женщины, проигнорировав кабинет с табличкой
"Марьяна" (просто "Марьяна", но золотом по голубому), вошла в следующий за ним, без
всякой таблички.
Моя спутница приоткрыла дверь в соседнюю комнату и что-то туда прошептала.
Ободряюще мне покивав, дама ушла. Я оглядела чистенькую комнатку. Крашенные
белой краской стены, белый пластиковый пол, стеклянный стол в углу, белый кожаный
диванчик в другом. Зеленые растения на окне, полу, стенах.
Я устроилась на белом диванчике и замерла, проникаясь атмосферой комнаты.
Пожалуй, мне здесь нравилось. Хотелось закрыть глаза и откинуться на спинку дивана.
Что я и сделала.
Послышалось мелодичное легкое позвякивание. Я открыла глаза и выпрямилась.
Она стояла передо мной. Довольно полная, статная женщина под пятьдесят. На ней
было длинное свободное платье, черное с большими сиреневыми и лиловыми цветами. Ее
шея, грудь и руки были увешаны огромным количеством бус, цепей, цепочек, браслетов.
Все это при малейшем движении тихонько звенело. У женщины были темные, с легкой
проседью кудри до плеч и бледное смуглое лицо. Темные глаза смотрели кротко и
ласково.
Сев рядом со мной, женщина положила на мою руку свою, довольно крупную, с
красными длинными ногтями и диким количеством перстней с огромными фальшивыми
камнями. Рука оказалась теплой, чуть влажной и дружеской.
- Что привело вас ко мне?
- Беспокойство. Знаете, вроде все хорошо, но на душе как-то тревожно. Жизнь не
радует.
- Давно это чувствуете?
Черт побери! Такое ощущение, что Марьяна не притворяется. Ей действительно
интересно, что со мной происходит.
- Не очень.
- Не было у вас размолвки с кем-то из близких?
В моем мозгу что-то звякнуло.
- Да. Было.
- Я чувствую. Ваша аура испорчена. И очень сильно. Такой урон, как правило, наносит
кто-то из близких. Подруга, сестра, мать. Я смогу вам помочь. Но и вы должны помочь
мне. В следующий раз принесите фото или какие-нибудь вещи своих близких, я
постараюсь определить, от кого исходит негативный импульс.
Пока же постарайтесь вспомнить всех, с кем были конфликты. Старайтесь избегать
контактов с ними. Приходите через неделю в это же время.
Она встала, ласково улыбаясь и протягивая руку на прощание.
Вот тут-то меня и посетило вдохновение. Я схватила руку Марьяны двумя своими и
заговорила, сглатывая мгновенно хлынувшие слезы:
- Простите, простите меня. Я не сказала вам правды. Причина моего беспокойства мне
известна.
Это моя дочь. От предыдущего брака. Мой теперешний муж много моложе меня, а дочь
молода и очень хороша собой. Что мне было делать? Я не могла оставить ее с нами и не
могла позволить двадцатилетней девушке жить одной. Я отправила ее к бабушке, матери
отца.
Теперь дочь совсем взрослая, закончила институт, мы купили ей квартиру. Она может
очень хорошо выйти замуж. Партнер моего мужа по бизнесу влюблен в нее. Достойный и
обеспеченный человек. Мой муж очень заинтересован в этом браке. Но наша дуреха
уперлась.
Не люблю. О Боже! И свекровь... Выжившая из ума старуха! Она влияет на мою дочь.
Та ничего не хочет слушать.
Я заломила руки, удивляясь собственному актерскому дару. В тот момент я верила и в
дуру-дочь, и в стерву-свекровь. Мое отчаяние было искренним.
И Марьяна мне поверила. Ее лицо выражало сострадание, но в глазах тлел холодный
расчетливый интерес.
- Я не пожалела бы ничего, лишь бы дочь начала слушаться меня.
Так. Похоже, я попала в точку. Интерес в глазах Марьяны стал вполне отчетливым.
Выражение лица сменилось на деловое. Надо немножко добавить. И я добавила,
продолжая теребить руку Марьяны и заливаясь слезами:
- Никаких денег не пожалею для того, кто мне поможет. Никаких!
Марьяна утешающе обняла меня за плечи. Я бессильно привалилась головой к ее
большой мягкой груди. Рыдания слегка стихли. Да и пора. А то потом глаза час красными
будут.
Поглаживая мое плечо, Марьяна заговорила, и ее голос тоже звучал как поглаживание:
- Ничего. Ничего. Все можно поправить. Я вам помогу. Приводите свою девочку. Я с
ней поработаю.
Она поймет, кто ей друг, кто враг. У меня будет время через неделю. Я вас запишу. И
поживите с дочкой вместе. На даче, например. - Она помолчала и продолжала более
настойчиво, словно пытаясь что-то внушить:
- Чтобы не терять времени до нашей встречи, обратитесь в гомеоцентр "Вита" к
доктору Белову, скажите, от меня. Я ему позвоню. Он вам даст лекарство. Оно
общеукрепляющее, но попутно снимет агрессию и предубежденность.
Ваша дочь станет покладистой и послушной. Если вы все сделаете правильно, я сумею
вам помочь.
Белов тоже был в Кларином списке, но в "Виту" я не поехала.
Я застыла на пороге кухни, завороженная дивным зрелищем. За столом сидел господин
Скоробогатов. Белоснежная майка туго обтягивала загорелое мускулистое тело.
На столе стояла большая эмалированная миска, тарелка с крупно нарезанными
кусками вареного мяса, несколько очищенных зубчиков чеснока, буханка "Бородинского"
хлеба и литровая банка сметаны.
Господин Скоробогатов ел борщ. Делал он это, полностью погрузившись в процесс:
разрывал крепкими зубами мясо, громко схлебывал с ложки густое красное варево,
хрустел чесноком, отламывал сильными
...Закладка в соц.сетях
