Жанр: Любовные романы
Украденная невинность
... в СентДжеймсском
соборе. Простая церемония завершилась быстрым, чисто официальным
поцелуем. Граф держался с присущей
ему безукоризненной вежливостью, был внимателен, но и только. Ситон показался
Джессике еще более отстраненным, чем
обычно. Что до нее самой, то ее словно оглушили.
Как только венчание состоялось, молодые снова пустились в путь. Всю дорогу до
Белмора граф едва удостаивал жену
словом. Не то чтобы Мэттью дулся или откровенно сердился, он просто погрузился в
какой-то свой мир и как будто
размышлял о случившемся, анализировал его. Взгляд графа почти не отрывался от
окна, и он не касался Джессики даже
пальцем, если к тому не вынуждали обстоятельства.
Одним словом, все шло не самым лучшим образом.
Джессика предположила, что Мэттью все еще не в состоянии осмыслить гигантскую
перемену, случившуюся с его
жизнью, и чувствует жестокие угрызения совести по поводу учиненного скандала.
Возможно, он также спрашивал себя,
правду ли рассказала она насчет ночи на постоялом дворе. Мысль об обмане
тревожила Джессику, но не так сильно, как
воспоминание о скандале. Целых четыреста лет на имени Бел-моров не было даже
намека на пятно, и вот именно Мэттью,
величайший радетель фамильной чести, походя замарал это имя. Джессика убеждала
себя, что муж винит во всем только ее,
что в его глазах она одна ответственна за его недопустимое поведение. Если не
это, то почему он остается холодно-вежлив и
отстранен с того самого утра, когда они покинули постоялый двор?..
Джессика прекратила метаться по роскошной спальне и встала у окна. Что же
делать? Если Мэттью решил начать
семейную жизнь с показной холодности, то как же им жить дальше?
Ей очень недоставало папы Реджи, который все еще не вернулся из Лондона. Как
пригодилась бы сейчас его поддержка!
Уж он бы подсказал, что делать. Однако на письменную просьбу сына вернуться в
Белмор маркиз ответил решительным
отказом: он считал, что молодым нужно время, чтобы "притереться" друг к другу.
Джессика предположила, что на самом
деле Реджинальд Ситон заглаживает последствия скандала. Нужно было как-то
успокоить пострадавшую сторону, особенно
герцога, и тем самым разогнать тучи, собравшиеся над головой сына.
А что же Мэттью? Вместо того чтобы сделать ее женой в полном смысле этого
слова, он уехал из дома почти сразу же,
как переступил порог. С этого момента Джессика не находила себе места, то
принимаясь ходить, то бросаясь к окну и
вглядываясь в дорогу, исчезающую между отлогими холмами. По мере того как шло
время, внутри нарастала свинцовая
тяжесть.
Конечно, Мэттью не мог не вернуться на ночь... или мог? Часы тикали все
громче, все назойливее, и она все меньше
верила в его возвращение. Сама того не замечая, Джессика комкала в потной ладони
брюссельское кружево отделки
вечернего платья, которое надела, чтобы произвести впечатление на мужа.
Хоть бы кто-нибудь из самых близких людей был рядом! Но и Виола оставалась в
Лондоне.
Хоть бы Мэттью никуда не уезжал!
Особенно к леди Каролине Уинстон.
Каролина сидела на козетке, обтянутой темно-зеленой парчой, в гостиной
Уинстон-Хауса. Она была предельно напряжена
и прилагала огромные усилия, чтобы прямо смотреть в каменно-неподвижное, мрачное
лицо графа Стрикланда. В поместье
она вернулась раньше обитателей Белмор-Холла, вместе с родителями покинув Лондон
сразу после унизительной сцены в
Сент-Джсймсском соборе. И все же семейство Уинстон до сих пор не могло осмыслить
того, что учинил человек,
считавшийся почти женихом их дочери.
Отец Каролины стоял сейчас у нее за спиной, и она знала, что руки его
стиснуты, а губы сжаты в бесцветную линию -
признак ярости, не часто ему свойственной.
- Я ценю вашу снисходительность, лорд Лэнсдоун, - говорил граф Стрикланд
(только так и могла Каролина в этот
момент называть его, даже мысленно), - и бесконечно благодарен за то, что вы
позволили мне переговорить с леди
Каролиной. Я могу понять, как нелегко далось... все это вашей дочери, не говоря
уже о вас и остальных членах вашей семьи.
Тому, что я совершил, нет оправданий. Хочу лишь заверить, что я буду всю жизнь
сожалеть о неловкости, которую навлек на
вас своим недостойным поведением.
Утром этого дня граф прислал лакея с письмом, в котором покорнейше просил
лорда Лэнсдоуна о встрече. Он выражал
глубочайшее сожаление по поводу того, что случилось в Лондоне, и надежду, что
ему будет позволено объясниться с
Каролиной, пусть даже в присутствии отца. Нужно ли говорить, что ему было
отказано? После того как лакей отбыл, семья
Уинстон обсудила письмо графа. После многочисленных и многословных проклятий в
адрес виновника скандала отец
Каролины все же дал неохотное согласие на встречу.
И вот он здесь, граф Стрикланд... Мэттью в синем суконном мундире с
позолоченными эполетами, в узких белых брюках,
как всегда, импозантный. Л когда в сторону Каролины глянули синие глаза
удивительного оттенка, сейчас особенно темные,
она внутренне затрепетала.
- Леди Каролина! Я здесь затем, чтобы лично принести вам самые искренние
извинения по поводу случившегося. Нет
слов, чтобы высказать, как мне жаль. Вам ли не знать, что я меньше всего желал
доставить вам подобное огорчение.
Поверьте, я и сам до сих пор не понимаю, как такое могло произойти... очень
может быть, что никогда и не пойму.
Она слушала потупившись, но при этих словах подняла голову. Сердце стучало
так, что его удары, казалось, сотрясали
грудную клетку. На языке ощущалась горечь, и тот же неприятный вкус - вкус
желчи, вкус разочарования - застоялся в
горле, заставляя сглатывать. Каролина строила планы выйти замуж за Мэттью с тех
самых пор, как себя помнила. Он был
богат, знатен и достаточно красив, чтобы его супруге завидовала каждая светская
дама. При одной мысли об этом гнев
начинал клокотать в груди, и приходилось заново подавлять его.
- Почему же вам так трудно понять причины вашего поступка, милорд? Разве не
ясно, что вы влюблены в эту женщину?
Долгое время Мэттью не отвечал, просто стоял очень прямо и смотрел перед
собой.
- Не стану отрицать, она много для меня значит, - наконец признал он, и это
заставило Каролину выпрямиться и
напрячься еще сильнее. - В какой-то момент я даже подумывал о браке с ней, но ни
в косм случае не в ущерб вам, миледи.
Я собирался переговорить и предложить ответить отказом на официальное
предложение. Мне представлялось невозможным
оскорбить давнего и преданного друга, каким всегда были для меня вы. Я не мог и
помыслить опорочить вас публичным
скандалом.
- Я ценю благородный порыв, заставивший вас искать личного объяснения, -
проговорила Каролина с внешним
спокойствием, хотя душа ее обливалась злыми слезами. - Все мы люди, а человек
несовершенен. Никто до конца не знает
себя, не знает своих слабостей и пороков, пока поступки не обнаружат их. - Она
сумела мягко улыбнуться, хотя охотнее
закричала бы и затопала ногами. - Я нахожу, что в вас, милорд, даже меньше
недостатков, чем в большинстве
представителей сильного пола. Вы почти образец добродетели.
- Каролина!
Она остановила поток возражений коротким жестом изящной руки, затянутой в
белую перчатку.
- Однако вы теперь женаты, и мне остается только принять это. Разумеется, со
временем я привыкну к вашему новому
положению, но в данный момент никак не могу пожелать вам счастья в семейной
жизни, поскольку это будет откровенным
лицемерием. Однажды настанет день, и я смогу сказать это со всей искренностью.
Увы, пока я способна лишь молиться,
чтобы Бог и герцог Милтон простили вас.
С этими словами она повернулась, чтобы уйти. Мэттью удержал ее за руку.
- А вы? Вы, Каролина? Простите ли вы меня когда-нибудь? Простить его? Как у
него повернулся язык даже спрашивать
об этом! Он сделал из нее посмешище, расстроил вес се планы на будущее! Из всего
обилия соискателей она предпочла его,
ждала предложения терпеливо и честно, не позволяя другим даже приблизиться!
Простить его?
- Я постараюсь, милорд, - сказала Каролина ровно, хотя бесстрастное выражение
в любую секунду могло слететь с
лица, как маска.
На этот раз Мэттью позволил ей уйти, оставшись в гостиной с лордом Лэнсдоуном
для дальнейшего выяснения
отношений. Каролина поднялась в свою комнату и заперлась. Именно здесь она
пропела несколько дней после приезда из
Лондона, изнемогая от бессильной ярости. Частично объектом этой ярости был граф,
унизивший ее перед лицом лондонского
света, а заодно выставивший в дураках и себя, и беднягу Милтона. Он оставил
след, смыть который были не в силах никакие
извинения. Но главная доля вины лежала не на нем. Джессика Фокс довела его до
безрассудства, которому не было
оправдания.
Джессика Фокс! Это вероломное скопище пороков, бессовестная и беспринципная
интриганка, которая задалась целью
сбить достойного человека с пути истинного! Ее нисколько не волновало, что тем
самым она навлекает позор на имя
Белморов.
Так кто же она, эта женщина, укравшая Мэттью? Каролина снопа и снова задавала
себе этот вопрос. Откуда она взялась?
Кто были ее родители? Почему до недавнего времени никто никогда о ней не слышал?
Нужно было сразу и безоговорочно
поверить Френсис Фезерстоун. Едва познакомившись с Джессикой, та начала
испытывать разного рода подозрения.
Например, почему та всегда держится особняком и мало говорит о себе? Почему,
какое бы имя из числа знакомых маркиза
ни упоминалось, она впервые слышала его? Кто знал всю правду о ее происхождении?
Маркиз? Мэттью? А если и они не
знали всей подноготной о Джессике Фокс?
Бессознательная торжествующая улыбка скользнула по губам Каролины, когда она
вообразила себе множество тайн,
которые можно раскрыть, если как следует копнуть прошлое прелестной мисс Фокс.
Следом возникла картина того, какой
ужас отразится на лице Мэттью, поставленного перед непрезентабельными фактами,
как капитан упадет на колени, умоляя
простить его и принять. Но даже это не так ласкало душу, как мысль о публичном
развенчании и унижении соперницы. Как
только Джессика будет повержена, останется только раскрыть Мэттью объятия и
позволить ему исправить совершенную
ошибку.
Каролина улыбалась, ее уязвленная гордость нежилась в лучах задуманной мести.
Если в этом мире существует хоть
какая-то справедливость, думала она, Джессике Фокс придется дорого заплатить за
причиненные страдания. Может быть,
именно ей, Каролине Уинстон, суждено явиться орудием Божьего суда.
И она поклялась себе, что рано или поздно, не важно, каким способом, она
посчитается с графиней Стрикланд за все.
Уже стемнело, когда граф вернулся в Белмор-Холл. Несмотря на тягостную сцену
в доме Уинстонов и на то, каким
пристыженным он тогда себя чувствовал, ему стало легче после визита к Каролине.
Каким-то странным образом разговор с
ней рассеял тягостное ощущение, овладевшее им в последние дни.
С той самой минуты, как Мэттью очнулся от пьяного сна на постоялом дворе и
осознал, что самым скандальным образом
похитил Джессику с венчания, он все глубже погружался в пучину сожаления и
раскаяния. Первым делом граф послал
герцогу письмо, в котором рассыпался в извинениях, предлагал компенсировать
понесенные расходы и дать в прессе
публичное извинение. Следующим было письмо к отцу с просьбой посодействовать в
заглаживании последствий скандала.
Письмо было коротким, только необходимые несколько строк. В конце концов маркиз
добился желаемого. Кроме того, он
куда больше сына поднаторел в великосветских махинациях и интригах.
Следующий шаг, который Мэттью предпринял, явился неожиданностью для него
самого. Он написал своему
непосредственному командиру, адмиралу Корнуоллису, предлагая считать
предварительное прошение об отставке
окончательным (разумеется, с оговоркой, что в случае ожидаемой морской
конфронтации с Фракцией к его услугам
прибегнут немедленно).
Мэттью никогда не думал, что совершит этот важный поступок так
скоропалительно, однако теперь он человек женатый и
на плечах его лежит ответственность совсем другого рода.
Объяснение с Каролиной завершило цепь неизбежных и не самых легких шагов,
поэтому Мэттью поднимался по лестнице
к дверям Белмор-Холла в совсем ином настроении. В вестибюле он отдал шляпу и
перчатки дворецкому, с каменной миной
стоящему у двери.
- Добрый вечер, ваша милость.
- Добрый вечер, Озгуд. Не знаете ли, где сейчас леди Стрикланд? Может быть,
она уже поднялась к себе?
Теперь, когда даже с Каролиной и ее семьей был восстановлен мир (пусть даже
частично), когда были написаны и
отправлены письма отцу, герцогу и вышестоящему командованию, оставалась однаединственная
сфера жизни, в которой
следовало разобраться.
- В данный момент, милорд, се милость одевается к ужину. Мне было приказано
подавать ужин в восемь... конечно, если
у вашей милости нет возражений.
Только в этот момент Мэттью обратил внимание на то, что у дворецкого даже
более каменное выражение лица, чем
обычно. Под этой маской таилось беспокойство, которое Озгуд изо всех сил
старался скрыть. Каким-то образом прислуге
стало известно, что у хозяина с молодой женой дело так и не дошло до постели.
- Разумеется, у меня есть возражения, - заявил граф. - Распорядитесь, чтобы
ужин подавали в мои комнаты... и пусть
это будет нечто особенное. Непременно цветы, побольше свечей, шампанское. -
Ситон уже начал подниматься по лестнице,
но обернулся. - Шампанское пошлите самое лучшее. Надеюсь, это избавит молодую
хозяйку от страха перед первой
брачной ночью.
Прежде Мэттью никогда не сказал бы ничего подобного, но лицо дворецкого
разгладилось, словно по волшебству.
- Милорд, я лично присмотрю за приготовлениями.
- Спасибо... Оззи.
Уши чопорного дворецкого слегка покраснели, но и только. Степенно кивнув, он
поспешил прочь. В спальне Мэттью с
облегчением обнаружил, что ванна готова. Граф чувствовал настоятельную
потребность смыть с себя усталость этого дня.
Камердинер также разложил на громадной двуспальной постели сменную одежду.
Поспешно сбросив мундир, Мэттью
ступил в дымящуюся парком воду, а потом и опустился, для чего ему пришлось как
следует согнуть длинные ноги.
Откинувшись на высокий борт и по возможности расслабившись, он впервые с момента
вступления в брак позволил себе
задуматься о Джессике.
Прошедшие несколько дней Ситон намеренно игнорировал ее. По сути, именно она
была причиной сильнейших мук
совести, снедавших его. Мэттью даже не пытался убедить себя, что ее вины в
случившемся нет, потому что знал: в глубине
души все равно станет обвинять девушку. Разве обязательно быть виновной
напрямую? Не будь Джессика так чертовски
хороша собой... не желай он ее так безумно...
Но теперь можно примириться с совестью, думал Мэттью, наслаждаясь теплом. Он
женат, и назад дороги нет. До сих пор
он откладывал осуществление супружеских прав, намереваясь сначала заключить мир
и с пострадавшими, и с самим собой.
Но сегодня настало время наверстать упущенное.
Вспомнив о сомнениях насчет невинности Джессики, он помрачнел, но решительно
отстранил неприятную мысль.
Оставалось не так уж долго ждать момента истины, зачем же лишний раз изводиться
по этому поводу?
Однако невозможно было не тревожиться насчет ночи, проведенной на постоялом
дворе. Если Джессика и впрямь была
невинной до дня венчания, то не так уж важно, что он тогда делал с ней; главное
в том, что это были пьяные, грубые и,
возможно, даже чересчур непристойные ласки, вполне способные заронить в душу
девственницы отвращение к плотской
любви. Мэттью нахмурился, думая о том, сколько терпения и такта теперь
потребуется от него, чтобы жена приобрела вкус к
постели хотя бы со временем.
Физический акт любви... Одна только мысль о том, что он наконец будет
обладать Джессикой, возбуждала настолько, что
даже прикосновение горячей воды казалось чрезмерным. Мэттью хотел эту девушку,
хотел даже сильнее теперь, когда она по
праву принадлежала ему. Не нужно иметь особенно живое воображение, чтобы
представить себе атласную гладкость кожи
грудей и бедер, восхитительный вкус губ - вкус спелых лесных ягод. Как узко и
горячо должно быть внутри ее, как легко
скользнуть в эту упоительную глубину, ощущая сладостное объятие женской плоти...
Граф грубо выругался. Если продолжать в том же духе, он попросту набросится
на Джессику и все кончится в несколько
секунд. Меньше всего ему хотелось этого. Он собирался любить ее медленно,
постепенно открывая ей радости плотской
любви, и надеялся, что Джессика познает с ним великое наслаждение.
Мэттью был сдержанным и даже чопорным во многих аспектах жизни, но только не
в постели, и с некоторых пор мечтал
о жене, которая будет в этом ему под стать.
Мимоходом глянув на часы, граф вдруг заметил, что прошло больше времени, чем
он предполагал. Поспешно
выбравшись из ванны, он вызвал камердинера и начал одеваться. Этот вечер, вечер
перед брачной ночью, ему хотелось
сделать особенным во всем, поэтому к серым лосинам и темно-синему фраку Ситон
добавил нарядный жилет в мелкий
серебристый рисунок. Поправляя ворот рубашки, капитан размышлял над тем, что
наденет к интимному ужину молодая
жена, и нашел, что охотнее всего увидел бы ее вообще без одежды, как тем
знаменательным утром в комнатке постоялого
двора.
Оглядев себя в зеркало, Мэттью заметил, что бессознательно улыбается. Память
не сохранила конкретной причины,
толкнувшей его на похищение Джессики, но, так или иначе, дело сделано. В тот
день, когда она очертя голову бросилась
верхом через изгородь конюшни и свалилась в лужу к его ногам, капитан не думал о
браке, но уже хотел ее. Иначе говоря, он
впал в грех похоти, и небеса наказали его законным браком. Что ж, Мэттью
нисколько не возражал против подобной кары.
Он дорого заплатил за право обладать Джессикой и намерен как можно скорее этим
правом воспользоваться.
Разумеется, тело снова охотно откликнулось на столь горячие мысли, и лосины
некомфортабельно натянулись в паху. На
этот раз, невзирая на то что кровь устремилась вниз живота, Мэттью продолжал
рисовать себе картины предстоящей ночи:
Джессика, совершенно обнаженная, Джессика, распростертая под ним. Единственным,
что портило сияющий горизонт, был
страх оказаться в дураках. Если Джессика солгала, что все еще невинна, чтобы
сыграть на его благородстве... то что же
тогда? Тогда он будет всего-навсего очередным ее любовником. Когда Мэттью шел к
двери, от улыбки не осталось и следа и
руки его были стиснуты в кулаки.
Джессика стояла перед тройным высоким зеркалом, пристально разглядывая свое
отражение. Голубое шелковое платье,
одно из самых ее любимых, модистка немного переделала, чтобы оно соответствовало
гардеробу замужней женщины. Это
означало более глубокое декольте, очевидно, призванное разжечь вожделение
молодого мужа. Оставалось только надеяться,
что это сработает.
В дверях появилась тоненькая, совсем юная девушка, Минерва Тоузер (в
отсутствие Виолы она заменяла горничную), с
сообщением, что милорд граф вернулся и выразил желание, чтобы ужин был подан в
гостиной его апартаментов.
У Джессики сразу повлажнели ладони. Она рассчитывала сделать этот ужин
интимным, отпустить слуг, чтобы они с
Мэттью могли наконец объясниться и, может быть, помириться. Выходило, что интима
может оказаться даже больше, чем
она думала.
Но потом дрожь тревоги прошла по всему телу. С чего она решила, что Мэттью
собирается заняться с ней любовью? Граф
может быть сейчас очень далек от мыслей об осуществлении супружеских прав.
Допустим, он хочет обсудить что-нибудь без
посторонних ушей. Что?
Откликаясь на тревогу, сильно забилось сердце. О Боже! Мэттью выяснил, что
был приведен к венцу с помощью интриги!
Но откуда он мог узнать? От слуг постоялого двора? Слуги всегда подслушивают, и
кто-нибудь из них мог... тогда это конец!
Брак, заключенный с помощью обмана, легко расторгнуть. Или еще хуже: Мэттью
понял, что слишком любит Каролину
Уинстон и готов ради нес на все, даже на развод...
Титаническим усилием воли Джессика заставила себя успокоиться. Нельзя же
всегда жить в страхе, ожидая худшего,
шарахаться от малейшей тени на горизонте! Так можно ненароком себя выдать. Куда
разумнее смотреть мужу прямо в глаза
и улыбаться, в душе вознося молитву о том, чтобы обман никогда не раскрылся. И
нечего ждать бог знает чего от этого
ужина. Довольно будет и того, что они дружески поболтают за вкусной едой.
Укрепившись в решимости вести себя непринужденно, Джессика бросила в зеркало
еще один взгляд, несколько раз
медленно и глубоко вздохнула и направилась к двери, соединяющей апартаменты.
Оказалось, что гостиная Мэттью залита
светом нескольких канделябров. Все: и тяжелые гобеленовые драпировки, и красивый
лепной потолок, и темное
полированное дерево стен, и небольшой стол, покрытый белоснежной льняной
скатертью, - было подсвечено золотом.
Сервировка оказалась изысканной, хрусталь таинственно поблескивал при каждом
колебании крохотных язычков огня.
И еще в гостиной был Мэттью, с бронзовым от загара лицом, рыжевато-русыми
волосами, отросшие кончики которых
касались крепкой шеи, с его широкими ладонями и длинными сильными пальцами. Боже
милостивый, да ведь этот красивый
мужчина - ее муж!
Мэттью поднял голову на звук открывающейся двери, но вместо того, чтобы сразу
поспешить навстречу жене, просто
смотрел, как она идет через гостиную. Это было подлинное удовольствие - видеть,
как Джессика движется, как высоко
держит голову. Она улыбнулась ему - неуверенно, едва заметно, и Мэттью осознал,
что охотно улыбается в ответ.
- Добрый вечер, миледи.
С этими словами, словно кто-то властно потянул его вперед за невидимую нить,
он вдруг сорвался с места и зашагал
навстречу. Как Мэттью и предполагал, Джессика была в голубом. Платье очень
выгодно оттеняло ее глаза, а декольте
выглядело куда ниже, чем на любом из ее девических платьев. Округлости грудей
обнажились до самых сосков и вздымались
над лифом, вызывая в памяти тс немногие моменты, когда он видел их совершенно
голыми. Судьба как будто насмехалась
над его решением действовать как можно медленнее! Ситон еще не успел и коснуться
этой девушки, а уже был возбужден
так, что это мешало двигаться! Ничего, теперь ему недолго осталось мучиться.
- Д-добрый вечер, милорд. Надеюсь, я не заставила вас ждать?
- Миледи, если бы вы заставили меня ждать даже половину ночи, я все равно не
был бы в претензии, - усмехнулся
Мэттью, взял се руку, повернул и совсем легко поцеловал в середину ладони. -
Ведь я первый заставил вас ждать, не так ли?
В течение четырех бесконечно долгих дней я пренебрегал супружескими
обязанностями, что совершенно непростительно.
Приношу мои самые искренние извинения... в последнее время я только это и делаю.
- Джессика улыбнулась шутке, и он
поежился от нового сладкого спазма в паху. - Заверяю вас, сегодня я сторицей
возмещу упущенное.
- Я... - начала она, но запнулась и покраснела, глянув через плечо, словно
боялась, что кто-нибудь может услышать
столь нескромное замечание, - я знаю, что вам пришлось нелегко в эти четыре
дня... в том смысле, что нужно было уладить
столько дел! Удалось ли это, милорд?
- Насколько возможно на данном этапе. Мэттью сказал это чисто механически,
впитывая взглядом бледное золото ее
волос, нежную округлость щеки, точеную шею, едва заметные выпуклости ключиц,
между которыми во впадинке часто
бился пульс.
- Однако мне меньше всего хотелось бы сегодня вечером обсуждать дела. - Граф
галантно проводил Джессику к столу,
поднял бокал шампанского и протянул ей. Бокал был полон до самой позолоченной
кромки, и крохотные пузырьки, лопаясь,
рассыпали искорки, подсвеченные свечами. - По правде сказать, я бы предпочел,
чтобы мы как можно скорее прекратили
всякие разговоры.
Бокал дрогнул в ее руке, искристая капля покатилась через край, оставляя
дорожку на запотевшем хрустале. Джессика
облизнула губы кончиком языка - движение, изначально волновавшее Мэттью. Не в
силах удержаться, он привлек ее к себе
за талию как можно ближе и наклонился к этим влажным губам. Они были именно
такими, как он помнил, нежными и
податливыми, и раскрылись для него, слегка дрожа. Ситон нырнул языком вглубь,
спеша полнее ощутить вкус плененного
рта, и не удивился, ощущая одну очень важную часть себя как огненный стальной
стержень.
Господи, как он хотел ее! Хотел вобрать в себя, втянуть ртом, как лакомство,
хотел прижать к себе так близко, чтобы два
тела слились в одно. Мэттью чувствовал, как пальцы впиваются ему в плечи, как
груди прижимаются к его груди, и даже
сквозь одежду ощущал, как твердеют ее соски под шелком платья. Непроизвольно его
собственные пальцы свело от желания
рвануть тонкий материал, разодрать его надвое и совершенно обнажить прекрасные
белые холмы, чтобы можно было
покрыть их поцелуями, кусать, лизать и сосать, пока Джессика не начнет стонать
от удовольствия...
Вместо этого Мэттью собрал остатки самообладания и оторвался от нее. Когда он
заговорил, то едва узнал свой хриплый,
не совсем внятный голос.
- Однако, леди Стрикланд, повариха вложила немало труда в сегодняшний ужин. У
меня так много планов на эту ночь,
что лучше будет поскорее приступить.
- Как желаете, милорд, - тихо промолвила Джессика, щеки которой пылали.
Стол был сервирован ближе к разожженному камину. Со всевозможной галантностью
Мэттью проводил жену до места.
Он пытался справиться с нарастающей физической потребностью, но тут как нарочно
подол платья скользнул по его бедру и
кровь с новой силой запульсировала внизу живота. Тем не менее ему удалось
аккуратно выдвинуть и снова подвинуть стул и
чинно усесться самому. По звонку вошел лакей и начал накладывать кушанья. Мэттью
мог думать только о податливости губ
Джессики, о гибкости ее стана и шелке ее кожи, поэтому кивал невпопад, не глядя
на тарелку.
Ужин шел обычным размеренным порядком, и, несмотря на лихорадочное состояние,
Мэттью должен был признать, что
повариха превзошла себя. Дна лакея, прислуживавшие за столом, двигались
неслышно, с особенно значительным видом,
словно участвовали в некоем торжественном ритуале. Нельзя сказать, что блюдам
было
...Закладка в соц.сетях
