Жанр: Любовные романы
Банкирша
...а умерла.
Он недоверчиво взглянул в мои сухие глаза.
- От чего?
- Рак печени.
- Разве она болела? Ты мне не говорила.
- Я сама узнала вчера вечером.
- От кого?
- От нее. Она позвонила и сказала, что врачи дали ей три месяца.
- А когда она умерла?
- Сегодня ночью.
- Вот черт!
Его правый кулак ударился в левую ладонь.
- Теперь ты мне никогда не простишь, что так любила меня этой ночью.
Я была наповал сражена его эгоизмом. Конечно, он практически не знал Ляльку, но
ведь она моя дочь...
- Я полный болван! Лен, не сердись. Мне жаль, что так случилось. Я знаю, ты ее
любишь. Что я могу сделать?
- Ничего. Спасибо.
Я видела, что он не способен на искреннее сочувствие. Его застарелая ревность к
моему прошлому, к Ляльке мешала ему разделить мое горе. Ну что ж. Я обойдусь.
- Ты мне скажешь, когда идти на похороны? Я обязательно освобожусь.
Он нежно поцеловал меня, погладил по плечу. Мое спокойствие обмануло его, он
решил, что я философски отнеслась к несчастью, и, ободренный, уехал.
Я надела черное закрытое платье, набросила на голову черный кружевной (еще мамин)
шарф, и мы поехали.
Я сидела на переднем сиденье рядом с Юрой. Все заднее сиденье было завалено
розами.
Лицо. Мертвое лицо моей Ляльки. Какое маленькое. Такое личико было у нее в семь
лет. Уголки губ опущены. Ей было больно и страшно.
Цветы, цветы. Как одурманивающе пахнут эти бесконечные цветочные охапки.
Миша. Что у него с лицом? Прижимается ко мне рыхлым телом, плачет.
- Мамочка...
Как неприятен его запах! Пота? Болезни? Страха?
Женщина-церемониймейстер в строгом костюме. Голос летит вверх. Зал огромен.
Люди. Речи. Шепот.
Маленькая холодная неживая рука. Возьми мою руку, доченька, пусть тебе не будет так
страшно.
- Прощайтесь! - горестно-властно звучит под сводами.
За этой стеной - пламя. А Вдруг она не умерла?
Холодный липкий мгновенный страх.
- Нет! Нет! Нет! - шепчу, говорю, кричу.
- Тихо, тихо, Леночка. Не надо.
Костя. Он обнимает меня за плечи, прижимает к себе.
Я не хочу.
Я хочу быть с дочерью. Хочу видеть ее лицо. Еще, еще... Пока можно. Отстраняю мужа,
наклоняюсь, целую холодный костяной лоб. Кто-то, желая проститься с Лялькой,
пытается осторожно оттеснить меня.
Я остаюсь на месте. Вереница людей обтекает меня.
Недоуменный шепот:
- Кто это?
- Ее мать.
Мать. Тридцать лет я была матерью. Это было главным в моей жизни. Всегда, даже в
годы нашего разрыва. Я находила возможность следить за ее жизнью, а иногда и
приходить на помощь. А вот сейчас, в эту минуту я перестаю быть матерью.
- Пожалуйста, отойдите в сторону.
Костя, преодолевая мое сопротивление, заставляет меня сделать шаг назад.
Гроб на постаменте плавно плывет к стене. Стена расходится на две половины.
Пламя...
Все меркнет перед глазами. Я опускаюсь, опускаюсь...
Меня подхватывают, выводят из зала.
В аванзале кучка людей. Следующий покойник.
Ляльки больше нет. Нет совсем. Нет вообще. Ни живой, ни мертвой. Нет ее тела.
Горстка пепла.
Но если ее душа еще здесь, еще с нами...
Лялька, доченька, прости меня. Я люблю тебя. Я всегда любила тебя. И всегда буду
любить. Прости!
Подошел Миша, бледный, трясущийся, но с выражением облегчения на потном
помятом лице. Он взял мою ладонь в свои влажные холодные руки. Я инстинктивно
дернула рукой, пытаясь высвободиться, опомнилась, сдержала неприязнь, чуть сжала его
пальцы. Он благодарно припал лбом к моему плечу.
- Мамочка, прошу тебя, поедем к нам. Помянем нашу Лялечку. И вас прошу,
Константин Владимирович. Хотя бы ненадолго.
Костя вопросительно взглянул на меня, и я кивнула.
Мне было необходимо побывать там. В той квартире, где Лялька провела последние
часы своей жизни.
В подъезде на лестнице стояли какие-то люди. Они топтались, курили, разговаривали,
расступались, прижимались к стене, пропуская нас. Многие здоровались.
Ждали, когда позовут за поминальный стол.
Я поднималась на третий этаж, глядя на них. Незнакомые лица. Не все здороваются,
кто-то просто отводит глаза.
Люди стояли и у дверей квартиры. Как только Скоробогатова узнали, вокруг
засуетились, какие-то мужчины и женщины бросились к нему.
Появилась усталая молодая женщина, взяла меня за руку, представилась:
- Я Клара. Пойдемте со мной.
Спальня. Шторы опущены, зеркала завешены, кровать тщательно заправлена. На
тумбочке лекарства, железная коробочка со шприцем.
- Посидите. Вам, наверное, хочется побыть одной?
Да. Но это потом. Все потом.
- Нет. Вы кто, Клара? Подруга Елены Сергеевны?
Она кивнула, не сразу, после некоторого раздумья.
- Пожалуй. Я была ее помощницей последние три года. Почти три. Она взяла меня в
августе. Я закончила школу вязания "Сибирь", как раз когда искали помощника. Был
конкурс. Елена Сергеевна выбрала меня. Вот с тех пор мы вместе. Я видела ее каждый
день. Очень привязалась. Очень. - Она говорила сбивчиво, сглатывая слезы. - Это удар для
меня. Не такой, как для вас, но удар. Я понимаю, как вам больно. Вы посидите. А я пойду,
там дел полно.
Она заметила мой взгляд, прикованный к шприцу.
Села, скрестила руки на груди, заговорила устало и размеренно:
- Елене Сергеевне назначили обезболивающие уколы. Михаил Павлович должен был
делать их сам. Его научили. Он очень волновался. Елена Сергеевна его подбадривала. Он
рассказывал об этом и плакал. Говорил, что, когда набирал шприц, одну ампулу испортил,
расстроился ужасно, лекарство редкое, он с трудом достал. А оно не понадобилось. Успел
сделать только один укол.
Я стояла посреди комнаты, зажав в кулаке маленькую ампулку. Не знаю, зачем я взяла
ее. Сначала стекло холодило кожу, потом согрелось, и я забыла о том, почему сжимаю
кулак.
Оглядывая комнату, я пыталась представить последние часы Ляльки. Когда она мне
позвонила? До укола или после? Почему-то это казалось важным.
Где был в это время Миша? Знает ли он о телефонном звонке? О том, что нашей
размолвке пришел конец? Говорила ли ему Лялька о нашей встрече в префектуре? Был ли
той ночью в квартире кто-нибудь еще?
Как умирала Лялька?
Странно слышать, что ее называют Еленой Сергеевной. Словно говорят обо мне. Мы с
ней полные тезки. Поэтому Сережа выдумал Ляльку и Акульку. И ни одну не звал Леной,
чтобы не обижать другую. Сережа любил Ляльку. Он не хотел других детей.
Миша никогда не называл меня Акулькой. Я бы не стала возражать. Он всегда звал
меня мамочкой. Еще до свадьбы. Миша держится так, словно ссоры не было.
А ведь она затрагивает и его. И как мне кажется, она его устраивала.
Я поклялась себе не давать воли неприязни. Я должна была сдерживаться в этот день.
Ради Ляльки. И ради Миши. Ему тяжело, он потерял жену. У них была дружная семья.
Миша умел делать Ляльку счастливой.
А она любила его.
Как она умерла? Почему? Какие ее слова были последними? Может быть, она
обращалась ко мне, просила что-нибудь мне передать? Надо поговорить с Мишей. А вдруг
он не скажет? Что же тогда делать?
Я ослабела от растерянности.
За спиной хлопнула дверь. Лицо стройной высокой блондинки показалось мне
знакомым. Она обняла меня, уткнулась в грудь залитым слезами лицом. В этот день мне
тягостно неприятны любые прикосновения. Но я терпела.
- Тетя Лена, какое горе! Я видела ее на прошлой неделе, она звонила мне позавчера. У
нее не пропадала надежда. Это как гром среди ясного неба.
Я узнала женщину. Школьная Лялькина подружка Люда Воронина. Она села на стул,
вытирая лицо скомканным мужским платком в синюю клетку. По щекам непрерывно
текли мутные от туши слезы.
- Я не успела на кремацию. Пришла с работы, дочка говорит, звонили. Я сначала
вообще не поверила.
А потом взглянула на часы - пять. У меня истерика.
Я не ждала, не думала. Ей говорили - цирроз. Она по врачам, по бабкам, по целителям.
У нее Мишка - золотой муж. Куда он ее только не возил!
- Сколько это продолжалось?
- А вы не знали? О Господи, как же я забыла...
Она растерянно заморгала, не зная, что сказать.
- Да нет, Людочка, мы помирились. Я месяц была в командировке. А потом никак не
могла ей дозвониться. Но я не очень волновалась. Думала, лето, отпуск...
А вчера она мне позвонила и...
Я махнула рукой, не в силах говорить из-за комка в горле. Люда опять заплакала.
- Ой, горюшко... Вот за месяц все и случилось.
Почувствовала себя плохо. Поменяла врача.
Нас позвали за стол.
Миша, пьяненький, красный, с перепутанными жидкими волосенками, суетливо
угощал. Какие-то женщины разносили еду.
Я выпила рюмку водки и ничего не почувствовала.
Положила в рот щепотку кутьи. Долго жевала, не чувствуя вкуса. Сухое горло
отказывалось делать глотательное движение, и я гоняла рисинки и изюминки во рту.
Сидящий рядом мужчина положил мне на тарелку блин, сверху стряхнул из ложки горку
красной икры.
Пододвинул стакан компота. Я протянула руку за стаканом и обнаружила, что она
сжата в кулак.
Я подумала, куда бы деть ампулку, и опустила ее в карман пиджака Скоробогатова. Он,
оказывается, все это время сидел рядом со мной и тихонько о чем-то разговаривал с
соседом с другой стороны. Я вытерла о скатерть вспотевшую ладонь и наконец отпила
компот и проглотила его вместе с кутьей. Стало немного легче.
Вокруг жужжали голоса. Каждый считал своим долгом сказать что-нибудь доброе о
Ляльке. Миша тряс головой:
- Мы пятнадцать лет вместе. Целую жизнь. Десять лет женаты! Десять лет...
На его жирном воспаленном лице пот смешивался со слезами. В уголках рта запеклась
слюна.
Неужели Лялька любила его? Мне стало так тошно, что не было сил. Я взяла пустой
стакан из-под выпитого кем-то компота, налила до половины водки и выпила.
Вспыхнул свет, и я осознала, что сижу на табурете посреди кухни. Костя, присев на
корточки, положил ладони мне на колени и снизу заглядывал в лицо встревоженными
потемневшими глазами.
- Пойдем, Лена. Тебе надо лечь. Уже поздно.
Ты бог знает сколько времени сидишь здесь в темноте.
- Костенька, как ты там оказался?
- Юра позвонил.
- Я не просила его.
- Я знаю. Это я велел ему сообщить, если ты соберешься выйти из дома. Пойдем,
Леночка, не мучай себя. Дочку не вернешь и сама заболеешь.
- Тебе ее не жалко.
- Так нельзя сказать. Мне тебя жалко.
Его лицо сморщилось, я погладила сильную кисть на своем колене. Костя подтянул к
себе табурет, сел и обнял меня. Я прижалась спиной к его груди. Хотелось пить, свет
резал глаза, кружилась голова.
- О чем ты все время думаешь?
- От чего она умерла? Я ведь не знаю.
- От сердечной недостаточности.
Я не поняла и, повернув голову, уставилась на Костю.
- Почему от сердечной недостаточности? Ведь у нее был рак печени.
- Это заключение врача.
- Ничего не понимаю! Это похоже на кошмар.
Страшно и необъяснимо.
- Ну почему необъяснимо? Троицкий мне все рассказал. У Елены Сергеевны были
постоянные изнурительные боли. Начало сдавать сердце, легкие. Врач выписал
обезболивающее. Троицкий научился делать уколы. Две предыдущие ночи она не спала. И
он с ней вместе. Уже практически не стоял на ногах. После укола жена уснула, он прилег
рядом и отключился. Когда проснулся, увидел, что она мертва. Врач сказал, что она
умерла во сне, спокойно.
Я вспомнила трагические складки у губ дочки и не поверила.
- А" почему такая спешка с кремацией? Почему вообще кремация? У нас есть участок
на Котляковском кладбище. Там похоронен ее отец.
- Троицкий сказал, что это воля жены. Она хотела кремацию и не хотела, чтобы на нее,
мертвую, приходили смотреть. Ну вот он и воспользовался ближайшим свободным
временем.
- Уж очень ближайшим.
- Так случилось.
День за днем я лежала в постели. Я не спала, не читала, не смотрела телевизор, я даже
не вставала.
Мне казалось, моя душа пребывала в чистилище.
Впереди меня ждал ад. Мне было все равно.
Юра приносил еду, ставил на тумбочку. Потом уносил.
Приходил Костя, приставал ко мне с разговорами и просьбами поесть.
Меня раздражали его призывы и увещевания. Я отворачивалась, закрывала глаза.
Он сидел, вздыхал, гладил мое плечо.
Однажды под утро я заснула. Мне приснилась Лялька. Я не видела ее, просто ощущала
присутствие. Она была рядом и была грустна. И я почему-то знала, что ее печалит мое
состояние.
Юра вошел в комнату, и я попросила горячего чая с лимоном.
Он просиял и, изо всех сил кивая, кинулся выполнять просьбу.
Я выпила чай и откинулась на подушки, испытывая слабость. На лбу выступила
испарина.
- Юра, сколько дней я в постели?
- Сегодня шестой.
- Дай мне телефон.
Я поговорила с Танькой. Она все знала и ревела белугой, но пыталась утешать меня.
- Я тебе звоню, звоню! Каждый день! И девчонки. Мы все с ума сходим. Лялька, ой,
горюшко, девочка моя, племяшечка, кровинушка... И ты... Я не знала, что думать. Ни Юра,
ни Костя ничего не говорят. Я Пашке телеграмму дала. И плачу, плачу. Вдруг ты тоже...
Ой, Лена, Леночка, что же это? Она ж мне двух недель нет, как звонила. Только и сказала,
что нездоровится, отдохнуть надо. А что так-то плохо... Не сказала ничего. Ты-то как?
Держишься?
- Держусь. Я вот чего хотела-то...
Мы обо всем договорились. С этого момента у меня появилась цель.
Я встала, борясь с головокружением, на дрожащих ногах отправилась в ванную.
Из зеркала на меня смотрело чужое измученное лицо.
Я заставила себя есть и ходить по квартире. Сидя на кухне напротив Кости, поужинала
с ним вместе. Он сиял. А когда я спросила о делах фирмы, он вдруг часто заморгал и
уткнулся горячим лицом в мою руку, лежащую на столе.
К вечеру я очень устала. Может быть, поэтому мне удалось уснуть. И снова мне
приснилась Лялька.
Тихий свет ласкал мою измученную душу, ободряя меня, призывая жить.
А наутро я сделала небольшую зарядку (после чего пришлось полчасика полежать),
позавтракала и села за компьютер. На много меня не хватило, но жизнь возвращалась ко
мне.
Девятый день
В то утро я встала, приняла душ, позавтракала и позвала Юру.
- Юрочка, возьми список, купи фруктов.
- Я позвоню Олегу. Он пришлет кого-нибудь.
- Не надо. Быстренько сбегай, купи на базарчике у универсама. А я немного приберу у
себя. За полчаса со мной ничего не случится.
Юра поколебался, но ушел. Я сняла с гвоздика в прихожей ключ и, осторожно
выскользнув из квартиры, поднялась на верхний этаж. Ключ подошел к двери одной из
квартир. Ее хозяин, художник Шатров, уехал на этюды в Среднюю Азию и оставил мне
ключи.
Я прошла через большую светлую комнату к маленькой резной двери в углу
противоположной стены.
От этой двери у меня тоже был ключ. За дверью открылась лестница, ведущая на
чердак, где у Шатрова оборудована мастерская.
Закрывая по дороге все двери, я миновала мастерскую и через другую дверь попала на
лестничную клетку в соседнем подъезде.
В этом подъезде вахтера не было, и я, никого не встретив, покинула дом.
"Господи! - взмолилась я, глядя на скорбный лик Христа. - Господи, помоги мне, дай
мне простить себя, дай поверить, что моя дочь упокоилась с миром".
Почему, ну почему я не умею молиться? Меня с детства учили никого ни о чем не
просить, справляться самой, жить по собственным силам.
Я так и жила. Сейчас моих сил не хватает. Я прибегаю к твоей помощи. Господи!
Ласковые руки обнимают меня сзади. Мы с матушкой Ларисой выходим в старый парк,
садимся на скамейку.
Тянется разговор, вроде бы ни о чем: о здоровье, о детях, о каждодневных
незначительных новостях.
На самом деле мы говорим о другом. Я жалуюсь на нестерпимую боль, Лариса
сочувствует, жалеет, утешает. Слов вроде бы не произнесено, но мне становится чуточку
легче.
И тут Лариса говорит:
- А ведь она была здесь. Твоя Лялька. Пришла после заутрени, нашла меня. Я ее сразу
даже не узнала. А ведь видела не так давно. Она всегда на день ангела причащается. За
месяц с небольшим она постарела на десять лет. Похудела, подурнела.
- Ляленька, ты не больная ли? - спрашиваю.
- Прихватило меня, тетя Лариса.
- Ты у врача была?
- Да что врачи? Врут все. Я за здоровьем следила всегда, каждые полгода анализы
сдавала, а она ухудшение пропустила и не признается. Твердит, что ничего страшного.
Хорошо, Миша другого врача нашел. Теперь после обследования лечить начнут.
- Дай Бог! Ляленька, хочешь, дядя Коля "во здравие" отслужит?
- Хочу. Спасибо вам. И еще знаешь, я с Акулькой помирилась.
- Слава Богу!
- Ой, а я-то как рада! Мы встретились, обнялись.
Она совсем не сердится. Уже звонила мне. У меня в последнее время сил нет бегать,
как раньше, я лежу и вспоминаю. Как мы с Акулькой жили. Я отца почти не знала, его
вечно дома не было. Мы все вдвоем. Везде.
У меня было самое счастливое детство, самая лучшая мама. А потом отец мне сказал...
Я убежала в Бронницы и два дня ревела в бабушкином доме. Потом решила домой ехать,
соскучилась по ней. Выхожу, а она на крылечке сидит. Тоже два дня просидела. Я сейчас
болею и думаю - это мне за грехи. Два греха на мне: мать и дети. Три аборта. Первый
сразу, как замуж вышла. Миша говорит: "Что же, мы еще не пожили, я на тебя не
налюбовался..." А потом уж сама. Бизнес, бизнес. Думала, потом, еще молодая. Да вот уж
пятый год не беременею. Не поверишь - радовалась. А мама...
Я приехала у нее денег просить, а она не дает. "Подожди, - говорит, - несколько
месяцев, я дачу продам". Я требую. Она уперлась. Я просто озверела.
Она мне никогда не отказывала. Ну я и сказала ей те гадкие слова. Не знаю, как я
могла. Она вся побелела и спокойно так говорит: "Уходи". И все. Ты ведь знаешь, чем я ее
попрекнула, как язык-то мой поганый повернулся, но где-то месяца через полтора
позвонил Яковлев, говорит, мать согласна дачу продать. Но я уже вроде перекрутилась. С
Мишей посоветовалась.
Он говорит: "Дорого яичко к светлому дню. А сейчас нам от нее ничего не нужно".
Потом вдруг приглашение на свадьбу. Кто? Что? Миша узнал. Какой-то уголовник, только
что из тюрьмы. Я хотела поехать на свадьбу. Миша не разрешил. Говорит: "Я съезжу,
посмотрю. Если бы ей твой совет был нужен, она бы его спросила".
Так и все. Привыкла. Жила. Вроде счастлива. А душу свербило: как моя Акулька?
Теперь все будет хорошо.
Девятый день
(продолжение)
- Алло?
- Марина, здравствуй. Я тебя не разбудила?
- Нет. Ты как?
- Спасибо, выжила. Твой муж дома?
- Дома. Позвать?
- Если можно.
- Нужно. Он там с Сашкой физику делает. Ты очень вовремя, пока у них до
смертоубийства не дошло.
- А почему бы тебе самой Саше не помочь? Ты ведь, помнится, МИФИ заканчивала.
- Так всегда и бывает. Но сегодня папочка устроил родительский день. Вернее, вечер.
Катьку он уже полностью воспитал. Она добровольно спать легла в семь часов. Сейчас
завершает воспитание Сашки. И образование заодно.
Судя по голосу, Марина была на пределе, а ее семейная жизнь под угрозой.
- Ну позови мне его.
- Гена! Тебя к телефону. Лена, я твоя должница. - И негромко, совсем другим тоном:
- Я хочу, чтоб ты знала. Нам с Генкой очень жалко Лялю. И еще. Ты можешь
рассчитывать на нас во всем.
- Я знаю. Спасибо.
Я успела проглотить комок в горле до того, как услышала мужской голос с остатками
гнева:
- Слушаю.
- Привет, Макаренко!
- Привет. Маринка совершенно распустила ребят. Не представляю, что из них вырастет.
- И не надо. Поживем - увидим. Но что-то подсказывает мне - все у них будет хорошо.
Да и как иначе? Оба - твоя копия.
Генка попался на лесть, как и всякий мужчина. Он перестал пыхтеть, успокоился и
повеселел.
- Ты чего звонишь ночью? Не спится?
- Еще и не ложилась.
- Ах да. Сегодня же English club. - Он хихикнул - По этому поводу и звоню.
- Забавно было?
- Как всегда.
- Значит, забавно. А что наш клиент? Кормилец был прав?
- Как всегда, - повторила я.
Генка обеспокоенно спросил:
- Лена! Ты в порядке?
- Да. Я звоню по делу.
- Так давай.
- Ты что-нибудь о продаже "Сибири" слышал?
- Краем уха. Лялька отказалась.
- А Миша продает...
- С чего ты взяла?
Я кратко пересказала подслушанный в клубе диалог. Яковлев молчал. Я терпеливо
ждала.
- Интересно... - раздумчиво протянул мой собеседник и повторил:
- Интересно.
- О чем ты?
- Вот что. Я с утра кое с кем переговорю, а потом к тебе приеду. Ну, скажем, часам к
двум. Заодно и пообедаю. Ты бы могла приготовить грибную лапшу?
Только не покупную, а домашнюю. И голубцы...
Разговор под пальмой не шел у меня из головы.
Сама не понимая зачем, разыскала сумку, в которую, уходя с поминок, переложила
ампулку. Ампулка оказалась на месте - в маленьком карманчике под "молнией".
Я долго рассматривала под настольной лампой стеклянный цилиндрик, разбирала
надпись на нем. Название лекарства мне ни о чем не говорило. Я переписала его на
бумажку. Ампулку положила в коробочку из-под сережек, которые ношу чаще всего, и
убрала в шкатулку с драгоценностями, радуясь тому, что господин Скоробогатов все еще
не вернулся из клуба и некому задавать мне вопросы.
Юра позвал меня на кухню пить чай. Я отказалась, но он все равно принес чашку
свежезаваренного чая с лимоном.
- Спасибо. Что-то я сегодня устала.
- Как Илья Муромец.
Я удивленно смотрела на Юру. Что-то я не помню, чтобы он рассуждал на
отвлеченные темы. Да еще с привлечением фольклора.
А Юра, продолжая меня удивлять, развил свою мысль:
- Он тридцать три года просидел на печи - и сразу на подвиг. И вы девять дней из дома
не выходили, а потом сразу на подвиг.
Повернулся и вышел из комнаты. Вот так.
Юра совершенно прав. Взрыв энергии, сменивший полный упадок сил, выглядит
болезненным. Похоже на истерику.
Чай горячий, сладкий, необычайно вкусный. Выпила я его с удовольствием, но
беспокойство не отпустило меня.
И снова в моих руках телефон.
- Вас слушают очень внимательно.
- Здравствуй, Андрюша.
- Тетя Лена, ты как? Мать сказала про Лялю. Я поверить не могу. Мы с ней пару
месяцев назад в театре встретились. Она нас с Иркой в буфет сводила.
Шампанское, мороженое, шоколад. Она была такая, как всегда: красивая, веселая. Так
жалко...
- Я знаю, Андрюша. Спасибо.
- Ты как? Мать говорила, заболела. Сейчас лучше?
- Лучше.
- Хочешь, мы с Танюшкой приедем?
- Хочу. В пятницу на дачу. Ладно?
- Ага. На все выходные.
- Мама не спит?
- Не знаю. Подожди, я посмотрю.
- Алло? - Хриплый со сна голос.
- Лидунь, прости. Я тебя разбудила?
- Не бухти. Я рада тебя слышать. Как доехала?
Костя бушевал?
- Не очень. Лидунь, что это за лекарство?
Я по слогам прочитала название. Лидуня переспросила. Я прочитала еще раз.
- Нет, Лен, я его не знаю. Даже никогда не слышала. Завтра спрошу у заведующей.
Кости все не было. Я переоделась ко сну, но не ложилась.
Смерть дочери вызвала во мне болезненное неприятие. Я не могла смириться с
произошедшим, не могла поверить, что молодая здоровая женщина буквально сгорела от
неожиданной болезни. А потом ее тело с какой-то неприличной поспешностью было
доставлено в крематорий, и там оно сгорело, оставив лишь горсточку пепла.
Сгорела, сгорела, моя дочка сгорела...
Очень хотелось позвонить Леве Бронштейну. Он вполне мог знать это лекарство. Я
помаялась, побродила по квартире, но решила отложить звонок на утро.
Костя пришел, когда я уже лежала в постели. Дохнув коньяком, поцеловал меня в
висок.
- Костя, Лялькин бизнес чего-то стоит?
- Немало.
- Все достанется Мише?
- Конечно.
- Когда он сможет продать "Сибирь"?
- А зачем ему продавать?
- Ну, если захочет...
- Сразу, как вступит в права наследства.
- Это быстро?
- По-разному. Думаю, в данном случае около месяца.
- А можно затормозить?
- Если нужно.
- Ты можешь?
- Понадобится - скажи.
- Считай, сказала. Пусть он вступает в свои права максимально долго.
- Лева, здравствуйте. Это Скоробогатова.
- Здравствуйте, Лена. Я вам звонил. Вы в курсе?
- Спасибо.
- Рад быть полезным. Как дела у вашей дочки?
- Она умерла.
- Печально. Примите мои соболезнования. Как это случилось?
- Сразу. В заключении врача - сердечная недостаточность.
- Правда? Странно... И вскрытие подтвердило?
- Его не делали.
- Почему?
- Не знаю. Так зять решил. Ее кремировали.
- Кремировали?
Господи! Что он все переспрашивает? Тупой, что ли?
- Лева, с этим уже все. Я просто не могу больше об этом говорить. И думать.
- Да, конечно. Простите.
- Лева, вам известно такое лекарство?
Я уже безо всякой бумажки, на память, выговорила трудное слово.
- Нет. По названию похоже на синтетический наркотик. Продиктуйте по латинским
буквам, я попытаюсь узнать. Только я, к сожалению, должен на неделю уехать из Москвы.
По приезде сразу займусь. Вам не к спеху?
Нет, мне не к спеху. Мне это вообще непонятно зачем нужно. Не могу объяснить, что
меня беспокоит в этом лекарстве.
Лялька так давно отдалилась от меня, что ее смерть никак не повлияла на внешнюю
сторону моей жизни.
Я сидела за компьютером, выезжала по делам, говорила по телефону.
Костя обосновался в моей спальне. На все попытки его выдворить только поднимал
короткую черную бровь.
Я жила обычной жизнью и вела себя как всегда.
Но иногда, оставшись одна, я вынимала ампулку и подолгу смотрела на нее.
Женщина моих лет что-то писала за столом, заваленным карточками больных, и не
сразу подняла голову. Ее лицо было спокойным и усталым. Светлые, небрежно
накрашенные глаза за стеклами очков смотрели равнодушно.
- Талончик, - потребовала она.
- Извините, но я хотела поговорить.
- У меня прием, больные ждут, мне некогда разговаривать.
- Я понимаю, но прошу вас. Это не долго, всего один вопрос. Я высидела очередь и все
равно не уйду.
- Давайте, только быстро, - неохотно покорилась женщина. Чувствовалось, что у нее
просто не осталось сил, чтобы еще и спорить. Она откинулась на спинку стула, но не
выпустила из рук авторучку.
- Вы помните Елену Сергеевну Троицкую?
Лицо врача изменилось. Раньше оно было просто недовольным, теперь излучало
неприкрытую неприязнь.
- Она больше не является моей пациенткой.
- Это я знаю. Но хочу знать почему.
- А вы, собственно, кто?
- Меня тоже зовут Елена Сергеевна. Я мать Троицкой.
- Вот оно что! Ваша дочь отказалась от моих услуг.
Женщина обиженно поджала губы. Она все еще переживала ту историю.
- Моя дочь как-то объяснила свой поступок?
-
...Закладка в соц.сетях
