Жанр: Любовные романы
Банкирша
...гудели, голова кружилась.
- Все в порядке, - похвастался господин Бергман и добавил:
- Но ничего этого не пришлось бы делать, если бы мы пришли в назначенное время.
Если прислушаться, в его голосе можно было бы различить обвинительные нотки. Но я
не рассердилась.
- Теперь, госпожа Елена, мы пойдем в сейфовый зал. Вы назовете цифры, и мы в
присутствии сотрудников банка произведем выемку.
Цифры? Какие цифры? Боже мой! О чем он говорит? Я ведь не знаю никаких цифр...
Наверное, господин Скоробогатов собирался мне их сообщить. Или нет?
Ой-ей-ей! Что со мной было! Как могла я уехать, не поговорив с Костей?
Именно в эту минуту ко мне пришло ясное понимание. Главным в моей поездке было
посещение банка! Я должна открыть сейф. А лечение - всего лишь прикрытие, легенда...
Так, ну и что я вообще творю? И натворила?
Что, если мои действия повлекут непредсказуемые роковые последствия? Что там в
сейфе? Бумаги?
Какие? Об этом, мне кажется, я догадываюсь. Но если так, что я должна с ними делать
после выемки?
Или не я... А кто? Бергман? Хорошо, если он. А если я? Или еще кто-то... Ну и задача...
Какая, к черту, задача?! Эти бумаги еще достать надо. Сейф.
Шифр. Цифры. Караул!
- Мне надо покурить, - придумала я.
- Мы не можем уйти, пока не придет служитель.
- Прекрасно. Вы сидите ждите, а я пойду покурю.
В голубеньких глазках господина Бергмана метнулось безумие.
- Этого нельзя делать! - закричал он шепотом.
- Ерунда. Мне надо покурить, мне надо в туалет.
Почему я должна все это терпеть? Мы же не под арестом.
Я толкнула дверь и вышла. Господин Бергман остался ждать служителя. Его состояние
можно было определить как близкое к прострации.
По лестнице в пять мраморных ступеней я поднялась к выходу из сейфового зала и
остановилась в нерешительности. В туалет мне было не надо, курить я тоже не хотела.
Но я сконцентрировалась, отыскала туалет, воспользовалась им, исключительно
тщательно вымыла руки.
Критически оглядев в зеркале над умывальниками свое ничего не выражающее лицо,
попудрила его. После чего причесалась. Испытывая к себе стойкое отвращение,
отвернулась от зеркала и отправилась на поиски места для курения. Отыскав нужное
место, я села на кожаный диванчик и, поставив на колени сумку, стала шарить в ней в
поисках сигарет.
Мои пальцы перебирали всякую мелочь внутри сумки и вдруг наткнулись на конверт,
полученный от господина Скоробогатова. "Вдруг" потому, что я про него совсем забыла...
Я раскрыла конверт и отыскала ответы на все вопросы. На том самом листке, где под
номером один значился телефон господина Бергмана, под номером два - Швейцарский
национальный банк, были еще номер три и номер четыре.
Теперь трудность вызывали только цифры шифра, которые я вроде как должна была
знать. Я их не знала.
Не знала потому, что не встретилась с господином Скоробогатовым перед отъездом.
Он бы мне их сообщил.
Или нет? Не знаю.
Он записал для меня инструкцию на листке. Весьма подробно. Я повертела листок в
руках, тщательно рассматривая со всех сторон вдоль и поперек. Никаких цифр.
Да, мое затмение рассудка дорого мне будет стоить. А может, и не мне одной.
Ну, все. Покурила. Надо возвращаться. Разве что еще раз сходить в туалет.
Может, пойти и попросить Бергмана перенести все на пятницу? И за это время
связаться с Костей...
Ой, мамочка! У меня все зубы заныли. Как я скажу господину Бергману? После
утреннего телефонного хамства... После всей этой беготни по банку... Ой! Ой! Как живот
болит... А Костя... Какой он мне после всего Костя? Господин Скоробогатов. Нет, нет,
нет. Только не это...
Как бы хорошо сейчас умереть! Сразу. Тихо и достойно.
Еще до разоблачения. Умереть и не видеть ни господина Бергмана, ни господина
Скоробогатова.
Ну почему я такая несчастная?
Я шла и шептала: "Цифры, цифры..." И вдруг подумалось: настоящий виновник
сегодняшнего кошмара - Академик. Это он втравил меня в историю, взял с меня клятву,
что я выполню его последнюю волю. Вот я и выполняю.
Это Академик подсунул мне Скоробогатова, а Скоробогатов, вместо того чтобы ехать
самому с цифрами, которые знает, послал меня...
Минуточку. Послал меня. В институт красоты.
Нет, в клинику омолаживания. Да нет... Черт, как это называется? Какое-то время
мозги прокручиваются вхолостую.
Ну а какая разница? Послал не в банк, а лечиться от старости. Якобы. Легенда такая.
Почему? Зачем?
Секрет от кого-то. Моя поездка ради выемки документов от кого-то тайна. Вон как.
Может, это опасно? Но тогда бы Костя меня ни за что не послал. Он бы сам поехал.
Тем более он цифры знает, а я нет. Если только... Если только что? Если только я цифры
знаю, а он нет.
А какие я цифры знаю? Ну, вообще-то разные.
Много. Номера телефонов, цены, адреса, даты...
Стоп. Академик в последние месяцы жизни все время спрашивал, помню ли я полную
дату нашего бракосочетания. Ясно вспомнилось. Напряженный голос, странное волнение
в усталых, обведенных темными кругами глазах.
- Леночка, запомни, если тебе будет нужна цифра - к полной дате нашего
бракосочетания прибавь полную текущую дату. Очень хорошо для шифра...
Господи, он меня тогда просто достал. Я диплом писала, а он - свое.
- Давай посчитаем, Леночка.
Каждый день. Я не спорила, играла с ним. Вот оно.
К Бергману я вернулась уверенная в себе и спокойная. Одновременно со мной появился
служитель и открыл сейф. Мы с господином Бергманом произвели все, что подлежало по
инструкции господина Скоробогатова (по завещанию Академика, как теперь знала я).
Я попрощалась с господином Бергманом, заклиная его в дальнейшем строго выполнять
все распоряжения господина Скоробогатова. Он рассыпался в заверениях, что так и будет,
и покинул меня с нескрываемым облегчением.
Господин Бергман захлопнул за мной дверцу машины, в последний раз махнул мне
рукой, и я поехала в клинику.
Не знаю, с чем связан мой следующий поступок, то ли с возвращением рассудка, то ли
с переходом безумия в другую стадию. Но, сидя в такси, я вдруг переменила решение
немедленно ехать в клинику и велела шоферу поворачивать к гостинице.
В номере было пусто. Я воспользовалась одиночеством, чтобы привести в порядок свои
мысли. Скинув туфли, я улеглась поверх покрывала на постель и погрузилась в раздумья
до того момента, пока вернувшаяся со спектакля Наталья не разбудила меня.
Я проснулась полная сил и с твердым намерением ничего не предпринимать до
пятницы.
Этого благого намерения хватило на среду. Я весь день провела в номере, читая
немецкий любовный роман и хохоча как сумасшедшая. Еду я заказывала в номер и,
поглощая ее, не переставала читать. За что чуть не поплатилась жизнью, когда приступ
смеха застал меня в момент пережевывания мяса с картофельным пюре.
Утром в четверг я снова осталась в одиночестве (Наталья-то в отличие от меня
приехала работать и в номере не сидела).
Я отодвинула шторы и полюбовалась видом из окна, потом приняла душ и
позавтракала.
Заняться было нечем, разве что опять завалиться на кровать с книжкой. Но в то утро
чужие страдания что-то не влекли. Я побродила по номеру и вдруг испытала острый
приступ клаустрофобии.
Сидеть в четырех стенах стало невозможно, и я нашла себе дело. Дела с перерывом на
обед хватило на весь день.
Я подъехала к началу прощального спектакля моих друзей. Оставалось всего несколько
минут, я волновалась, боясь опоздать. Наталья взяла с меня слово, что я обязательно буду.
Гастроли русского молодежного театра вызывали интерес. Спектакли шли с
аншлагами. В фойе толпилась изысканная публика.
Я остановилась перед большим зеркалом и с удовольствием осмотрела себя с ног до
головы. Нет, день прожит не зря.
В антракте я отправилась за кулисы, и все встречные-поперечные провожали меня
взглядами. В большинстве взглядов сквозило восхищение, в некоторых зависть. Нет, день
прожит не зря.
Наталья в грубом гриме и робе из мешковины сидела в своей гримерке, задрав на стул
ноги, и с отвращением смотрела на себя в зеркало.
Хотя, на мой взгляд, причины для отвращения у нее не было. Играла она прекрасно.
Впрочем, кто их, актеров, поймет?
В зеркале отразилось мое лицо, и глаза Натальи полезли на лоб.
- Олька? - неуверенно начала она, скинув ноги со стула и приподнимаясь. - Нет. Ой,
кто вы? - испугалась девушка.
Это было именно то, что я хотела. День прожит не зря.
Черный парик, синие линзы и темная тон-пудра изменили мое лицо. Кожаный
костюмчик и высокие каблуки сделали неузнаваемой фигуру.
То, что я получилась похожей на Ольгу, было чистой случайностью, но очень удачной,
и всем страшно понравилось. Артисты веселились словно дети. Они называли меня
Олечкой все время, пока мы пили в ресторане, отмечая окончание гастролей.
Было шумно, весело, душевно... Как бывает только в пьяной актерской компании. Мы
все отдыхали душой. Но ресторан закрылся. Тогда мы поехали в гостиницу, забрали вещи,
выписались и отправились в аэропорт. Там ресторан работал круглосуточно.
Мы продолжали кутить в ожидании нужного рейса.
Мои друзья должны были улететь поздней ночью, вернее даже, очень ранним утром.
Я очень устала за ночь и, проводив друзей, расположилась в одном из кресел в зале
ожидания и вытянула гудящие ноги. Они сразу привлекли внимание какого-то хорошо
одетого господина моих лет (имеется в виду мой возраст по паспорту).
Господин обратился ко мне по-немецки. Я ответила. Немец обрадовался и оживленно
залопотал, признав во мне соотечественницу.
Герр Гросс наговорил мне комплиментов, вручил свою визитку и с откровенно
огорченным выражением поспешил регистрироваться на франкфуртский рейс.
Я же, гордая своим берлинским произношением и отягощенная выпитым за ночь,
продолжала оставаться на месте и продолжала оставаться немкой. (Ну вроде как.) Причем
настолько вжилась в роль, что на обращенный ко мне по-русски вопрос машинально
отреагировала недоумением: "Вас?"
Мужчина повторил вопрос на приличном немецком языке явно московского разлива. Я
заинтересованно взглянула на него. Для моего интереса было несколько причин. Вопервых,
он был молод и хорош собой, во-вторых, он был русский, а в-третьих, он спросил:
- Не объявляли ли посадку московского рейса?
Этот мужчина пришел встречать самолет, на котором я прилетела бы из Москвы, не
случись со мной приступа помешательства. В приливе неожиданного раскаяния я
призналась себе, что причиной приступа была ревность, то есть я признала, что
помешалась от ревности. Это самопризнание очень расстроило меня, и я обиделась на
симпатичного мужчину.
Не подозревая о вызванных им чувствах, мужчина уселся в кресло, соседнее с моим, и
достал из кармана фотографию.
Я покосилась через плечо на снимок, и мой рот сам собой широко раскрылся. На
паршивеньком полароидном снимке вполне различимо было только лицо. Я, судя по
всему, не позировала, да и вообще о съемке не подозревала. Просто что-то кому-то
говорила, нахмурив брови и опустив уголки рта, недовольно и сурово.
В моей голове не появилось ни одной мысли. Я сидела рядом с человеком, который
зачем-то держал в руках мою фотографию, и даже не пыталась понять, что бы это могло
означать. Мне было тоскливо и страшно.
Мимо потянулся косячок пассажиров московского рейса. Такие привычные,
узнаваемые лица, отличающиеся от других европейцев - скучных и пресыщенных. В глазах
наших - жажда жизни и жадный интерес к окружающему. Мне захотелось присоединиться
к ним, будто я только что прилетела, как и планировал господин Скоробогатов.
Но приходилось сидеть и ждать. Я и ждала - неизвестно чего, но очень терпеливо.
Притаилась, словно кошка перед мышиной норкой, и ждала.
Дождалась. Через несколько минут после того, как стеклянные двери пропустили
последнего "москвича", откуда-то вывинтился коротко стриженный качок в очень
хорошем, но как будто великоватом ему костюме.
Я знаю, что может скрывать такой мешковатый пиджак. Юра неизменно сопровождает
меня в таком пиджаке. Но Юра его обычно не застегивает, а у крепыша пиджак застегнут.
Мое кресло расположено так, что с одной стороны кресло занято держателем фото, а с
другой стороны свободное. Крепыш поворачивает в мою сторону круглую голову. Я вижу
это сквозь щелочки под опущенными ресницами. Он явно собирается попросить меня
пересесть, но, убедившись, что я крепко сплю, остается стоять.
- Ну что? - спрашивает тот, что сидит.
- Стюардесса ее не помнит. Она говорит, что свободных мест в бизнес-классе не было.
Я мысленно хвалю Юру. Молодец. Пристроил билет, который я ему сунула уже в
аэропорту, улетая с театром.
- А у тебя что? Не видел? - теперь интересуется качок.
- Нет. Никого похожего.
Голос соседа звучит удрученно. Его собеседник тоже расстроен.
- Странно! Не могли же мы ее пропустить...
Парни говорят по-русски, быстрым шепотом, просто на всякий случай. Они уверены,
что спящая рядом немка если и слышит их, то не понимает.
- Что будем делать? - спрашивает стоящий. Мне ясно: он признает первенство
напарника.
- Поедем в гостиницу.
В эту минуту моя сумка, до сих пор лежавшая у меня на коленях, падает на ногу
стоящему. От неожиданности он громко, словно заказывая в кабаке, восклицает: "Блин!",
и я делаю вид, что просыпаюсь.
Секунду мои глаза, мои ярко-синие глаза, непонимающе смотрят на юношу. Потом я
понимаю, как он хорош, и со сладкой улыбкой интимно шепчу-выдыхаю немецкое
извинение. Мальчонку проняло. Он тоже улыбается и наклоняется за сумкой. Я тоже
наклоняюсь, и мы вперяем глаза за пазуху друг другу.
То, что увидел парень, ему, судя по участившемуся дыханию, понравилось.
То, что увидела я, мне не понравилось совсем. Хотя подтвердило мою догадку.
Сдвинувшийся с литого плеча пиджак оголил полоску толстой коричневой кожи.
Плечевая кобура.
Парни уже ушли, а я сидела, уяснив, что они вооружены и ищут меня.
К счастью, в туалете было пусто. Я без помех избавилась от парика и линз. Долго с
удовольствием умывалась теплой водой, тщательно смывая с лица темную пудру.
Маскарадный костюм был свернут и убран в полиэтиленовый пакет. На мне снова
красовался привычный наряд из пестрой длинной юбки и светло-оливковой кофточки, на
ногах удобные легкие туфли без каблуков.
Светло-каштановые короткие кудри, ореховые глаза в черных пушистых ресницах,
очень белая чистая кожа - мой обычный неяркий облик переполнил мое сердце
нежностью.
В сопровождении парнишки в картузике отеля, с моим чемоданом в руке, я
переступила через порог роскошного вестибюля. Прямо передо мной помещалась
полированная стойка портье. А прямо перед ней помещался... Я затаила дыхание. У
стойки спиной ко мне стоял тот самый мужчина из аэропорта.
Не желая мешать ему, я опустилась на ближайший диванчик. Парнишка поставил
рядом со мной чемодан, подкинул и поймал полученную от меня монетку и удалился. А я
склонилась над раскрытой сумочкой, близоруко приблизив к ней лицо.
Мои мозги лихорадочно крутились, решая, как поступить. Я не знала, что делать:
постараться остаться незамеченной? Или, наоборот, обнаружить свое присутствие? Мне
не были ясны цели противника. Убедиться в моем приезде? Проследить мои действия?
Убить меня?
Ну нет. Убивать - это уж слишком. С чего им меня убивать? Совершенно не с чего.
Может, это вообще Костины люди. Да. И он всего лишь хочет убедиться, что со мной все в
порядке. Ну конечно. И послал вооруженных громил с моей фотографией, сделанной
скрытой камерой. На которой меня и узнать-то трудно. И это при том, что в его
распоряжении десятки моих фотографий, сделанных профессионалами.
"Не дури! - приказала я себе. - Конечно, страшно и хочется себя успокоить, но считать
себя идиоткой не стоит". Пока я так себя отчитывала, вопрос "показываться - не
показываться" отпал сам собой.
Парень отошел от стойки, окинул взглядом вестибюль, задержал взгляд на мне (я
замерла), не узнал, о чем-то поразмышлял и вышел, решительно шагая.
Я метнулась к окну. Парень сел в темно-синюю машину на место пассажира, и машина
уехала.
Портье с предупредительной улыбкой взял у меня из рук документы. Прочитав
фамилию, он внимательно взглянул на меня. Его глаза оказались водянисто-голубыми и
невыразительными.
- Сожалею, мадам, но вас только что спрашивали.
- Кто? - изобразила я удивление.
- Он сказал, что ваш соотечественник и хочет с вами встретиться.
- Как его имя?
- Он назвался, но я не запомнил. Русские фамилии такие трудные.
Портье приподнял плечи и развел руки, изображая огорчение, которое, судя по его
виду, испытывать был просто не способен.
- Жаль, что он меня не дождался...
- Он сказал, что, возможно, зайдет позже.
- Очень хорошо. Любому, кто будет мной интересоваться, говорите, что я приехала, но
пока недоступна. Вечером начну отвечать на телефонные звонки. Пока же ни с кем не
соединяйте. Только с Москвой.
- Слушаюсь, мадам. - Он склонил голову. Чуть набок. Экий шельма. Значит, говоришь,
трудные у нас фамилии?
Я похрустела франками и дала похрустеть ему, но он не стал, сразу спрятал добычу в
карман.
К клинике я прибыла в кортеже, состоящем из двух машин. Впереди не спеша
двигалось такси с моей персоной в качестве седока, позади синяя машина эскорта, в
которой помещались мои приятели.
Для удобства я их поименовала. Один получил название Качок, другой - Милашка.
Встретили меня в клинике радостно и всемерно обласкали.
В светлом нарядном кабинете мужчина в шуршащем от крахмала коротком голубом
халате доброжелательно и подробно выспросил историю моей жизни.
Особенно его интересовали ужасы, трагедии и болезни. Он снова и снова дотошно
уточнял, когда и чем я болела.
Мужчина перебирал мои болезни, а я рассматривала его. У него был длинный нос (я бы
такой носить не стала) и мешки под глазами. Данное место что-то перестало мне внушать
доверие. Один из принципов моей жизни: не стригись у плохо причесанного
парикмахера, не лечи зубы у стоматолога с гнилыми зубами, не шей сапоги у босого
сапожника... И так далее...
Однако оказалось, что подозрительный с точки зрения красоты мужчина - терапевт.
Я, несколько успокоенная, перешла в другой кабинет, где успокоилась окончательно.
За собственно мою красоту отвечала женщина с идеально гладким розовым лицом и
холеными руками.
Дама усадила меня в специальное кресло наподобие зубоврачебного и направила на
мое лицо свет. Сама вспорхнула на высокий табурет и принялась придирчиво
разглядывать мое лицо и шею. При этом мадам Жаклин щебетала по-французски:
- У вас чудесная кожа! Очень эластичная! Можно подтянуть здесь и здесь, - она легко
прикоснулась к моему лицу кончиками пальцев, - и вы сбросите двадцать лет. Мадам
замужем?
- Да.
- У вас с мужем существует разница в возрасте?
- Да.
- Значительная?
- Хочется думать - нет.
- После операции вы будете выглядеть лет на двадцать - двадцать пять моложе своего
мужа. Представляете? Это будет так забавно.
- Я не хочу выглядеть на двадцать пять лет моложе своего мужа.
- Нет? - растерялась мадам Жаклин.
- Нет.
- А на сколько лет вы хотите выглядеть?
- Меня устроит тридцать пять - тридцать восемь лет.
- Но вы и теперь так выглядите.
- Не всегда. Если высплюсь. Ну и все остальные манипуляции. Хотелось бы стабильных
тридцати пяти.
И не только лицо, но и тело. И еще, нельзя ли обойтись без операции?
Мадам Жаклин задумчиво разглядывала меня.
- Пожалуй. Понадобится ряд консультаций с коллегами, но, думаю, в вашем случае это
возможно. Единственно...
- Что?
- Все эти методики требуют времени и средств.
- У меня есть и то и другое.
Я со всеми мыслимыми и немыслимыми удобствами расположилась в отведенном мне
помещении.
Лечили меня на совесть и очень интенсивно. Каким только экзекуциям я не
подвергалась! Уколы, массажи, растяжки, эпиляции, маски, чистки кожи, ванны,
кварцевые облучения... И все это снова и по несколько раз на дню. Меня истязали в
тренажерном зале, заковывали в панцирь из лечебной грязи, кормили по особой системе.
Я и спала по какой-то системе. Из меня изгоняли шлаки. И еще что-то изгоняли... С меня
сняли верхний слой кожи вместе с волосами, оставив кое-где на теле и на голове. Волосы
на голове тоже претерпели ряд манипуляций.
Не все творимое надо мной было приятным и безболезненным. Но несмотря на все
истязания, а может, благодаря им мое внешнее и внутреннее состояние улучшилось. Я не
сразу почувствовала это, зачумленная вереницей процедур. Но настал день, когда я
увидела в зеркале лицо той Лены Серебряковой, какой была лет пятнадцать назад, когда в
толпе девочек-старшеклассниц, наполнявших в то время наш дом, бегала в театры, на
выставки, на каток... Врачи "переложили" стараний и "вылечили" меня до тридцати лет.
Я еще с огромным удовольствием покрутилась перед зеркалом и, потряхивая
пушистыми и неожиданно сильно отросшими волосами, поскакала на очередную
процедуру.
Курс моего лечения заканчивался, все уколы и процедуры были отменены, и остались
кое-какие мелочи да прохождение контрольного дня, после которого могла быть оценена
эффективность лечения.
Я все больше скучала по дому, считала уже не дни, а часы. Представляла, как предстану
перед глазами господина Скоробогатова юной красавицей. От этих мыслей мое сердце
начинало учащенно биться, а рука тянулась к телефону. Так хотелось услышать милый
глуховатый голос. Но я не звонила, выдерживала характер. За все это время позвонила в
Москву только один раз. Опять никого не было дома. Я наговорила на автоответчик
очередное обещание позвонить, как только приеду. Интересно, где можно постоянно
пропадать?
Это было в первой половине дня. Я только что приняла фитомаску для лица и теперь
сидела в холле, выжидая положенные полчаса.
Иллюстрированный журнал, который я подобрала на столике, не заинтересовал меня.
Полуобнаженные красотки вызывали снисходительную усмешку. Куда им до Елены
Сергеевны!
Короче, я была преисполнена самодовольства и самолюбования. Очевидно, один из
побочных эффектов лечения.
Отложив журнал, я вытянула ноги и начала оглядывать холл. Кресло было удобным,
настроение и самочувствие - прекрасным, поэтому я оглядывала холл вполне
благожелательно.
В большое, прекрасно освещенное и обставленное квадратное помещение выходило
несколько дверей. Я полюбовалась зеленью и картинами на стенах и сосредоточилась на
женщине, которая кружила по холлу и тыкалась во все двери.
Ни одна из них ей не подошла. Женщина плюхнулась в соседнее с моим кресло и,
чертыхаясь вполголоса, начала рыться в большой кожаной сумке.
Я скосила глаза и повнимательнее к ней пригляделась. Лет тридцати, довольно
упитанная, натуральная блондинка с голубыми глазами и с веснушчатым розовым лицом.
- Вы что-то ищете? - спросила я по-русски.
- Вы моя соотечественница? - обрадовалась женщина. Она рывком повернулась ко мне
и теперь улыбалась мне в лицо. Зубы у нее были крупные, здоровые, несколько
желтоватые. Пальцы, сжимавшие ручки сумки, длинные, толстые, с крупными крашеными
ногтями и с несколькими неплохими перстнями.
Я приветливо ответила на ее улыбку и уточнила:
- Скорее всего бывшая.
В безупречном русском блондинки проскальзывали едва заметные звуки, выдававшие
ее прибалтийское происхождение.
- Разве вы не из России? - спросила она.
- Разве вы не из Латвии? - спросила я.
- Да. Правда. - Казалось, женщина растерялась.
- Вы ведь латышка?
- Конечно, - все еще растерянно согласилась женщина и словно вдруг нашлась,
обрадованно заявив:
- Но ведь мы все недавно были советскими.
Верно?
- Верно.
(Как и то, что мало кто из латышей любит об этом вспоминать. И уж совсем не в
привычках латышей признавать за границей русских за соотечественников. Забавная
бабенка.).
Мое настроение уже не было благодушным. Дама же, не снимая с лица улыбку,
предложила:
- Тогда, может быть, познакомимся? Я Лайма Кауниньше.
Я назвала себя, и мы церемонно коснулись пальцев друг друга. Пальцы Лаймы
оказались мягкими, холодными, влажными. Они заметно подрагивали, и ей пришлось
снова вцепиться в ручки сумки. Дама явно нервничала. Хотя старалась этого не
показывать.
Мне не хотелось начинать разговор. Я сидела, молчала и смотрела в розовое лицо
визави благожелательно и сонно. Лайма поерзала. Ее отлично сшитая юбка задралась,
оголяя тяжеловатые бедра, но она не обратила
на это внимания. Женщина глубоко вздохнула и заговорила с душераздирающей
искренностью. А ее пальцы терзали многострадальную сумку.
- Все так непросто, так непросто! Появились деньги. Решила заняться своим лицом.
Пора. Мне ведь уже двадцать пять. - "Да? Ну-ну..." - А здесь запись на годы вперед. В
другую клинику я не хочу. Эти люди мне отказали. У меня здесь, в Женеве, живет
знакомая. Я ее просила. Она нашла возможность устроить мне консультацию. И вот я
приехала. Хожу, хожу, а врача с такой фамилией никто не знает. Представляете?
Она говорила вроде бы взволнованно, но ее речь была связной и гладкой. Из нее почти
исчез акцент.
Почему? Она что, репетировала? Занятно.
- Представляете? - настойчиво повторила Лайма, отрывая меня от мыслей.
- Да, - кивнула я сочувственно и предположила, чтобы просто что-нибудь сказать:
- Может быть, вы перепутали фамилию врача или не правильно ее произносите?
Моя реплика оказалась удачной. Лайма буквально просияла.
- Вы думаете? Ну конечно, такое вполне возможно. Знакомая диктовала мне фамилию
по телефону, я могла не расслышать, - обрадованно протараторила она и умоляюще
сложила ладони у пышной груди. - Елена, золотко, не могли бы вы проводить меня к
телефону? Умоляю. - Она просительно улыбнулась и шутливо добавила:
- Помогите бывшей соотечественнице.
- Ну что ж... - Я встала.
Я оставила Лайму у телефона-автомата и успела сделать всего несколько шагов, когда
она, запыхавшись, догнала меня.
- У подруги никто не отвечает, - сокрушенно сказала приставала и посмотрела на меня
жалобно, как сиротка.
Можно было, конечно, ее отогнать и посмотреть, что будет дальше, но я не садистка, и
мучить людей мне не нравится. К тому же было ясно, что я Лайме нужна позарез (зачем?),
и было лень сопротивляться неизбежному.
В результате всех э
...Закладка в соц.сетях
