Жанр: Любовные романы
Загадочный супруг
...еду, если вы попросите меня об этом, - мягко произнес он.
Глаза Таунсенд широко раскрылись, и она уже открыла рот, чтобы ответить,
но Ян перегнулся через стол и приложил
палец к ее губам.
- Тсс-с... - сказал он, его нахмуренное лицо, его ясные синие глаза были
от нее так близко. - Сейчас не время и не
место говорить об этом. - Он выпрямился. - Лучше попробуйте вот это. Хороший
пример того, каково на вкус вино
Сезака. Раз попробовав собственное вино, вы никогда его не забудете. Любопытно
будет узнать, что вы о нем думаете.
Таунсенд подняла бокал, смущенная его словами. Она не знала, что думать и
чего ожидать от него. Прежде для нее не
составляло труда понять, как он относится к ней, а теперь он, похоже, прячет
свои мысли под маской дружеского
безразличия. "Почему? " - недоумевала она.
Спустя полчаса ей показалось, что нашла ответ.
Благодаря огромному количеству вина, которое он заставил ее выпить - каплю
одного, каплю другого, рассуждая при
этом о букете, сладости, кислоте, крепости и выдержанности, - она явно опьянела.
Из-за многочисленных горящих в
комнате свечей, а может, из-за ее затуманенного взора, самый воздух, казалось,
стал каким-то сказочно светящимся, и Ян в
одной рубашке с открытым воротом склонялся к ней как красивый, улыбающийся Бог,
парящий в золотом свете.
Уверенная, что он собирается соблазнить ее, Таунсенд подняла на него
непокорный взгляд. Она склонилась вперед и
хотела поставить свой пустой бокал на стол. Комната так кружилась перед ней, что
она не сомневалась - попробуй она
встать, сразу же упадет на пол.
- Осторожно! - Яну удалось подхватить падавший бокал. Таунсенд не
рассчитала расстояние до края стола.
Отставив бокал в сторону, он повернулся к ней, она же вскинула голову, взгляд
стал еще угрюмей. Ян не мог сдержать смеха
при виде ее лица, но в этом смехе нежность, от которой у нее, как от физического
прикосновения, пробежал по спине трепет.
А он вновь наклонился к ней, охватив ее стул обеими руками и фактически поймав в
капкан. Его лицо было так близко, что
Таунсенд легко могла бы коснуться его губ, даже не приподняв головы. При мысли о
поцелуе она вздрогнула.
- Сдается мне, вам пора спать, - сказал он, и она увидела, как его
твердые, сильные и страстные губы слегка
сжались.
Раздражение Таунсенд усилилось. Ее возмущал его покровительственный, чуть
насмешливый тон.
- Пойдемте, - неожиданно произнес Ян и легко, без усилий заставил ее
встать. Она слегка качнулась, когда он
отпустил ее, поддержав за локоть. Она с досадой стряхнула его руку.
- Благодарю вас, я вполне могу дойти сама, - сказала она.
- Вы уверены?
- Да, - голос был ледяной. Он пожал плечами и отошел.
- Поступайте, как знаете. Только осторожнее на ступеньках, хорошо?
Таунсенд метнула в него свирепый взгляд. Он склонил свою темную голову на
плечо, ожидая ответа, но она не
произнесла ни слова.
Таунсенд была в замешательстве. Разве сейчас не самый подходящий момент,
чтобы схватить ее руки и, несмотря на
ее протесты и сопротивление, отнести в спальню? Конечно, попытайся он это
сделать, она сразила бы его наповал какимнибудь
уничижающим замечанием или ударила по этому красивому, наглому лицу,
чтобы стереть с него глупую усмешку.
Или лучше было бы отложить это до той минуты, когда они окажутся в спальне?
Пока она ломала над этим голову, Ян склонился к ее руке с подчеркнутой
старомодной вежливостью придворного.
- Желаю вам приятных сновидений, мадам. - И, выпустив ее руку, покинул
комнату.
Таунсенд смотрела ему вслед с таким бешенством, что готова была от злости
запустить в него бутылкой. Как смел он
заставить ее поверить, что намерен соблазнить ее, а сам повернулся и ушел? Что с
ним происходит? И что происходит с ней?
Неужели она за эти несколько месяцев так похудела и огрубела от работы, что не в
силах прельстить его? Чем можно
соблазнить его изнеженный вкус?
Таунсенд топнула ногой. О, все это приводило ее в ярость. Зачем же он дал
ей почувствовать себя отвергнутой, как
будто она хотела затащить его к себе в постель?
- Прошу прощения, мадам.
- Да? - крикнула она, резко повернувшись.
Казалось, что вместе с ней повернулись и стены, и она поспешно ухватилась
за ближайший стул. - Да? - повторила
она более спокойно.
Это был Рене, - его седеющая голова показалась в полуоткрытой двери.
- Господин герцог просил меня проводить вас в ваши комнаты.
- Зачем?
- Не знаю, мадам.
- Я прекрасно себя чувствую, - светским тоном проговорила Таунсенд. - Нет
никакой необходимости провожать
меня. Спокойной ночи, Рене.
- Спокойной ночи, мадам.
На втором этаже Таунсенд остановилась на минуту, держась за перила. Из-под
дверей зеленой комнаты, которую
занимал Ян, пробивался свет. Она попыталась представить себе, что он делает:
готовится ли лечь спать, или стоит в
задумчивости у окна, как всегда перед сном (мало что оставалось для нее
неизвестным здесь, в замке), и если так, то думает
ли о ней?
При этой мысли перед ее мысленным взором вдруг возник Ян, лежащий в
огромной кровати под балдахином, закинув
руки за голову. Его красивый профиль четко вырисовывается на подушке, глаза
устремлены в потолок. Она представила
себе, что отодвигает задвижку на двери и неслышно входит в его комнату. Даже,
казалось, различала шуршание подушки,
когда Ян повернул голову и увидел ее. Она заранее знала, как он улыбается, и по
выражению его лица будет ясно, что он
хочет ее. Он раскроет объятия и шепнет: "Приди", и тогда она...
Нет! Она не придет! Она никогда не позволит ему прикоснуться к себе. Из
груди Таунсенд вырвался глухой звук,
похожий на рыдание. Круто повернувшись, отчего юбки встали колоколом вокруг ее
ног, она схватила свечу и убежала.
На следующий день они были приглашены на скромный ужин графом де Гривом и
его женой графиней Натальей
Анаровской, русской баронессой по рождению. Таунсенд была не совсем уверена, что
Ян согласился сопровождать ее, она
знала, что он не любит общества малознакомых людей, за исключением тех случаев,
когда этого требовали правила
версальского этикета. Поэтому крайне удивилась, когда он проявил интерес к этому
визиту.
- Граф, как я понимаю, стал для вас чем-то вроде наставника, - сказал он,
когда она довольно угрюмо напомнила
ему за завтраком об этом приглашении. - Я уже не раз слышал от вас его имя.
Таунсенд, намазывавшая в эту минуту хлеб маслом, не заметила на себе его
пристального взгляда.
- Он очень мне помог, когда я приехала сюда. Мне столь многому следовало
научиться, и, поскольку он обладал
сеньориальным правом над Сезаком и монополией на наши вина, то никто не мог дать
мне лучших советов, чем он. Конечно,
господин Бретон тоже часто приезжал сюда, но он лишь выполнял свой долг. Граф
же, я уверена, помогал мне просто по
доброте сердечной.
- Да, - раздраженно обронил Ян. Он понимал, что мало кто из мужчин упустит
случай кинуться очертя голову на
помощь покинутой, беззащитной молодой герцогине. - Полагаю, что так.
Таунсенд подняла на него глаза, но Ян с мрачным видом занялся завтраком.
Она поджала губы и отвернулась. Затевать
спор было бессмысленно, хотя очень, очень хотелось накричать на него. Это,
наверняка, уменьшило бы пульсирующую в
голове боль, которая была результатом чересчур большого количества выпитого
накануне вина, а также расплатой за
бессонные часы, которые она провела в постели, внушая себе, что уже перестала
быть той наивной, беззаветно любящей
девочкой, готовой помчаться к мужу, стоит ему улыбнуться и поманить ее пальцем.
- Прошу меня извинить, - учтиво сказала она, поднимаясь из-за стола, - у
меня сегодня уйма дел.
- Да, конечно, - с не меньшей учтивостью ответил Ян.
Она решила не оглядываться, чтобы не испортить впечатления от того, с
каким достоинством она вышла из комнаты.
Когда дверь за ней закрылась, Ян не мог удержаться от смеха. Он вынужден был
признать, что это прелестное дитя болот, эта
девочка, на которой он женился, явно взрослеет.
А вечером Таунсенд, к великой ее досаде, потратила на свой туалет страшно
много времени. Она успокаивала себя
тем, что причиной тому - отсутствие Китти, а молоденькая горничная еще не умеет
толком ни причесать, ни затянуть
корсет. Эта несносная Марианна нещадно дергала ее волосы, колола булавками и
накладывала на щеки столько румян, что
Таунсенд приходилось стирать их платком.
Тем не менее, когда она наконец появилась на верхних ступенях лестницы и
увидела огонек, вспыхнувший при виде ее
в глазах Яна, ожидавшего внизу, в прохладном холле, это повергло ее в трепет.
Она вдруг ощутила себя привлекательной и
желанной. Так оно и было. Она надела одно из вечерних платьев, сшитых ей
деревенской портнихой, и хотя ему недоставало
элегантности и затейливых вышивок ее придворных туалетов, но простой, ничем не
украшенный корсаж кремового шелка и
широкие кримплиновые юбки из бледно-розовой парчи придавали ей девственную
свежесть, она выглядела такой же юной,
невинной и обворожительной, как в день их первой встречи.
Таунсенд грациозно спустилась вниз. Ян взял обе ее руки и поднес к своим
губам. Таунсенд затрепетала от
прикосновения этих прохладных твердых губ и, не удержавшись, вскинула голову,
чтобы поймать его взгляд. Они
пристально посмотрели в глаза друг другу, и в это мгновение были так близки, как
будто никакие обиды никогда не
разделяли их.
Вместе вышли они в темный передний двор. Ян сорвал белый вьюнок,
обвивающий террасу, и, наклонившись к
Таунсенд, вплел цветок в ее волосы.
- Вам сегодня не нужно других украшений, - сказал он, и она задрожала от
того, что услышала в его голосе и
увидела в его глазах.
Сидя в карете близко к нему и ощущая тепло его тела, Таунсенд испытывала
волнение, вызванное отнюдь не
перспективой провести вечер в доме де Гривов. Откинув голову на подушки, она
закрыла глаза. Сегодня вечером, только
сегодня, она будет делать вид, что Ян любит ее, что он никогда не слышал о
Сезаке до того, как сделал ей предложение,
никогда не изменял ей и не воспользовался ею так бессердечно для того, чтобы
убить Анри Сен-Альбана.
Завтра она скажет ему о решении, которое приняла минувшей бессонной ночью:
она вернется домой в Бродфорд,
отправится в путь, как только дождется Китти; скажет, что оставляет ему замок со
всеми угодьями, чтобы он мог построить
большой винокуренный завод - предел его желаний.
Но не сегодня. Пусть сегодня все между ними будет так, как могло бы быть,
тогда она будет вспоминать о нем с
нежностью.
- Это, вероятно, Торно, - проговорил Ян. Таунсенд приподнялась. Экипаж
подъезжал к красивому ренессансному
зданию с многочисленными сводами, башенками и дымоходными трубами. Замок Торно,
еще более величественный, чем
Сезак, принадлежал семье де Грив с тех давних пор, когда Ричард Блейкли еще и в
мыслях не имел покинуть свою родную
Ирландию. Тем не менее, де Гривы были людьми скромными: несмотря на древний род
и богатство, они воздерживались от
роскошного образа жизни, к которому имели пристрастие другие знатные семьи в
округе.
Теперешнего графа, так же, как его отца и деда до него, всегда больше
занимало виноделие, чем служение королю со
шпагой в руке под сводами Версаля. Ему было под шестьдесят, его многочисленные
дети рассеяны по всему королевству, и
легко предположить, что годы, проведенные только в обществе его второй жены,
значительно его моложе, и бывшей тещи -
острой на язык Клотильды Оретт, не подавили в нем искрометного юмора. И,
вероятно, нет ничего удивительного в том, что
они с герцогом Воином мгновенно прониклись взаимной симпатией друг к другу и
вскоре повели между собой увлеченный
разговор о проблемах виноградарства. Число приглашенных было невелико, Таунсенд
почти всех знала и не испытывала
одиночества или недостатка в партнерах для танцев и бесед. Напротив, она
танцевала и флиртовала со всеми подряд и
удивлялась тому, что чувствует себя здесь гораздо свободнее и веселее, чем
когда-либо в Версале.
Быть может, это объяснялось тем, что Ян был рядом с нею. Ян, который был
выше и красивее всех присутствующих
кавалеров, а то, что она читала в его взоре, когда их глаза встречались, делало
ее гордой и смелой. Сегодня, по крайней мере,
она была очень счастлива сознавать, что он ее муж.
За ужином она сидела за столом напротив него. Разговор шел о политике,
которая в эти дни занимала мысли всех
присутствующих. Красноречивый и образованный, граф де Грив не принадлежал к
числу хозяев, останавливающих
серьезные дискуссии за столом из-за присутствия дам. Казалось, всем хотелось
говорить о терроре, охватившем Париж месяц
назад, когда Людовик вынужден был ввести в Париж и Версаль войска, после того
как Национальное собрание дерзко
отвергло все уступки, сделанные им во время Королевской сессии двадцать третьего
июня.
- Конечно, у Людовика не было другого выхода, как только счесть возникшую
ситуацию кризисной, - заметил один
из гостей, и нельзя винить его за то, что он принял срочные меры, чтобы защитить
и собственные интересы и интересы
Парижа.
- Но была ли необходимость призвать тридцать полков швейцарской гвардии,
хорватов и немцев? - возразил второй
гость. - Да еще под командованием такого маршала, как герцог де Бролье? У этого
идиота недостало ума понять, что
создание штаб-квартиры в Версале натолкнет Национальное собрание на мысль, что
Людовик замышляет переворот с целью
распустить Собрание.
- Дорогой мой, - возразил с тем же пафосом третий, - народ Парижа начал
мятеж и взял Бастилию вовсе не
потому, что Национальному собранию угрожали королевские войска! Смещение Жана
Некера - вот что разъярило толпу и
подняло на бунт.
- Чепуха! Я думаю, что прежде всего их привело в неистовство отсутствие в
булочных хлеба, - заявила мадам
Оретт, как всегда великолепная, вся в черном, осыпанная сверкающими рубинами,
сидя во главе стола рядом с бледной и
хрупкой Натальей. - Ситуация неминуемо должна была из-за этого обостриться.
Беспорядки вспыхивают тогда, когда люди
голодны.
- Вы были в Версале четырнадцатого июля, не так ли? - обратился граф к
Яну, безучастно потягивавшему вино.
Ян утвердительно кивнул.
- Тогда как вам представляется ситуация, сударь?
Ян отставил бокал.
- Мне пояснил мой зять, лейтенант Национальной гвардии, который сам был в
тот день в Париже, что бунт начался
лишь после того, как князь де Ламбез, командир немецкого отряда, врезался на
коне в толпу в садах Тюильри, пытаясь
разогнать ее. Думаю, было весьма глупо замахиваться шпагой на невооруженную
Национальную гвардию и сбивать с ног
женщин и детей. Толпа, естественно, пришла в ярость и кинулась громить арсеналы
в Доме инвалидов, чтобы в свою очередь
вооружиться. По этой же причине была взята и Бастилия.
- Я надеюсь, вы не считаете, - холодно произнес тот гость, который
высказывался ранее, - что героический
поступок дворянина подтолкнул этих нищих, этот грязный сброд к бунту? К штурму
крепости, освобождению заключенных,
убийству коменданта? Они подняли на пику его голову, а он титулованный дворянин.
- Вы отлично понимаете, что один-единственный инцидент не объясняет всех
бед, постигших сейчас Париж, -
холодно возразил Ян. - Как полагает мадам Оретт, народ был готов к насилию в ту
самую минуту, когда остался без хлеба.
- И штурмовали Бастилию вовсе не нищие, - вспылила мадам Оретт, как всегда
готовая встать на сторону своих
менее удачливых соотечественников. - Это были ремесленники и мастеровые из СентАнтуанского
предместья. Рабочий
люд - спинной хребет Франции.
В ответ на это замечание послышался шепот возмущения или одобрения в
зависимости от политических взглядов
гостей, и разговор еще какое-то время шел, главным образом, о тех же материях.
Таунсенд слушала, с трепетом и болью
вспоминая недавнее свое бегство из Парижа. В ушах снова звенели леденящие душу
крики: "К оружию! К оружию! "
- Не перейти ли нам в гостиную, - предложил граф, заметив, наконец,
взволнованность присутствующих дам, в том
числе молодой герцогини Войн. - Не станем больше говорить об этих тревожных
хлебных бунтах, толпе и захваченных
пушках. Хотя господин Некер действительно смещен, и простолюдины почувствовали,
что потеряли своего самого сильного
союзника в правительстве, тем не менее, мы еще можем рассчитывать на
хладнокровие графа де Мирабо, который способен
в конце концов убедить Национальное собрание самораспуститься.
- Людовик должен был распустить его под дулами винтовок, - проворчал ктото
в дальнем конце стола. - Само
существование собрания незаконно теперь, когда король самолично составил
конституцию и объявил, что все правовые
ограничения отменяются.
Возбужденные голоса приветствовали его слова, и граф был вынужден повысить
голос.
- Более того, - продолжал он, - мы не должны забывать, что Его величество
сделал очень благородный и разумный
шаг, посетив Париж семнадцатого июля, и те самые граждане, которые повинны во
взятии Бастилии, приветствовали его
возгласами: "Да здравствует король и Национальное собрание! " Подождите, вы
увидите - монархия утвердится и
Национальное собрание даст согласие уйти в отставку. Есть все основания верить,
что будет достигнут компромисс.
- Вы заблуждаетесь, Жан-Клод! - крикнул кто-то.
- ... и монархия сохранит свою власть, а депутаты Национального собрания
согласятся со всеми прежде
отвергавшимися уступками, прежде чем удалиться по домам, - благополучно закончил
граф.
Последовали довольно жидкие аплодисменты, и графиня подала лакею знак.
- Шампанское, - распорядилась она, чтобы произнести тост за короля и
Францию.
Позже, в экипаже по дороге домой, Таунсенд спросила Яна, верит ли он, по
примеру четы де Гривов, что опасность
для монархии миновала. Хотя Сезак находился в отдалении от Парижа, она знала,
что недавние парижские беспорядки
распространились на другие провинции и что причина волнений не только в упрямом
желании Национального собрания
получить конституционные права. Она знала, что, по крайней мере, среди сельского
населения волнение вызывалось
непроверенными слухами о спровоцированных правительством голодных бунтах, о
бандах наемных разбойников, которые
рыскают по деревням, уничтожая урожай, чтобы путем голода заставить народ
смириться.
Все это было, конечно, ерундой. Как слухи, так и быстро растущие цены на
хлеб были чем-то обычным для июля и
августа, когда запасы предыдущего года исчерпаны, а хлеба нового урожая еще не
было. Людей пугало, что они не знают,
когда удастся поесть в следующий раз, а если люди голодны и напуганы, могут
возникнуть беспорядки.
Ян долго не отвечал на вопрос Таунсенд. Вместо ответа он пристально глядел
в окно, словно не зная, что сказать. Но
когда Таунсенд, вдруг испугавшись его молчания, положила руку на его рукав, он
тут же обернулся и взглянул на нее.
Прочитав на ее лице невысказанный страх, он приподнял пальцем ее подбородок и
пристально заглянул в глаза.
- Когда я уезжал, в Версале все было тихо, - заверил он, - и в нашей
провинции тоже ничего не слышно о
волнениях. Сейчас нечего опасаться, Таунсенд. Совершенно нечего. И он привлек ее
ближе, словно защищая от
воображаемой беды.
Задрожав от его прикосновения и близости их тел, Таунсенд не пыталась
отстраниться. В это мгновение экипаж
накренился, и ее голова упала ему на плечо. Ян сидел не шевелясь, и она снова не
сделала попытки отодвинуться. Ее нежный
и душистый локон щекотал его щеку, он закрыл глаза, и на его лице заиграли
желваки.
Наконец экипаж остановился в освещенном факелами дворе Сезака, и Рене
заспешил вниз по лестнице, чтобы открыть
входную дверь. Ян помог Таунсенд сойти. Стоя на земле, он поднял ее на руки и не
сразу опустил на землю. Таунсенд
подняла на него глаза, и у нее перехватило дыхание от того, что она прочитала в
его взоре. Губы ее раскрылись, и Ян понял,
что стоит ему только дотронуться до нее, прижать свои изголодавшиеся губы к ее
губам, как исчезнет все обидное,
неприятное, что было между ними.
Внезапная судорога свела его лицо.
- Спокойной ночи, - неожиданно произнес он. - Утром увидимся.
Таунсенд открыла рот от изумления. Ее разочарование было очевидным даже
для стоящего поодаль дворецкого.
- Разве вы не останетесь, чтобы выпить со мной бокал вина?
Яну пришлось отвести взор от ее умоляющих глаз. В его взгляде было
страдание.
- Извините меня, Таунсенд. Это было бы нечестно. Не то, что я не... Нет,
извините, я просто не могу...
И, не добавив больше ни слова, круто повернулся и быстро зашагал в сторону
сада, по дорожке, на которую падал свет
от факелов.
20
"Почему он не остался со мной? " - Это было первое, о чем подумала
Таунсенд, когда проснулась на следующее
утро. Жаркий, дремотный аромат лета проникал через открытые окна, и она долго
лежала в постели, наблюдая, как пляшет
на потолке солнечный луч, и вспоминая вчерашнюю ночь. Она ничего не понимала. Ян
явно желал ее - она видела это по
его глазам и чувствовала по едва сдержанному нетерпению его прикосновений. И,
тем не менее, он отверг ее ласки. "Это
было бы нечестно... " - что означали его слова? Нечестно по отношению к кому? К
ней? Она считала, что гораздо менее
честно с его стороны пренебречь тем страстным влечением, которое они испытывали
друг к другу и отказаться от ее ласк.
Послышался легкий скрип двери, - вошла Марианна с водой для умывания.
Подождав, пока она уйдет, Таунсенд
медленно поднялась с кровати. Все тело было тяжелым, точно свинцом налилось, и
усталым, как и ее сердце. Одеваясь, она
пыталась вспомнить, какие дела ожидают ее сегодня, потому что лучше было думать
о хлопотах и заботах, чем о Яне. Первая
жатва в Сезаке подошла к середине, на полях стояли высокие хлеба. Временные
работники прибыли неделю назад - после
уплаты десятины графу де Гриву, которому принадлежали феодальные права на
пахотные земли Сезака. Они, наверное, уже в
поле с самой зари вместе с местными крестьянами, так что она могла поехать и
посмотреть, как они трудятся, либо остаться
дома и заняться... чем? Наблюдать за стиркой? Распорядиться о меню на неделю?
Составлять списки всего имевшегося в
доме или посмотреть за приготовлением лекарств?
Но она сегодня слишком утомлена для всего этого. С тех пор, как приехал
Ян, она плохо спала, ворочалась и металась
в кровати, сгорая от желания. Какая чудовищная несправедливость, что он все еще
имеет такую власть над ней! Желание
рождало в ней слабость и презрение к себе самой, потому что в глубине души она
понимала, что ничем не лучше Маргариты
дю Шарбоно или Дины Карне, этих женщин, которых Ян завлек в постель, едва
сверкнув своей ослепительной улыбкой.
Почему, о Боже, она не в силах избавиться от его власти над ней?
Таунсенд завтракала одна, за стулом стоял молчаливый лакей, готовый
исполнить любое ее желание, но у нее не было
желаний. Поднявшись, наконец, из-за стола, она вышла в холл, где
домоправительница ставила в вазу букет лилий.
- Не желает ли мадам проверить сегодня список простыней? - осведомилась
мадам Ларуз.
Таунсенд отрицательно покачала головой.
- Правильно, - одобрила та. - Слишком хорошая погода, чтобы оставаться
дома.
Опустив свой изящный носик в душистые желтые цветы, Таунсенд равнодушно
кивнула.
- Именно это сказал господин герцог, выходя утром из дому, - добавила
мадам Ларуз и повернулась, чтобы уйти.
Таунсенд резко вскинула голову.
- Что? Что он сказал?
- Что едет в поле со жнецами.
- О да, я и забыла, что они приехали...
Таунсенд медленно поправила цветок, который готов был выпасть из вазы. А
затем она как бы небрежно произнесла:
- Может, мне лучше самой поехать и посмотреть, как продвигается работа.
- Да, конечно, поезжайте, - согласилась домоправительница.
Урожай в этом году был очень важен для Сезака. Не только потому, что
следовало обеспечить на зиму кормами скот,
но и для того, чтобы хорошо кормить крестьян, которым предстояла тяжелая работа
на виноградниках, когда Ян в будущем
году приступит к осуществлению своих далеко идущих планов.
Жнецы отдыхали в тени под деревьями, когда вдали показалась Таунсенд.
Безоблачное и прохладное утро сменилось
жарой, и теперь девушки разносили жнецам охлажденный сидр и булки хрустящего
хлеба. Ян, сидевший с ними, встал при
виде Таунсенд и направился, улыбаясь, к ней. На нем были сапоги и бриджи, рукава
тонкой батистовой рубашки закатаны
выше локтя. Он показался Таунсенд красавцем-аристократом, играющим роль
крестьянина, но, конечно, не так, как МарияАнтуанетта,
которая развлекалась, сбивая масло на своей игрушечной ферме, надев
простую косынку и соломенную шляпу.
В темных волосах Яна застряли пучки соломы, скуластое лицо потемнело от загара,
на его рубахе проступили пятна пота от
работы, а когда он подошел, чтобы снять ее с седла, она ощутила исходившие от
него запахи полей, лугов и воздуха.
- Таунсенд, - нежно произнес он, опуская ее на землю перед собой. - Как
приятно вас видеть. Взгляните, как
хорошо они работают.
Заслонив глаза от солнца, Таунсенд обвела взглядом золотое жнивье вокруг,
но на самом деле она ничего не видела.
Она только ощущала близость Яна, жаркую мужественность его тела и свое желание
раствориться в нем.
- Я не могу здесь долго задерживаться, - сказала она, тяжело дыша и
пытаясь сохранить самообладание. - У меня
сегодня очень много дел по дому. Мне хотелось лишь убедиться, что вы наняли
достаточное число работников.
- Но вы, конечно же, останетесь, чтобы разделить с нами трапезу? - с
улыбкой проговорил Ян. Он стоял
подбоченясь и казался ей сейчас молодым Богом.
Она не сумела устоять перед огоньками, плясавшими в его глазах, и
кончилось тем, что она все утро провела в поле.
Она вскоре, как девчонка, смеялась и болтала с жнецами, а когда они прерывались
для отдыха, пила с ними сидр и
домашнего изготовления пиво и с томлением в глазах наблюдала за Яном,
разъезжавшим по полю на своем громадном
вороном жеребце.
Когда жара стала непереносимой, Ян отослал ее домой. Таунсенд была уже не
в силах в чем-либо ему отказать. Он
помог ей сесть в седло и задержался, пристально глядя на нее. Его темно-синие
глаза сверкали на бронз
...Закладка в соц.сетях
