Жанр: Любовные романы
Банкирша
...ритихли, только переглядывались. Почти сразу раздался
визг по селектору:
- Клара!
Я, под откровенные усмешки и ободряющее подмигивание, прошла в кабинет.
Михаил Павлович стоял за своим столом, опершись на ладони, лежащие на газете. Он
весь трясся, челюсть ходила ходуном, глаза выпучились.
Я остановилась у дверей, стараясь выглядеть как всегда. Дверь тихонько проскрипела.
Это Ирка-секретарша пристроилась к щелочке подслушивать.
Михаил Павлович толчками выдыхал воздух и никак не мог начать говорить. Я почемуто
подумала, что у него совершенно плоские глаза, как бледно-голубые фарфоровые
блюдца. А он все пыхтел, его лицо наливалось кровью. Наконец он выдавил несколько
звуков, так хрипло, что я даже не поняла, что он сказал.
Я хлопнула ресницами. Он еще больше покраснел.
Хотя я не могла поверить, что такое возможно. Воздух с шипением вышел у него изо
рта. Я поняла.
- Кто? - Он тыкал пальцем в газету.
- Я не знаю.
- Ты видела?
- Да.
- Кто еще?
- Все.
Он вдруг съежился и сел. У него даже лицо опало.
- Кто принес?
- Не знаю. Когда я пришла, газета лежала на моем столе.
- И на всех других?
- Да.
- Ты принесла?
- Нет.
Мне было нечем убедить его, но он сразу поверил.
- Алла Николаевна?
- Она уехала к родне. В Брест.
- Это ничего не значит.
- У нее нет ключей.
- А у кого есть?
- У вас и у охраны.
- Еще?
- Больше ни у кого. У вас два комплекта.
- Могли украсть?
- Наверное.
Михаил Павлович побарабанил пальцами по столу.
Я все стояла у дверей. В эту минуту я поняла, что больше не останусь у него работать.
Мне стало страшно. Я вдруг сразу отчетливо поверила, что он может быть виноват. В том,
что случилось с Еленой Сергеевной. Я никогда раньше не видела такого испуганного
человека. И я испугалась сама.
Никто не работал. Никто даже не пытался работать. Люди переходили от стола к столу,
шептались, без конца выходили курить. Обсуждались два вопроса: откуда взялась газета и
что следует предпринять шефу?
Ни разу не прозвучало слово "клевета". И меня снова словно озарило. Я поняла, что все
испытывают после смерти Елены Сергеевны то же, что и я...
Работа перестала приносить удовольствие, общение - радость. От всего, что составляло
смысл нашего дела, осталась только зарплата. И еще. Все так же, как я, глухо ненавидели
Троицкого. Почти никто не думал, есть ли основания для сомнений у автора статьи, все
злорадствовали из-за беды Троицкого.
Михаил Павлович пробыл у себя около часа. Почти все время разговаривал по
телефону. Потом вызвал Ирку, велел ей собрать все газеты и принести ему.
Ирка подошла к начальнику отдела сбыта. Он вырезал заметку, сунул ее в карман. Ирка
пошла дальше.
Она всем показывала дыру в газете. Все смеялись. Многие тоже вырезали заметку.
Ирка свалила газеты на стул в углу кабинета шефа.
Через некоторое время Троицкий, ссутулясь и втянув голову в плечи, пронесся к
выходу и уехал.
Все собрались и пошли толпой обедать, оставив одну Ирку на телефонах. Она выла, но
ей пообещали, что после обеда отпустят домой.
Я вышла вместе со всеми и поехала к вам.
Танька примчалась без звонка. Юра впускал ее, когда явился господин Скоробогатов.
Он неодобрительно посмотрел на потную, с выпученными глазами Таньку, перевел на
меня тот же неодобрительный взгляд. Я поежилась.
Взгляд переместился на Юру. Юра тихо слинял.
Танька неудовольствия не заметила. По-родственному обхватила господина
Скоробогатова поперек туловища, потискала, обмусолила ему лицо, оставляя следы
оранжевой помады.
Господин Скоробогатов с неожиданным подъемом тоже включился в церемонию
приветствия и потискал Таньку, звонко чмокая ее румяное, влажное от пота лицо.
У меня засосало под ложечкой, а Танька, приняв Костины ласки как должное, скинула
босоножки и поплыла в гостиную. Костя, не сводя с меня настороженного взгляда,
легкими тычками направлял ее движение.
На пороге гостиной он на миг отвлекся. Этого мне хватило. Я наступила Таньке на
ногу, она вскинула глаза, я прикусила нижнюю губу, она кивнула. Костя вернул нам свое
внимание, мы смотрели в разные стороны.
- Чему обязаны? - вежливо осведомился господин Скоробогатов у гостьи, когда мы
расселись в гостиной со стаканами холодного пива. Мы все предпочитаем отечественное
пиво. Не потому, что импортное хуже, а потому, что нам нравится "Балтика".
Я пила "первое", Костя и Танька - "шестое".
- Чего это? - не поняла Танька.
- Чему обязаны визитом?
- Это ты спрашиваешь, чего я пришла? - дошло до Таньки. Она неожиданно обиделась:
- Меня-то Ленка позвала, а ты сам-то чего здесь?
- А где ж мне быть? - притворился непонимающим господин Скоробогатов.
- Как где? В "домушке", - прищурилась Танька.
Меня мало волновала их перебранка. Они умели остановиться и не довести разговор до
скандала. Я хотела знать, с чем пришла Танька, и хотела знать, что в столь ранний час
пригнало в конюшню кормильца. Но выяснять это надлежало с каждым индивидуально.
Парочка переместилась на кухню и начала греметь там, открывая холодильник и
зажигая плиту. Ясно, собираются пировать. Плохо, что на кухне. Значит, их застолье
затянется за полночь. Позже Костя приволочет гитару, и они будут петь. А мы с Юрой
слушать.
Потому что Юре питье не положено, а мне сроду не выпить столько, чтобы их
догнать.
Костя пролетел от двери к бару и обратно. Ясно, к холодильнику, водку охладить. Я
поплелась на кухню и достигла ее в тот момент, когда они открыли по очередной бутылке
пива и Костя спросил:
- Тань, а ты не из-за статьи прибежала?
- Из-за какой?
Ой Танька, ой торговка, голубенькие глазки, святая простота. Знаю, что врет, но верить
хочется. А господину Скоробогатову не хочется.
- А ты сегодняшнюю молодежку не читала?
- Нет. Я на рынок до почтальона ухожу и почту вечером забираю.
- Значит, этого не видела?
Костя откуда-то из-под себя извлек газету.
Танька уставилась в то место в газете, где был Костин палец, прочла, шевеля губами.
"Не переигрывай, дуреха! - мысленно взмолилась я. - Если он что-то заподозрит, он
меня запрет". :
Но Танька была в образе и неподражаема.
- Ты думаешь, это о Ляльке? - помолчав и поморгав глазами, спросила она, сраженная
наповал собственной догадливостью. Ее глаза медленно переходили с Костиного лица на
мое и наливались слезами. Сейчас Танька не играла. Она приехала, чтобы пролить эти
слезы. Присутствие Кости останавливало ее и заставляло крепиться.
Я села рядом с Танькой. Мы держались за руки и тихо плакали. Костя расстроился. Его
глаза беспомощно моргали, уголки губ жалостливо опустились. Он жалел нас, ужасно
любил. И не верил ни на грош.
- Значит, это не ты "одна из близких родственниц"? - спросил господин Скоробогатов.
Он мучился, не смел на нас взглянуть, но все-таки спросил. Вот характер! Я в очередной
раз возгордилась мужем.
- Нет, Костенька, это не я, - честно ответила Танька. - Я и журналистов-то никаких не
знаю.
- И не ты? - зачем-то спросил Костя меня. Он явно не рассчитывал на ответ. Я и не
ответила.
Мы выпили вкусной холодной водки не чокаясь и поели, молча, с неожиданным
аппетитом. И еще выпили. Все молчали и чувствовали себя неловко.
Костя мешал нам и знал это, но какое-то время вредничал. Потом встал:
- Ну ладно, девки, гуляйте одни. Я поеду, имение посмотрю.
Он не выглядел обиженным. Я точно знала: он не обижен. Мой муж - чуткий человек.
Он понимает, что сейчас нам с Танькой надо побыть вдвоем.
Мы проводили Костю до дверей. Танька обняла его и ушла. Я заглянула в синие
тревожные глаза:
- Приходи ночевать, ладно? Мне без тебя плохо.
Он кивнул и поцеловал меня. Я закрыла за ним дверь и вдруг вспомнила, что он не
вызвал машину. Я бросилась к окну, выходящему на подъезд.
Костя садился в свою машину. Значит, он заскочил домой ненадолго и не отпускал
Вадима. У него еще есть дела, он приходил просто посмотреть на меня.
Танька мыла посуду. Я взяла полотенце и, встав с ней рядом, начала вытирать.
Когда посуда была расставлена по местам, стол вытерт, а пол подметен, Танька вышла
и вернулась со своей сумкой. Она достала пачку сигарет и, показав глазами в сторону
коридора, спросила, имея в виду Юру:
- Заложит?
Я отрицательно качнула головой, закрыла дверь, мы сели у раскрытого окна и
закурили.
Мы обе были настолько зажаты, что алкоголь не произвел никакого действия.
- Я правда не видела газету утром. Я ее и вообще-то каждый день не читаю.
Выписываю по привычке. Чтоб бумага в доме была. Ну так вот. Ларек я открыла в девять.
Торговля шла ни шатко ни валко, но не прекращалась. Я на полчаса закрывалась поесть.
Потом еще поторговала. Потом около меня остановились две тетки, начали выбирать
мясную гастрономию.
Я таких не люблю. Все перелапают, обхают и если купят, то на копейку. Не
покупатели; а, как у нас один парень говорит, экскурсанты.
Я ждала, когда они наиграются, и мысленно кляла их на чем свет стоит, но пока
молчала, сдерживалась.
Вдруг тетки разлетелись в разные стороны, а передо мной Миша! Прям как чертик из
табакерки! Я его сначала не узнала. Он всегда такой чистенький, сладенький, как леденец
обсосанный. Прости, Господи!
Она перекрестилась правой рукой, левой держа сигарету.
- А тут прямо фурий злобный! Весь потный, распатланный, расхристанный. Машет у
меня перед лицом сложенной газетой. Изо рта шип и слюни.
"Ты что, сука старая, охренела?"
Я и впрямь "охренела". Со мной так еще никто не разговаривал. Я его за грудки
схватила, дернула на себя, втянула в ларек и толкнула себе за спину, вглубь, к ящикам с
консервами. Там что-то загремело. Тетки глаза вылупили и за Мишкой полезли. Но я
перед ними стекло опустила. Они носы сплющили, смотрят.
Я газету подняла, прочла и все поняла. Миша сидит на ящике, трясется, в глазах слезы
и страх смертный. Мне так гадко, так мерзко стало.
"Уходи, Миша. Я в газету не писала. И говорить с тобой не хочу. Уходи. Я охрану
позову".
Ее звали Роза, в честь Розы Люксембург. Хотя теперь, когда ей исполнилось пятьдесят
лет, чаще ее называли Роза Дмитриевна. Или по прозвищу - Королева бензоколонок.
Именно так, во множественном числе. Потому как владела эта дама огромным числом
бензоколонок в Москве. И не только. А начинала свой жизненный путь она в светлом
социалистическом прошлом в качестве оператора бензоколонки. Которую успешно
приватизировала. Ну и пошло-поехало.
Сейчас Роза Дмитриевна сидит в плюшевом кресле в офисе фонда и пьет кофе с
коньяком. Она принесла чек на очередной взнос, передала его бухгалтеру и зашла
навестить меня. А я решила, что она заслужила рюмочку.
Мне симпатична эта приземистая толстушка с разлохмаченной "химией" на крупной
голове и выщипанными в ниточку бровями над веселыми маленькими глазками. У нее
широкий улыбающийся рот и громкий голос.
Роза Дмитриевна одной из первых поддержала идею фонда и регулярно переводит нам
деньги. Два ее сына заняты в материнском бизнесе. Про мужа известно только, что он
есть.
Сейчас моя гостья неожиданно заговорила именно о муже. Вертя в толстых коротких
пальцах, унизанных массивными перстнями, чайную ложечку, она сокрушалась:
- Вы слышали? Где-то с месяц назад умерла женщина, владевшая сетью надомниц. Они
вязали, вышивали, плели кружева и еще что-то. Короче, народные промыслы. Всю
продукцию реализовывали через лотки на нескольких рынках и ателье-салон. Не золотое
дно, но бизнес достойный. Она умерла в одночасье, и сразу пошел слух, что муж дело
продает. А на днях в газете намек, мол, похоже, не сама она умерла... Понимаете?
Кому ее смерть выгодна? Наследникам. А наследник всего - муж.
Роза Дмитриевна покачала головой в тяжком раздумье и налила себе коньяку.
- Я ведь тоже замужем. И ему мои дела не по нутру. Вышел на пенсию, продал
квартиру, которая от матери досталась, купил дом в деревне. Живет один, ко мне не едет.
Вот я и думаю: помру, все прахом пустит.
А отписывать ребятам не могу, не по-нашему это, не по-православному, раз муж есть...
Роза Дмитриевна действительно была огорчена, почему и откровенничала со мной.
Кроме того, мы были знакомы меньше двух лет, она знала меня в качестве жены
Скоробогатова, и только. О моей связи с героиней ее рассказа она и не подозревала.
Выпив очередную рюмку. Роза Дмитриевна закурила длинную черную сигарету и,
вдруг хмыкнув, завершила повествование:
- Сегодня встретила я этого мужа. Троицкий его фамилия. Мы знакомы, не так чтобы
очень близко, но там-сям встречались. Ну другой человек. Словно его через стиральную
машину пропустили: весь мятый и полинявший. Встретились мы в банке. Стояли у
соседних окошек. Я на него невольно пару раз глянула. Он, видно, мой взгляд перехватил.
Догнал у дверей, загородил дорогу, от злости весь дрожит.
"Что вы, госпожа Самойлова, на меня таращитесь?
Думаете, я жену убил?"
Не знаю, что на меня нашло. Посмотрела я ему прямо в глаза и спрашиваю:
"А ты убил?"
Он вздрогнул, глаза в сторону метнулись, он задом дверь толкнул и выскочил.
Я плюхнулась на ближайший стул. Сижу, а между лопаток струйка пота течет, течет...
Роза Дмитриевна залпом выпила новую порцию коньяка. Было заметно, что ее
отпустило. Дама развеселилась. Увидев входящего Юру, нагнулась ко мне и заговорщицки
зашептала:
- Какой у тебя мальчишечка славный. Уступишь мне, а?
Я покачала головой. Захмелевшая бизнес-вумен огорченно похлопала коротенькими,
густо накрашенными ресничками и предложила:
- Не хочешь отдавать, давай меняться. У меня знаешь какой красавчик? Хочешь,
позову?
Я не сразу решила, стоит ли мне звонить репортерше. Позвонила, не будучи уверена,
что поступаю правильно.
Она показалась мне озабоченной, когда, выслушав мою неловкую благодарность,
негромко заметила:
- Елена Сергеевна, боюсь, что вы можете пожалеть о моем вмешательстве.
- Что случилось?
- Пока ничего. Но шеф-редактор рубрики нехорошо обрадовался теме. А он у нас, как
бы это попонятней сказать.., борзый очень.
Прошло несколько дней, и стало ясно, что она имела в виду.
Статья называлась "Кошелек или жизнь". В ней описывалось несколько неясных
случаев смерти богатых москвичей. В частности, скоропостижная кончина владелицы
"Сибири". Была приведена беседа с соседкой по подъезду, не устававшей удивляться
обстоятельствам смерти и похорон предпринимательницы.
Дом малютки ремонтировали югославы. Молчаливые черноволосые мужчины
прилежно и настойчиво, словно муравьи, копошились в комнатах, сновали по коридорам.
Детей на время ремонта не выселяли, просто переводили из комнаты в комнату.
Сначала мебель перетаскивал персонал, состоящий на сто процентов из женщин, потом
строители стали это делать сами.
Я ходила по дому с прорабом, проверяя качество и объем выполненных работ. Ремонт
оплачивал фонд.
Закончив дела, я зашла в бухгалтерию.
Марина вместе с пожилой женщиной склонились над заваленным бумагами столом.
"Им нужен компьютер", - подумала я и сделала очередную пометку в записной книжке.
- Я закончила, можно ехать. - Я стояла на пороге и не хотела проходить в крошечную,
душную комнату.
Марина подняла золотоволосую голову:
- Мне надо еще полчасика. Подожди в саду.
Я кивнула и вышла в сад. До него у нас еще не дошли руки. Он довольно большой,
заросший и неопрятный. Листва уже побурела от пыли. Скамейка, старая, давно не
крашенная, но крепкая, стоит под тополем в самой гуще кустов.
Я пробираюсь к ней и сажусь, сбросив босоножки.
Земля на вытоптанном кусочке травы перед скамейкой теплая, и босые ступни
наслаждаются прикосновением к ней.
Одиночество. Это именно то, в чем я нуждаюсь. Я позволила своему лицу
расслабиться, скинув ставшую привычной маску спокойствия. Какое облегчение... Уголки
рта опускаются, голова повисает, плечи ссутуливаются.
Голоса. Меня ищут. Я надеваю босоножки, провожу платком по лицу, руками взбиваю
прическу.
Марина тревожно заглядывает мне в лицо и, успокоенная, улыбается. Со мной все в
порядке. Спокойное приветливое лицо, прямая спина, гордо откинутая голова, уверенные
движения.
Из машины я позвонила Милке на работу.
- Эмилия Владиславовна приболела, - пробасила трубка, и я набрала домашний номер.
- Алло? - хрипло вопросили после пятого гудка.
- Мил, ты чего, простыла?
- Ага, ангина.
- Навестить-то тебя можно?
- Навести. Я не заразная.
- Ладно. Сейчас приеду.
- Выпить захвати. И поесть. А то Танька мне одно молоко и бананы покупает.
Вычитала где-то, что при ангине полезна банановая диета. На мне проверяет, дура. А у
меня за три дня уже хвост прорезался.
Юра и Марина стараются не смеяться громко, уважая мои чувства к Милке.
Обобрав универсам и овощной рынок поблизости, добираемся до родной
девятиэтажки.
Юра провожает меня до Милкиной квартиры. Хотя какой от него толк, если обе руки
заняты пакетами. С другой стороны, пакеты кому-то носить надо.
Милка в длинном и, конечно же, красном халате открывает дверь. Юра опускает
пакеты на пол в прихожей.
- Отвезешь Марину и займи себя чем-нибудь пару часов. Поешь, что ли, где-нибудь...
Мой телохранитель кивает, выходит и остается у двери. Милка, покачивая головой и
похмыкивая, запирает все замки и засовы. Юра с той стороны толкает дверь плечом.
Дверь сотрясается, но выдерживает.
Милка показывает мне большой палец. Мы тащим пакеты на кухню.
- Ты прости Юру, - говорю я. - Он действует по инструкции. У кормильца - паранойя.
- Да нет, - серьезно возражает Милка, - твой Скоробогатов прав. Береженого Бог
бережет.
- А ничего, что ты ходишь? Температура-то у тебя какая?
- А... - беспечно машет рукой моя подруга. - Сейчас подносик создадим да пойдем в
комнату. Я лягу, и ты рядом. Жрать хочется, моченьки нет. Танька-стерва голодом морит.
Я хотела Лидуню позвать, да она на даче. Правда, Лешка набивался.
Она хохочет. Я тоже смеюсь.
Без малого тридцать лет назад Лешка был Милкиным мужем. Чуть больше полугода
длился их брак.
Жизнь у них не задалась с первого дня. Лешка - удалой лейтенант из "уголовки" - был
горяч, ревнив и не слишком образован. Интеллигентная, свободолюбивая умница Милка
не долго терпела его эскапады и отправила "Отелло" восвояси.
На этом их история кончилась. А через пять лет началась другая.
Лидуня окончила медицинское училище и работала в поликлинике медсестрой. И вот
однажды к ней в процедурный кабинет пришел парень. Они долго приглядывались друг к
другу, но все-таки вспомнили о своем знакомстве.
Выяснилось, что Лешка ушел из милиции и, вспомнив, чему учился в техникуме,
устроился прорабом на стройку.
За все пять лет после развода Милка с Лешкой ни разу не виделись и вообще не
интересовались жизнью друг друга. И все равно, когда Лешка начал ухаживать за
Лидуней, та страшно переживала, не знала, как сказать Милке, и для решительного
разговора с ней брала с собой Таньку.
Все это давно быльем поросло. Лидуня вырастила из Лешки хорошего мужа. Но всякий
раз на общих праздниках подвыпившая Милка начинает на глазах у всех клеиться к
Лешке.
Лидуня делает вид, что ей это безразлично. Лешка крутится, как уж на сковородке, и
смущается. Танька злится, а Милка радуется. Каюсь, я тоже веселюсь.
Милка устроилась в подушках, хлопнула рюмашечку водочки и впилась длинными
желтоватыми зубами в изрядный кусок копченой курицы. Я очистила яблоко, потом
грушу, разрезала на кусочки, придвинула к Милке.
Она благосклонно взглянула на меня и стала заедать курицу ломтиками фруктов. Она
так любит. Я принялась чистить апельсин.
Милка запила съеденное томатным соком и откинулась на подушки, вытирая пальцы
вафельным полотенцем. Она не наелась, просто сделала передышку. Ей хотелось
поговорить.
- Что ты затеяла? - спросила подруга прокурорским тоном.
- Ты о чем это? - Я притворилась непонимающей, в лучших традициях ее постоянных
клиентов.
- Не дури! - прикрикнула Милка. - Газетка - твоих рук дело?
Я кивнула, отпила пива и зажевала бутербродом с ветчиной.
- Ешь с огурцом, - велела Милка.
Я послушно откусила от огурца. По-Милкиному, ветчину надо есть с огурцом, паштет -
с помидором.
Ну и так далее, всего не упомнишь.
- Зачем ты его дразнишь?
- Ты сама сказала, что если он испугается, то может наделать ошибок и выдать себя.
- А он испугался?
- Очень.
- Плохо.
- Почему?
- Слишком напуганный человек становится опасным.
- Или нет.
- Или нет. Ты веришь, что он виновен в смерти Ляльки?
- А ты?
- Пожалуй.
Она помолчала, потом сделала то, что было ей совершенно несвойственно. Обняла
меня и положила голову мне на плечо.
- Я боюсь за тебя, Ленка. Держись от него подальше.
"Ну уж дудки", - подумала я и кивнула Милке, поглаживая ладонью ее длинную худую
спину.
- Привет!
- Привет! Ты откуда звонишь? Из Берлина?
- Из дома.
- Тогда чего ночью? Часовые пояса перепутал?
- Да нет, я тебе с самого утра звоню. Как контору навестил.
- А что случилось?
- "Сибирь" покупает исключительно крутой пацан. Мой человек больше не может
тянуть процедуру вступления в наследство...
- Что мне делать? Я не успеваю. Еще хотя бы пару недель...
- Исключено. Дней пять - семь от силы.
- Спасибо.
- Не за что. Не знаю, что уж ты там задумала, но все равно - удачи тебе! Целую.
- Я тебя тоже. Марине привет.
- Господи! Как же я устала! - сказала Клара и вздохнула мне прямо в ухо. Я немного
отстранилась от телефона. - Он совсем обезумел. Готовит фирму ч( продаже. На нас
рычит как зверь. Никому не доверяет.
Ирку выгнал из приемной. На коммутатор посадил Сюткину. Она всегда ему
наушничала. Я теперь не смогу вам звонить с работы. Вы позволите в случае
необходимости звонить вечером?
- Конечно, Клара, звоните всякий раз, когда захочется, даже если не будет повода.
Утром господин Скоробогатов брюзгливо сообщил мне, что недельный аналитический
отчет не содержал ни анализа информации, ни самой информации.
Это было не правдой. Отчет, подготовленный нашей аналитической группой, был
неплох. Я его прочла.
Костино недовольство мне понятно. Я в работе над отчетом не участвовала. А должна
была. Господин Скоробогатов не переносит, когда манкируют должностными
обязанностями.
Поскольку приходилось признать правоту кормильца, я покаянно потерлась носом о
его шею, выпрашивая прощение.
Господин Скоробогатов ласку принял, но до конца меня не простил. Отбыл на работу
суровый и насупленный.
Переполненная раскаянием и чувством вины перед персоналом офиса, я закопалась в
куче газет и журналов на разных языках, отмечая что-то для себя, а что-то занося в
компьютер для последующих отчетов.
Работа была привычная и, пожалуй, любимая. Но в это утро она меня не захватывала.
Мысль то и дело соскакивала с того, чем мне надлежало заниматься.
Но вот стрелки на старинных напольных часах расположились в нужной мне позиции.
Я бросила компьютер и набрала телефонный номер.
- Клара, это Елена Сергеевна, как дела?
- - Все по-прежнему, - сдержанно ответила Клара, не скрывая удивления, вызванного
моим звонком.
- Что с продажей? - приставала я.
- Пока ничего. Какие-то сложности с наследованием. Прошел слух о наличии
завещания.
- Откуда слух?
- Неизвестно, вроде от нотариуса. Но никакого завещания не обнаружено.
Кларин голос звучал все более сухо, но я никак не могла отвязаться.
- А где искали?
- О Господи! Ну откуда же я знаю? Наверное, везде.
- А ее сейф в нашем банке?
- А разве был сейф? - заинтересовалась Клара и, судя по характерному щелчку в трубке,
кто-то еще.
- Да, конечно.
- Елена Сергеевна, я сейчас очень занята.
Клара довольно ясно давала понять, что разговор неуместен. Я соизволила наконец
догадаться.
- Хорошо, Клара, извини. Я позвоню позже.
Я посидела, полюбовалась телефоном, размышляя, позвонить Яковлеву или нет. Идея
распустить слухи о завещании принадлежала ему. Он сам и мы все рассказали о якобы
существующем завещании всем, кому могли.
"Сибири" слух достиг в течение недели. Хорошо.
Решив не отвлекать от работы ни Яковлева, ни себя, я с чувством глубокого сожаления
рассталась с телефоном.
После некоторого раздумья я сходила на кухню попить водички из-под крана и снова
сделала попытку начать работать.
Журналы и газеты все так же громоздились на столе, экран дисплея приветливо и
приглашающе светился.
Повозившись на стуле, я нашла положение, показавшееся наиболее удобным, и,
придвинув к себе один из журналов наугад, приступила к чтению.
Время шло. Я трудолюбиво таращила глаза, стараясь уловить смысл прочитанного.
Смысл с завидным упорством ускользал.
Я приходила в отчаяние, потом в бешенство, снова в отчаяние... Через какое-то время
заставляла себя успокоиться и предпринимала очередную попытку начать работать.
Зажав ладонями уши, я с тупым упорством в третий раз прочла короткую английскую
фразу и наконец поняла ее смысл. Почти одновременно поняла, что фраза написана пофранцузски.
Волна бешенства накрыла меня. Я размахнулась и что было сил метнула журнал в
сторону двери.
Именно в этот момент дверь открылась. Журнал летел прямехонько в лоб Юры. Я,
оцепенев, наблюдала полет, не в силах ни крикнуть, ни зажмуриться.
Юра ловко поймал трепещущий листочками журнал и спокойно сунул под мышку.
- Елена Сергеевна, там пришли.
Я продолжала злобиться, поэтому спросила строго:
- Кто пришел?
Юра ответил подчеркнуто безразлично:
- Михаил Павлович Троицкий.
Мои злобно выпученные глаза выпучились еще больше. Просто вылезли из орбит. На
лице Юры появилось озабоченное выражение. Он оставил свое место у двери и, сделав
несколько шагов, остановился около меня, по-прежнему с журналом под мышкой.
- Ну что ж, зови! - решительно приказала я.
Юра помедлил, задумчиво разглядывая мое лицо, и направился к двери. Я остановила
его:
- Положи журнал.
Юра вернулся к столу, аккуратно положил журнал передо мной и не спеша вышел.
Я провела ладонями по лицу, двумя руками взбила волосы. Волнения не было. Я была
готова к встрече. И знала, что и как буду говорить и делать.
Я стала спиной к окну, прямо напротив двери, и смотрела, как Миша входит в комнату.
У меня не было никакого желания скрывать свои чувства. Я смотрела на него исподлобья,
с выражением недоброжелательного ожидан
...Закладка в соц.сетях
