Жанр: Любовные романы
Загадочный супруг
...овом от загара лице, а
рука на миг накрыла собой ее руку, державшую поводья.
- Я вернусь через несколько часов.
- Вас будет ждать горячий ужин.
- Лучше холодная ванна.
- Считайте, что она вас ждет.
- А вы не присоединитесь ко мне там?
Она перевела дух и посмотрела на него, затем поспешно отвела глаза.
- Поезжайте, - произнес он хрипло, глядя на ее склоненную голову. - До
вечера!
Он стоял на фоне раскаленных голубых небес, наблюдая, как ее лошадь
медленно исчезает за краем поля. Сердце
властно влекло его к Таунсенд, но он не хотел признаться себе в этом. Не хотел
примирения с ней подобным образом,
несмотря на ее манящие взоры и грациозность движений. Считал бесчестным
подчинить ее своей воле лишь благодаря тем
ощущениям, которые он дарил ей в постели.
- Господин герцог! Господин герцог, мы ждем вас!
Ян вздрогнул, точно разбуженный от сна, и, внезапно помрачнев, побрел
назад по жнивью.
... Он вернулся в замок, когда уже давно стемнело. Таунсенд ждала его в
салоне, сидя у окна с книгой на коленях.
Услышав в холле его голос, она перестала делать вид, будто читает, и вскочила со
стула. Она отложила ужин на несколько
часов, чтобы сесть за стол вместе с ним, и оделась особенно тщательно - в
бледно-розовое платье, вышитое желтым и
зеленым. Ее не заплетенные в косы волосы ниспадали на плечи и спину, потому что
она знала, что такая прическа нравится
Яну. В предвкушении встречи она затаила дыхание и, открыв дверь, выглядывала из
комнаты в холл.
- Не желает ли господин герцог стакан вина перед ужином? - спросил Рене.
- Нет, благодарю, - устало произнес Ян, стягивая с себя сюртук. - Я
грязный и даже есть не хочу. Я хочу только
ванну и в постель.
- Но мадам ждала весь вечер, чтобы поужинать с вами.
Ян остановился, одна нога была уже на лестнице. Таунсенд замерла, стоя в
тени дверного проема.
- Передайте, пожалуйста, мои извинения герцогине. Я слишком утомлен и
грязен, чтобы ужинать с ней. - Говоря
это, он даже не повернул головы.
- Слушаюсь, господин герцог.
Таунсенд медленно закрыла дверь и снова опустилась на стул у окна. Взяв в
руки книгу, она уставилась на нее, но
затем перевела взгляд на изящный браслет, украшающий ее запястье, и вспомнила, с
каким радостным ожиданием надевала
его. Сердце ее пело, а глаза сияли, как у юной беззаботной девушки, когда она
наряжалась для Яна. Она мечтала о
несбыточном, как за ужином ослепит его своей красотой, поразит умением владеть
собой и вести остроумную беседу. Она
собиралась быть такой неотразимой, чтобы он не думал ни о вине, ни о еде, а
только о ней.
- Я дура, - вслух произнесла Таунсенд, и книга выскользнула из ее рук и
упала на пол. - Законченная дура. - И
эти слова сверлили ей мозг, когда она поднималась по лестнице к себе в комнату.
Она проснулась после восхода солнца от сильного шума во дворе. Настойчивые
голоса и ржание лошадей доносились
к ней из окон, и Таунсенд быстро отбросила одеяло, думая, что это приехала,
наконец, Китти.
Она не стала звать Марианну, оделась сама, дрожащими от волнения пальцами
застегивая крючки. Китти
олицетворяла для нее дом и семью, и Таунсенд удивилась, когда поняла, как сильно
ей не хватало ее. Растерянная и горящая
от нетерпения, она сбежала по лестнице в холл, но приветливая улыбка мигом
сбежала с ее лица, когда она увидела на
крыльце, позади хмурящегося Рене, не Китти, а господина Бретона и с полдюжины
крестьян. Она остановилась на последней
ступеньке и хриплым, осевшим голосом спросила:
- Что это значит? Что случилось?
- Мы пришли предупредить вас об опасности, мадам. - Господин Бретон,
обычно сдержанный и даже раздражающе
спокойный, сильно вспотел, а рука, которой он вытирал пот со лба, заметно
дрожала.
- Есть сведения, что полчища бандитов направляются сюда из Вилландри. Они
поджигают стога, амбары, грабят
замки. Убедительно прошу вас принять необходимые меры немедленно. Вооружайтесь,
прячьте ценности, выпускайте скот и
забаррикадируйте окна и двери. Где ваш супруг?
- В... в поле, - проговорила Таунсенд еле слышно. - Он выехал на заре
вместе со жнецами.
Господин Бретон нахмурился:
- Значит, он ничего не знает...
- Да... - У Таунсенд подкосились ноги, и она опустилась на нижнюю
ступеньку.
- Нужно немедленно предупредить его, - сказал один из крестьян, и
остальные согласились с ним.
- Я пошлю кого-нибудь - начал Рене, но Таунсенд не дала ему договорить.
- Нет, Рене, я поеду сама. Соберите всех слуг и делайте все так, как
советует господин Бретон.
- Но, мадам! Вы не можете поехать в поле. Это слишком опасно.
- Спасибо за предупреждение, господин Бретон, - добавила Таунсенд и
протянула ему руку. - А теперь прошу
меня извинить...
Она исчезла прежде, чем кто-нибудь успел ей ответить, и слуги, толпившиеся
в холле, слышали, как она громко звала
во дворе конюха.
Через несколько минут она уже мчалась по узкой пыльной дорожке, что вела в
поле. Солнце нещадно припекало ее
непокрытую голову, пыль и песок хрустели на зубах. Она этого не замечала. Все ее
мысли, все молитвы сосредоточились на
Яне. Если бандиты действительно приближаются со стороны Вилландри, то они
достигнут полей, где идет жатва, гораздо
раньше, чем перед ними покажутся верхушки дымовых труб и башенки сезакского
замка. И прежде всего им бросится в глаза
Ян, наблюдавший верхом за уборкой урожая, одетый в сшитые на заказ сапоги и
тонкую батистовую рубашку, его внешность
просто вопиет о том, что он аристократ, титулованный угнетатель крестьян,
работающих на глазах у него под палящими
лучами солнца. И он безоружен, как и жнецы, которые, конечно же, пришли на поле
без всякого оружия. Да и зачем? Серпы
и грабли мало чего стоят против заряженных ружей...
- О Господи, Господи, - взывала Таунсенд к небу. Она низко склонилась в
седле, почти касаясь щекой шеи лошади
и понукая ее хлыстом и пятками.
Перед ней была невысокая возвышенность с несколькими деревьями,
разбросанными по гребню, откуда дорожка
сбегала вниз. Таунсенд снова хлестнула лошадь перед подъемом, разгоняя
испуганных коров и овец. Достигнув вершины,
она увидела простиравшиеся внизу поля Сезака, а за ними длинную ленту лениво
струившейся реки.
Какой-то всадник мчался навстречу ей. Увидев Таунсенд, он поднял руку и
окликнул ее по имени. Она всхлипнула, -
это был Ян. Он мчался к ней на бешеной скорости, и они съехались на вершине
холма. Таунсенд мигом спрыгнула наземь и
кинулась к нему. Ян, спешившись, поймал ее в объятия и крепко прижал к себе. Она
ухватилась за лацканы его сюртука.
- Бандиты, - задыхаясь, проговорила она. - Господин Бретон утверждает, они
идут сюда, чтобы разграбить замок!
Я боялась, что вы... - голос ее прервался, она не могла продолжать.
- Спокойней, любимая, спокойней, - нежно прошептал Ян, прижимаясь своей
прохладной твердой щекой к ее щеке.
- Это неправда. Никаких бандитов нет. Я посылал Серо в Вилландри, как только про
это узнал, и он только что вернулся. Я
как раз ехал, чтобы сказать вам - это очередной слух. Вам совершенно нечего
опасаться, совершенно!
Не в силах больше сдерживаться, Таунсенд разрыдалась.
- Я так испугалась, - прошептала она. - Боялась за вас, вы ведь здесь
один...
Ян обнимал ее за плечи, шепча слова утешения, любовь его была такой же
пылкой и надежной, как его руки. Когда
рыдания затихли, он нежно вытер ей глаза. Она подняла к нему распухшее от слез
лицо, и он с минуту молча смотрел на нее.
Затем грубовато спросил:
- Так вы беспокоились обо мне? Не о Сезаке? Таунсенд высморкалась в его
платок и кивнула.
В ответ Ян запрокинул голову и расхохотался. Солнечный свет озарил его
мужественные черты и заиграл в глазах, но
он тотчас овладел собой и снова взглянул на нее. И совершенно неожиданно для нее
притянул к себе и впился в ее губы
жадным поцелуем, в который, казалось, вложил всю душу.
- Таунсенд, - шептал он у самых ее губ. - Бог мой, неужели ты и впрямь все
еще любишь меня?
Не дожидаясь ответа, его рот снова стал искать ее губы, и Таунсенд
почувствовала, как дурманящее тепло и нежность
заполняют всю ее. Его язык коснулся ее языка, и тепло сменилось вдруг
вспыхнувшим страстным томлением. Когда Ян изо
всех сил прижал ее к себе, она ощутила на своем теле твердый, пульсирующий жар
его плоти и застонала, падая вместе с ним
в траву.
Не отрывая рта от ее губ, он расшнуровал корсаж и нетерпеливо отбросил в
сторону. За корсажем последовали чулки,
сорочка и корсет. Обнажая ее тело, он с наслаждением касался каждого дюйма
руками и губами, а Таунсенд изгибалась под
ним, восхищаясь его умением любить. Темноволосая голова Яна склонилась к ее
груди, и соски твердели от нежных
прикосновений его языка. Затем он опустился ниже, целуя тугой, шелковистый
живот. Ее руки нетерпеливо дергали его за
пояс, и он на миг отпрянул, чтобы стянуть с себя бриджи. Солнце играло на его
обнаженном мускулистом теле, и Таунсенд
затрепетала, взглянув на него.
Понимающе улыбнувшись, Ян растянулся на траве рядом с нею. Его руки
заскользили по бедрам вниз, к ягодицам, и
он подложил ее под себя так, чтобы она ощутила между ног жаркое прикосновение
твердой, пульсирующей плоти. Голова ее
запрокинулась, и он целовал шею, а она приглашающе раздвинула ноги, и его имя со
стоном слетало с ее губ.
Он медленно, не спеша, проник в нее. Она приподняла бедра ему навстречу.
- Ян, - еле слышно прошептала она. - О, Ян, я хочу...
Но слова ее замерли, когда он вошел глубже, заполняя ее каждым миллиметром
своей плоти, и уже незачем было
говорить ему, чего она хочет. Он и так знал это, как знал и то волшебство,
которое в миг завершения наполнит ее
блаженством. Он мерно и яростно входил и выходил из нее, и эти ощущения уносили
обоих куда-то ввысь, а когда он
взорвался внутри нее, перенося ее за пределы времени, за пределы всего, что
можно вообразить, Таунсенд вскрикнула и всем
телом прильнула к нему.
А затем они лежали рядом не шевелясь. Трава под ними была теплой и
душистой, в безоблачном небе парили
ласточки. Когда Ян, наконец, попытался освободиться из ее объятий, опасаясь, что
ей тяжело лежать под ним, Таунсенд
обвила его шею руками и не отпускала. Он посмотрел на ее лицо, смягченное теперь
любовью и утоленной страстью, еще
более, чем когда-либо, прекрасное.
- Если бы ты знала, как давно я хотел отдаться любви с тобой, - прошептал
он, сжав ладонями ее лицо.
- Почему же ты медлил тогда? Ты уже давно приехал, - сказала она и тут же
пожалела о сказанном, испугавшись,
что упоминание о прошлом разбередит старые раны. Но близость их не пресеклась, -
Ян склонился над ней и, любовно
перебирая пальцами ее волосы, поведал ей обо всем, что было у него на сердце с
тех пор, как он уехал с Эмилем из Версаля в
Рамбуйе. Как он любил ее. Как слеп он был, полагая, будто ему нужна не она, а
Сезак. Как понял, что не может без нее жить,
когда со страхом думал о том, что она одна в охваченном мятежном Париже.
- Теперь я вижу, что моя ненависть к Анри Бенуа окрашивала все, что я
делал и говорил в последние девять лет, -
заключил он, криво усмехнувшись. - Иначе я понял бы сразу, что не жажда мести
доводила меня до бешенства, когда я
видел вас вместе. Это была ревность, обычная ревность. Потому что я не мог
выносить, что другой мужчина смотрит на тебя,
прикасается к тебе...
Таунсенд улыбнулась ему, глаза ее сияли любовью, и он умолк, ослепленный
этим сиянием.
- Нет нужды больше говорить что-либо, любимый мой, - прошептала Таунсенд,
нежно касаясь шрама на груди Яна,
шрама, оставшегося от ножа Сен-Альбана. - Я понимаю. И, конечно, прощаю тебе
все, - и Таунсенд прижалась лицом к
его шее. В этот миг ей казалось, что нет большего счастья на свете, чем то,
которое так внезапно свалилось на нее.
Одна из лошадей, пасшихся поблизости, вдруг фыркнула от пыли в ноздрях.
Они совсем забыли и о лошадях, и о
жатве.
- Нам надо вернуться, дорогая, - сказал Ян, разжимая объятия Таунсенд и
пытаясь подняться. - Я хочу убедиться,
что твои слуги не разобрали замок на части в отчаянных стараниях спрятать его.
Таунсенд обвила руками его шею и заставила его лечь рядом.
- Сейчас они уже знают, что бандиты не идут на Сезак. Оставь их, - шепнула
она.
Он улыбнулся.
- И будем манкировать нашими обязанностями землевладельцев?
- Еще какое-то время.
Ян прикусил губу.
- Не должно ли это означать, мадам, что вы снова хотите предаться любви?
Таунсенд беззастенчиво прижалась к нему своим теплым стройным телом.
- Да, именно так, - ответила она. - У вас есть возражения?
Ян обнял ее за бедра, посадил к себе на колени и склонил к ней свое
красивое лицо.
- Нет, - хрипло ответил он.
Опустив голову Таунсенд на сгиб своей руки, он поцеловал ее долгим,
медленным поцелуем, от которого она
задохнулась, а потом, чуть отстранившись, прошептал у самых ее губ:
- Ты убедишься, малышка, что я крайне редко отклоняю столь соблазнительные
предложения.
- Только, если они исходят от меня, - предостерегающе произнесла Таунсенд.
- Разумеется, - услышала она в ответ, и сердце ее замерло от хищной улыбки
на его прекрасном лице.
21
Это лето с его дремотными днями и длинными безлунными ночами получило
название лета Великого страха. Потому
что каждый француз думал о том, что крестьяне находятся на грани бунта,
подстрекаемые слухами, невежеством и
возрастающим беспорядком. Местные мятежники, по мере усиления жары, становились
все многочисленнее; крестьяне
похрабрее штурмовали замки феодалов, чтобы грабить, жечь и уничтожать древние
земельные архивы. К середине августа в
провинции Анжу и Мен уже полыхали пожары. Существовавший несколько столетий
стекольный завод в Баккаре был
разрушен, а вековые деревья в лесу Сен-Жермен пошли на дрова. Местная
администрация была парализована, а король, к
которому обратились за помощью, ответил, как всегда, что бессилен что-либо
сделать.
Однако в очаровательной долине Лауры дни проходили в безмятежном
спокойствии. В деревнях царила тишина, жатва
благополучно закончилась. В этих местах между горожанами, крестьянами и
дворянами не существовало особой вражды.
Большинство богатых землевладельцев, таких, как Боревезы, бывшие владельцы
Сезака, либо давно отказались от своих
феодальных прав, либо, как граф де Грив, возвращали крестьянам значительную
часть получаемых податей.
"Тем не менее, было бы глупо с моей стороны считать, что нет повода для
беспокойства", - писала Таунсенд
родителям в ответ на их недавнее письмо, в котором они настоятельно убеждали ее
и Яна вернуться в Англию. - "Мы
слушали вчера, что в Дофинэ были разграблены и сожжены дотла два замка, и
говорят, что королевский чугунолитейный
завод в Эльзасе разрушен толпой, вооруженной пушками. Но это отдельные эксцессы,
и Ян считает, что только что
созданная Национальная гвардия вскоре наведет порядок. Его зять назначен
командиром парижской городской гвардии, и он
уверяет нас, что людей можно убедить сложить оружие, и Национальное собрание
намерено обратиться с воззванием на этот
счет. В сущности... "
Она подняла голову, и перо застыло над письмом. В сущности, ей не хотелось
ехать домой. Пока еще нет. Ей хотелось,
чтобы это длилось вечно. Никогда в жизни не была она так счастлива. И в самом
деле, перед глазами Таунсенд, когда
набирало силу лето Великого страха, были не бунты, не феодальное рабство и
убийства, а зреющие виноградные лозы
Сезака, ясное небо и река, катившая по их владениям свои чистые и глубокие воды.
Она понимала, что просто закрывает глаза на все происходящее во Франции,
притворяется, будто за стенами Сезака
ничего не существует, но этого она в письме не написала. Не хотела пугать
родных, дать им понять, что она отгоняет от себя
мысль об опасности. Ей хотелось сохранить в памяти эти несколько драгоценных
дней, которые, если смотреть правде в
глаза, могут очень скоро закончиться. Она столько вынесла, что поняла: Таунсенд
прежних дней и счастливые дни
девичества безвозвратно ушли. Но, молодая, охваченная своей первой,
всепоглощающей любовью, она сейчас думала лишь о
том, как строить жизнь для себя и Яна, ничто другое ее не интересовало.
"Я учусь виноделию", - писала Таунсенд, - решив, что сложные вопросы лучше
отложить или вовсе оставить без
ответа.
"Вас удивит, отец, как легко мне понять это теперь, после наставлений,
полученных от вас и Париса относительно
винокуренного завода в Бродфорде. По правде говоря, перегонка лавандового масла
намного сложнее, чем выжимание сока
из винограда и превращение его в вино. И должна вам признаться, что у меня
великолепный учитель".
- Ты и вправду так считаешь?
Это был Ян. Положив руку ей на плечо, он склонился, чтобы прочесть
написанные ею строки. Он только что вернулся
с полей, и Таунсенд ощущала чистый запах пота и кожи, земли и воздуха,
пропитавший его одежду. И слегка шевельнулась,
когда его загорелая щека коснулась ее щеки.
- Ты поел? - спросила она, обернувшись. Его похожие на темные сапфиры
глаза впились в нее.
- Нет. Но должен сознаться, что жажду сейчас отнюдь не ужина. На шее
Таунсенд забилась жилка.
- Вот как? - выдохнула она.
Он отнял у нее перо, отложил в сторону, сжал руками ее локти и поднял ее
со стула. Лучи предвечернего солнца
потоком лились в высокие окна за их спиной, когда он откинул назад ее голову и
поцеловал.
- Приласкай меня, - прошептал он, оторвавшись на миг от ее губ.
Она чуть было не расхохоталась.
- Опять?
- Это было страшно давно, - возразил он. - Несколько дней назад.
- Часов, - поправила она. - И убеждена, что мысль об этом возникла у тебя
в ту минуту, как ты переступил порог.
В действительности было иначе. Желание вспыхнуло в нем, когда он вошел в
гостиную и застал Таунсенд за
письменным столиком, увидел спадавшие на спину небрежно заплетенные золотые косы
и сосредоточенно наморщенный
гладкий лоб. И в особенности, когда наклонился прочесть, что она пишет, и ощутил
свежий запах ее тела.
- Просто не могу тобой насытиться, - проговорил он, неся ее на руках к ней
в спальню. - Ты пробуждаешь во мне
голод и жажду. Каждый раз, когда я обладаю тобой, я все сильней и сильней хочу
тебя.
Он усадил ее на кровать, опустился на колени и ловкими пальцами расстегнул
лиф ее платья, высвободив спрятанные
под корсетом гладкие, округлые соски, и прильнул к ним губами. Таунсенд
затрепетала. Она погрузила пальцы в его волосы,
подняла его голову и заглянула глубоко в глаза.
- Отказа не потерплю, - шутливо предупредил Ян. - Как бы убедительны ни
были доводы.
Таунсенд улыбнулась ему, лицо ее светилось любовью.
- А я и не собираюсь спорить, - сказала она и поцеловала его.
- Бессовестная кокетка, - пробормотал Ян, когда они наконец оторвались
друг от друга.
- Вина целиком твоя, - отпарировала Таунсенд. И, снова откинувшись на
подушки, притянула его к себе. - Это ты
научил меня приемам любви. Поэтому я всегда хочу тебя и ничего не могу с собой
поделать.
Глаза Яна приблизились к ее глазам.
- Докажи, что это правда, - прошептал он. И она доказала. Ее
прикосновения, поцелуи заставляли его стонать от
желания, пока свет, звуки, все вокруг не померкло и порыв страсти не привел
обоих к неизбежному завершению.
Лето зрело, блистало зеленью. Золотые солнечные дни следовали за редкими и
короткими часами дождя, который
время от времени налетал с запада, - погода сулила Сезаку ранний сбор винограда.
На протяжении жарких недель лета
Таунсенд вместе с Яном объезжала виноградники, слушая, наблюдая, набираясь
опыта.
По словам Яна, нельзя было еще с уверенностью сказать, даст ли урожай
этого года обычное вино или отменное. Это
зависит от усердия виноградаря и капризов четырех стихий - земли, воды, воздуха
и огня. "Усердие, - говорил Ян, -
означает хорошую почву и хорошие саженцы, иначе хорошего вина нечего и ждать". В
первых двух обстоятельствах Ян был
уверен, что касается последнего, - нет. Во всяком случае, пока. Правда,
сезакским винам уже более тридцати лет, и это
прекрасно, хотя даже господин Серо признает, что в последние годы жизни
Генриетты Боревэ при легкомысленном
управлении Эрве Бретона виноградники не имели должного ухода.
Таунсенд узнала, что и от самого хорошего урожая можно ожидать любых
сюрпризов. Никогда в точности неизвестно,
когда следует начинать сбор. Что-нибудь столь незначительное, как лишний
солнечный день, или даже несколько часов,
может дать не просто хорошее вино, а превосходное. Но, с другой стороны, может
хлынуть дождь или налететь гроза с
ветром и градом, и весь урожай будет погублен.
- Сезак слишком мал, чтобы соперничать с винодельнями Бургундии и Бордо по
тоннажу, - не раз говорил ей Ян. -
Но я намерен сделать упор на качество сезакского вина. Я хочу, чтобы у нас
грозди собирали выборочно, по мере созревания.
В четыре-пять приемов, а то и больше. Сознаю, что иду на финансовый риск, но это
единственный способ быть уверенным в
том, что наши лозы дадут вина лучших сортов. Пусть Нюи Домен обеспечивает
необходимые нам количества для отправки
наших вин в заморские колонии.
Таунсенд слушала эти объяснения, спокойно сидя в седле. В этот день она
была верхом на своей низкорослой кобылке,
которую Эмиль привез из Версаля неделю назад, когда они с Китти приехали в
Сезак. Час был ранний, солнце лишь чутьчуть
поднялось над кронами деревьев, однако жара уже чувствовалась. Таунсенд
была в шляпе с большими полями и вуалью,
чтобы защититься от солнца, и в плотно обтягивающей фигуру амазонке из
голубовато-серого муслина. Впрочем, из-за жары
и потому, что много времени проводила на виноградниках, она привыкла одеваться
попроще, почти как крестьянка:
соломенная шляпа, вязаная косынка, бумажные юбки поверх простых, ничем не
подбитых нижних юбок. И все больше
напоминала Яну ту шаловливую девчонку, которую он встретил в норфолкской глуши,
и все меньше смелую красавицуангличанку,
покорившую Версаль.
Только когда речь заходила о вине и лозах, удавалось Яну ненадолго забыть
о том, как очаровательна его жена. Он
твердо вознамерился научить Таунсенд всему, чему научился сам у Антуана де
Лакано на обширных виноградниках Нюи
Домена. Причина тому очевидна: Таунсенд явно разделяла его мечты и не гнушалась
тяжелой работы. Ян с самого начала
понимал, что она никогда не удовольствуется тем, чтобы по примеру прочих жен
вести дом, брать уроки греческого, латыни
или фортепьяно. Он бы и не потянулся к ней, будь она как все. И принялся обучать
ее виноградарству помимо всего прочего
из эгоистического желания, чтобы она всегда была рядом, ведь работа на
виноградниках вынуждала его проводить долгие
часы вне дома.
И теперь, сидя в седле бок о бок с Таунсенд, он указывал хлыстом на
золотистые гроздья, аккуратными рядами
тянувшиеся перед ними, и говорил о том, что хочет создать сорта, которые намного
превзойдут те столовые вина, которыми,
главным образом, и известна долина Лауры. Ему хотелось, чтобы сезакские вина не
имели себе подобных среди тех, что
хранятся в погребах, прорубленных в окрестных известняковых холмах.
Таунсенд внимала ему, и он восхищался сосредоточенным выражением ее
хорошенького личика, не подозревая, что
слушает она совсем не так внимательно, как кажется, а думает о том, как он хорош
собой, как играют свет и тени на высоких
скулах его лица. Ей нравилось наблюдать за ним, когда он говорил, и хотелось
поскорей вернуться с ним в прохладу спальни,
чтобы Ян раздел ее и платье с шуршаньем упало на пол. Этот сон наяву был так
ярок, что она почти слышала, как шелестят
занавески под напором знойного ветерка, и чувствовала, как его руки скользят по
ее телу и нежно раздвигают бедра...
- Возьми меня, - неожиданно произнесла она. Ян удивленно обернулся:
- Что?
Таунсенд нагнулась в седле, и ее губы оказались вблизи от его губ.
- Возьми меня, - повторила она.
- Сейчас?
- Сейчас!
Мгновение он смотрел в ее глаза, потом молча натянул поводья. И, ведя ее
лошадь за своим конем, повернул к дому.
Рене был поражен, увидев, что герцог и герцогиня вернулись так рано. Он
ковылял за ними по вестибюлю, заламывая
руки и бормоча извинения, мол, ужин еще не готов, вино не остужено, укропный суп
не успел остыть и стол еще не застелен
свежей скатертью. И, провожая их до лестницы, казалось, не замечал выражения
глаз герцога и пылающего лица герцогини.
- Кабы я знал, что вы вернетесь так скоро, я никогда бы...
- Успокойтесь. Рене, все хорошо, - сказал Ян, задержавшись на нижней
ступеньке лестницы. - Можешь не
спешить. Часа тебе достаточно?
Старик пришел в восторг.
- Больше чем достаточно, сударь!
Хохоча, точно проказливые дети, Таунсенд и Ян ринулись к двери Зеленой
комнаты, предназначавшейся прежде для
приемов, а теперь служившей супружеской спальней. Ногой захлопнув за собой
дверь. Ян сорвал с себя крестьянскую куртку
и, сжав Таунсенд в объятиях, бросил ее на кровать. И не успела она перевести
дух, как он был уже рядом и прижался губами
к ее губам.
- Боже, как я хочу тебя! - вырвалось у него.
Таунсенд притянула его к себе, а Китти, не замеченная ими, складывала в
шкафу белье, неслышно выскользнула из
комнаты. В коридоре ей встретился Эмиль, взглянувший на нее долгим, пытливым
взглядом. Китти вспыхнула, потупилась и
молча прошла мимо. Однако это послужило для него красноречивым ответом, и он с
ворчаньем отказался от намерения
проверить состояние многочисленных жилетов герцога - не понадобится ли
приобрести что-либо к близящейся осени.
Решил отложить это занятие до того часа, когда спальня вновь опустеет.
- Не уходи, - прошептала Таунсенд, когда Ян наконец оторвался от нее и
сел, приглаживая растрепавшуюся
шевелюру.
Он ласково рассмеялся и провел по ее носу кончиком пальца.
- Твоя бы воля, мы бы никогда не покидали спальню.
Она прижалась к нему.
- Разве это было бы так уж скверно?
Его суровое лицо смягчилось.
- Нет, конечно. Но на меня после объятий нападает зверский аппетит.
Он оделся и, видя, что Таунсенд не собирается вставать с постели, игриво
пошлепал ее по соблазнительным округлым
обнаженным ягодицам.
- Останься, - повторила Таунсенд, почувствовав, что в нем тоже просыпается
желание. Голос у
...Закладка в соц.сетях
