Жанр: Любовные романы
Первородный грех Книга Вторая
...на оказалась, чтобы хоть как-то справиться с ним. Слишком уж
незаметно все это произошло.
Неожиданно она поняла, что больше не в состоянии окунаться в эту пустоту.
Она страшила ее. А понимание того, что ей придется делать это снова и снова,
приводило ее в отчаяние. Какой же еще мог ожидать ее конец, если не
сумасшествие или смерть?
Мерседес проскользнула в дверь собора. Приближался вечер. Освещение еще не
включили, и громадное гулкое пространство было заполнено полумраком. С улицы
дул ледяной ветер. Возле алтаря какая-то старушка, беззвучно шевеля губами,
зажигала свечу. Крохотное желтое пламя отражалось в ее печальных глазах.
Что я здесь делаю? — спрашивала себя Мерседес. — Зачем пришла?
Она спрятала лицо под черной кружевной мантильей. Обычно, зайдя в церковь,
она становилась в темноте на колени и пыталась молиться, однако на этот раз
быстрым шагом направилась к исповедальне.
В резной деревянной кабинке пахло ладаном. Мерседес преклонила колени и
приблизила лицо к решетке, по другую сторону которой она различила силуэт
священника. Он неподвижно сидел, подперев кулаком щеку. Она даже
засомневалась, не спит ли он, но затем услышала его старческий голос:
— Я слушаю.
— Я не верю, святой отец, — несмело проговорила Мерседес.
— Не веришь во что, дитя мое?
— Не верю в Бога.
Священник на несколько минут замолчал.
— Тогда почему ты пришла? — наконец произнес он.
— Потому что я верю в грех.
— Ты согрешила, дитя мое?
— Да. — Ее голос задрожал. — Я совершаю страшный грех, святой
отец.
— Страшный грех?
— Я погрязла в нем. И не могу выбраться.
— Грех прелюбодеяния?
— Да, святой отец.
— С несколькими мужчинами?
— С одним.
Его голос немного смягчился.
— Господь милостив. Он прощает и более серьезные прегрешения. Так с кем
ты совершаешь свой грех?
— С моим отцом. — Произнося эти слова, Мерседес почувствовала
тупую боль в животе. Священник молчал, должно быть, шокированный услышанным.
Она торопливо продолжила: — Он говорит, что в том, что мы делаем, нет ничего
предосудительного. Он говорит, что не существует ни рая, ни ада, ни Бога, ни
дьявола. — Она вытерла слезы. — Я не знаю, что я здесь делаю... Я
уже несколько недель прихожу сюда... В вашего Бога я никогда не верила; мне
просто надо кому-то выговориться. А у меня никого нет. Если я не смогу
выговориться, я сойду с ума. — Мерседес начала дрожать. Она пришла
сюда, чтобы выплеснуть свою боль, чтобы получить облегчение. Однако исповедь
лишь вскрывала ее душу, а вовсе не излечивала ее. — Я живу в каком-то
кошмаре. Я так боюсь, что люди узнают правду. Мне кажется, что мы находимся
на краю гибели...
Неожиданно она увидела смутные очертания повернутого к решетке лица
священника, словно он пытался разглядеть ее в темноте.
Ее охватил ужас.
Не закончив исповедь, не получив отпущения грехов, она стремительно
выскочила из кабинки. Четыре или пять женщин, в основном преклонного
возраста, ждавшие своей очереди, удивленно уставились ей вслед.
Мерседес выбежала на улицу. Облака над головой были окрашены алым светом
заката, будто кровью, пролитой небесами.
На следующее утро Мерседес проснулась в дикой панике, оттого что не могла
вспомнить ни своего имени, ни где она находилась, и насмерть перепугала
служанок, постоянно приставая к ним с безумным вопросом:
Кто я? Кто я?
Позже это помутнение сознания прошло, но осталось состояние глубокой
тревоги. Она страшно боялась, что амнезия может вернуться. Джерард отвез ее
к психиатру, который выписал ей лекарство и строго-настрого запретил
прикасаться к алкоголю. Она равнодушно выслушала рекомендации доктора, но в
течение недели, просыпаясь, твердила себе:
Я Мерседес Эдуард. Я Мерседес
Эдуард
.
Однажды вечером она снова пришла в собор и преклонила колени в кабинке
исповедальни. Но старого священника там не было, на его месте оказался
другой служитель Бога, совсем еще молодой. Мерседес исповедалась в
дежурных
грехах гордыни и зависти и выслушала наставление. Она принесла
покаяние с таким же тщанием, с каким принимала выписанные психиатром
таблетки. Больше она туда не возвращалась.
Через месяц Мерседес заболела.
Она несколько раз посещала врача, однако назначенное им лечение результатов
не дало и ей пришлось сдать целый ряд анализов.
Неделю спустя он пригласил ее к себе в кабинет и усадил в удобное кресло. У
него было какое-то странное выражение лица — полусочувствующее-
полупрезрительное.
— Никакого заболевания или пищевого отравления у вас нет,
сеньорита, — твердо заявил доктор. — Дело совсем в другом. Боюсь,
вы должны приготовиться к серьезному потрясению...
Родившийся в глубине ее души крик так и не вырвался наружу. Но Мерседес
показалось, что пол под ее ногами вдруг треснул и из разверзшейся щели
взметнулись алые языки адского пламени.
— ... Вы беременны.
Она заперлась в спальне.
Затем подбежала к комоду и рванула на себя ящик. Из-за ее неловкости он
вывалился на пол. Его содержимое рассыпалось по ковру. Она упала на колени и
стала лихорадочно перебирать валявшиеся в беспорядке пузырьки, пока не нашла
маленькую бутылочку с таблетками морфия. Она раскрыла ее и вытряхнула на
ладонь несколько серых пилюль.
Достаточно ли, чтобы никогда не проснуться? Она прошла в отделанную розовым
мрамором ванную и затолкала в рот сразу все пять или шесть таблеток. Они
были горькими, с привкусом мела. К горлу подступила тошнота.
Спотыкаясь, она вернулась в спальню и села на кровать. Взяла с тумбочки
бутылку коньяка. Налила полный стакан и стала пить.
Выпив один за другим три стакана, она испугалась, что ее может вырвать, и
остановилась. Она молила Бога лишь о том, чтобы принятого морфия было
достаточно.
Повалившись на бок, она свернулась калачиком и почувствовала внезапно
нахлынувшую на нее волну облегчения. Почувствовала приближение чего-то
неясного, смутного. Приближение развязки.
Все. Все кончилось. Не будет больше ни отчаяния, ни мучительной боли.
Впервые за многие месяцы ей стало легко и спокойно. Неожиданно комната
начала куда-то проваливаться. По мере того как коньяк и морфий проникали в
мозг, голова, казалось, превращалась в раздувающийся шар. Перед глазами все
поплыло. Сделав над собой последнее усилие, она перевернулась на спину — для
того чтобы, если ее вырвет, она могла бы тогда просто захлебнуться.
Все, теперь все.
И она погрузилась в темноту.
Глава шестнадцатая
РАСПЛАТАБарселона Как уже не раз случалось прежде, звонок раздался поздно ночью. Они сидели
напротив друг друга за маленьким столиком и молча играли в вист, вслушиваясь
в приглушенный гул проезжающих по площади автомобилей.
Их глаза встретились.
— Ответьте вы, — спокойно сказала Мерседес. Он снял трубку.
— Хоакин де Кордоба.
— Это Пол, старик.
Полковник мгновенно узнал резкий голос похитителя Иден и облегченно
произнес:
— Мы уже почти три недели ждем вашего звонка.
— Я готов. Деньги должны быть доставлены мне к полудню среды.
— Куда?
— В Мексику.
— В Мексику? — Он тупо уставился на свои часы. — Значит, на
то, чтобы собрать деньги и добраться из Испании в Мексику, вы даете нам
меньше трех суток. Это невозможно.
— Деньги давно уже должны быть приготовлены! — рявкнул голос в
трубке. — Какого черта вы помещали все эти объявления, если еще не
набрали всей суммы?
— Деньги у нас есть. Вопрос лишь в том, чтобы получить их...
— Так получайте же!
— Я сделаю все возможное, — проговорил де Кордоба. В голосе
преступника ему послышались какие-то безумные нотки, отчего у него
оборвалось сердце. Неужели случилось что-то страшное? Он постарался взять
себя в руки. — С деньгами проблем не будет. Просто понадобится
некоторое время.
— У вас нет времени! — в бешенстве заорал человек на другом конце
линии.
— Но почему?
Голос в трубке сорвался на истерический вопль.
— Не спорь со мной! Эрмосильо. Ты знаешь, где это?
— Да.
— Так вот. Остановишься в отеле
Сан-Себастьян
в Эрмосильо. Там я с
тобой снова свяжусь. Под каким именем тебя искать, старик?
— Хоакин де Кордоба.
— Что ж, до среды, де Кордоба. До среды.
— Вы еще не сказали, какого достоинства должны быть купюры.
— Что?
— Какие вы хотите получить купюры? Двадцатки, сотни, пятисотенные...
— Не мельче полтинников. И никаких тысячных. Бумажки должны быть
старые, уже бывшие в употреблении. Ты понял?
— Вполне.
— Деньги сложишь в сумку, чтобы я мог ее унести.
— Десять миллионов долларов, — осторожно заметил де
Кордоба, — даже в пятисотдолларовых купюрах займут огромный чемодан,
который будет неподъемным.
— Делай, что тебе сказано!
— Хорошо, но, если я не успею к среде, прошу вас проявить терпение. Все
это не так просто организовать, как вы думаете...
— Делай.
— Пожалуйста... позвольте мне поговорить с Иден, ну хотя бы услышать ее
голос...
— Это невозможно.
— Почему?
— Потому что я сказал — невозможно!
— Но нам необходимо быть уверенными, что Иден жива. Сеньора Мерседес
Эдуард крайне обеспокоена. Прошло уже несколько недель, с тех пор как она
последний раз разговаривала со своей дочерью.
— Иден жива. — В знакомом хриплом голосе похитителя зазвучали
ядовитые нотки. — И скажи этой бешеной суке, что, если бы она была
лучшей матерью, ничего подобного никогда бы не случилось.
Линия разъединилась.
Де Кордоба положил трубку. Мерседес сидела бледная и напряженная. Ее карты
упали на пол и в беспорядке валялись возле ног.
— Он требует, чтобы мы к среде доставили деньги в Мексику, в Эрмосильо.
— Это невозможно сделать.
— Придется нам постараться.
— Как он разговаривал?
— Кричал. Мне показалось, что он на взводе.
— Почему?
— Не знаю. И не позволил мне поговорить с Иден...
— Тогда откуда нам знать, что она жива?
— Остается только положиться на его слово.
— Что еще он сказал?
— В общем, ничего... Обычная брань.
— Что еще он сказал, Хоакин?
Полковник поколебался.
— Он обозвал вас бешеной сукой. Просил передать вам, что, если бы вы
были лучшей матерью, ничего подобного никогда бы не случилось.
Мерседес молча отвернулась.
Де Кордоба протянул руку к телефону.
— Я звоню в аэропорт.
Тусон Когда он снова спустился в подвал, ей было все так же плохо. Ее била дрожь.
Она сгорбившись сидела на кровати, закрыв лицо руками. Это было настолько
похоже на ее болезнь в первые дни заточения, что Джоул пришел в ужас.
Он бессильно опустился на ее кровать.
— Иден, ты извини меня...
Она даже не взглянула на него.
— Иден, ну пожалуйста...
Она медленно подняла свои потухшие зеленые глаза. Ее лицо было мертвенно-
бледным.
— Все это ты сделал из жалости к себе. Потому что меня всегда баловали,
а тебя нет.
— Я сделал это из чувства справедливости, — сдавленно произнес
Джоул. — И ты, Иден, просто не способна представить, какое у меня было
детство.
— Как ты можешь винить ее за это?
— Но она ведь была моей матерью!
— Просто ты появился на свет в тяжелые времена.
— Верно, в тяжелые, — с горечью сказал он. — Я был помехой в
ее жизни. Препятствием в осуществлении ее амбиций. И она продала меня! Как
собаку. Продала этим чудовищам, чтобы они терзали меня.
— И поэтому ты в отместку решил заставить страдать ее. Ее и меня.
Джоул порывисто схватил руку Иден. Ее кожа была покрыта испариной.
— Но как мне тебе объяснить?! Ведь тебя же никогда не били. Ты никогда
не голодала, тебя не сажали на цепь, твой детский мозг не мучили кошмары. Ты
не знала даже минутной боли. Тебе никогда не хотелось стать кем-нибудь
другим или жить в каком-нибудь другом месте. А я постоянно жалел, что
родился, Иден. В восьмилетнем возрасте я хотел умереть! Меня держали на цепи
в подвале, как бешеного зверя.
— То же самое ты сделал и со мной.
— Я не хотел, чтобы ты страдала...
— Чушь! Именно этого ты и хотел — чтобы я страдала точно так же, как
когда-то страдал ты. Все это было дико и бессмысленно.
— Просто я был на грани помешательства, Иден. — Голос Джоула
звучал почти умоляюще.
— А сейчас ты в здравом уме? — с досадой спросила она.
— Нет. Я чувствую себя совершенно потерянным. Может быть, я уже никогда
не стану нормальным. Но в этом я видел способ установления равенства.
— Не существует никакого равенства, Джоул. Кругом полным-полно таких же
потерянных, как ты, людей. Отпусти! — Иден попыталась вырваться, но у
нее не хватило сил. По ее телу пробежала дрожь, и она начала раскачиваться
взад и вперед. — О Господи, Господи. Да отпусти же ты меня!
— Иден! — Он крепко обнял ее, отчаянно желая утешить и
объяснить. — Иден, ведь я же был ее законным ребенком. Не каким-нибудь
ублюдком. Не какой-нибудь ошибкой молодости. Перед тем как уехать из
Испании, она вышла замуж. За американского добровольца по имени Шон О'Киф. Я
видел его фотографию. Но он умер еще до моего рождения. И, вместо того чтобы
воспитывать меня одной, она продала меня Элдриду Ленноксу.
И о народе моем
они бросали жребий, и отдавали отрока за блудницу, и продавали отроковицу за
вино, и пили
.
— Ты ведь не все знаешь, — возразила Иден. — Как ты можешь
судить о том, каково ей тогда было?
— Я знаю то, что она сделала со мной! Избавилась от меня, как от
ненужной вещи, и выскочила замуж за твоего отца. И разбогатела на страданиях
других, щедро осыпая тебя тем, что должно было принадлежать мне!
— Ты не имеешь права наказывать ее за то, что она сделала столько лет
назад!
— Но это мои годы! Я и есть эти годы. Годы, которые пожирали саранча,
черви, жуки и гусеница. Теперь она должна заплатить мне за них. Это касается
только ее и меня. Ты тут вовсе ни при чем.
Вот, Я подниму их из того места,
куда вы продали их, и обращу мзду вашу на голову вашу
.
— Меня уже тошнит от твоих цитат!
— Но это же Библия, — зловеще улыбаясь, произнес Джоул. — Я
был на ней воспитан. Меня заставляли учить ее наизусть, главу за главой,
стих за стихом, а чтобы лучше запоминалось, сажали в темном подвале на цепь.
В ней присутствует чудесный дух мщения. Ничто не должно оставаться
безнаказанным. Ничто.
— Месть ничего не решает. Мы все связаны одной цепью.
— Это точно. Мы все связаны одной цепью. А месть служит топором, способным разрубить эту цепь.
По измученному лицу Иден потекли слезы.
— Но, может, она думала, что они будут лучше заботиться о тебе. Ведь он
все-таки был священником. Служителем Господа...
— Он был дьяволом! — в бешенстве закричал Джоул. — Она
продала меня дьяволу. За две тысячи долларов. Я видел бумаги, Иден. Женщина,
у которой я вырос, показала мне их, уже лежа на смертном одре. Моя родная
мать получила две тысячи долларов и отдала меня людям, готовым растерзать
меня...
— Откуда она могла знать, что они такие изверги?
— Это всем было известно. Ни одно агентство по делам несовершеннолетних
Калифорнии не согласилось отдать им на усыновление ребенка!
— Но, так или иначе, каждый человек испытывает страдания, —
всхлипывая, проговорила Иден. — Посмотри на меня, Джоул. А ведь у меня
было счастливое детство, которого тебя лишили. И взгляни на себя. Ты такой
сильный. У тебя есть талант. Ты можешь сам распоряжаться своей жизнью. А кто
я? Никудышная, опустившаяся, несчастная наркоманка. Скажи, кому из нас
больше повезло?
— Ты не никудышная! — с жаром возразил он. — Из всех нас ты
единственная, кто заслуживает лучшей жизни. И ты еще поднимешься. У тебя все
будет хорошо.
— Я так тебя любила, — разрыдалась она.
Он провел ладонью по ее лицу. Ее кожа пылала, губы стали сухими и
потрескавшимися.
— Ты самое дорогое, что у меня есть. Я всегда буду любить тебя, Иден.
Ты ведь моя сестра. И даже больше чем сестра. Всю мою жизнь я был словно
прикован к тебе. И теперь я хочу разрубить эту цепь. Чтобы мы стали
свободными.
Иден дрожала как в лихорадке.
— А что ты собираешься делать с деньгами?
— Я их сожгу.
— Это же глупо, глупо! Ты хочешь разрушить свою жизнь только ради того,
чтобы отомстить матери, которую ты никогда даже не видел!
— Я делаю это ради справедливости.
— Я так много могла бы рассказать тебе о ней. — Она схватила его
за руки. — Такие вещи, о которых ты понятия не имеешь. Какой нежной она
может быть. Какой чудесной. Как любят ее все, кто знаком с ней...
Его лицо сделалось чужим.
— Я не хочу слышать об этом.
— Но это же правда! Она вовсе не такая, какой ты ее себе
представляешь, — бессердечная, холодная. Она добрая. Она совсем как
ты...
— Нет.
— Поезжай к ней, Джоул. Познакомься с ней.
— С какой это стати я буду знакомиться с ней?
— Потому что она нужна тебе!
— Все, что мне нужно, — натянуто произнес он, — это знать, что она понесла наказание.
— Ты затеял все это, представляя ее совсем не такой, какая она есть на
самом деле. Джоул, пожалуйста, выслушай меня. Прошу тебя, пожалуйста.
Позволь мне поговорить с ней. Я ей объясню...
— Объяснишь, когда все закончится.
— Тогда будет поздно! — Страсть, с которой она говорила, почти
пугала его. Казалось, эта страсть ярким пламенем горит внутри нее, прямо у
него на глазах иссушая ее кожу, пожирая ее красоту. — Послушай меня,
Джоул, ну послушай! Я так боюсь того, что может случиться! Так боюсь... Мне
очень плохо, Джоул. Я совсем разбита... Умоляю тебя, не делай этого! Не
делай... — Не в силах больше говорить, она согнулась, словно пораженная
невыносимой болью.
— Я должен это сделать, — твердо сказал Джоул. — Завтра мы
отправляемся в Мексику. Постарайся отдохнуть.
Он поднялся и вышел из каморки, закрыв за собой дверь.
Майами, Флорида — Хьюстон, Техас Хоакин де Кордоба задумчиво смотрел в иллюминатор самолета. В тридцати
тысячах футов под ним лежал Техас — бескрайняя, выжженная солнцем темно-
желтая земля. Сидящий на соседнем сиденье человек заснул, и время от времени
его голова падала полковнику на плечо.
Де Кордоба чувствовал, как его одолевает усталость. Он не спал уже двое
суток, а из последних тридцати шести часов двадцать три провел в самолетах.
Вечером в понедельник он перелетел из Барселоны в Мадрид, затем ночью — из
Мадрида в Нью-Йорк. Там он получил первую часть денег, шесть миллионов
долларов, которые ожидали его в Первом Национальном банке и по заранее
оговоренному плану были доставлены в сопровождении небольшой охраны в
аэропорт.
Следующим вечером де Кордоба вылетел из Нью-Йорка в Майами, где в разных
банках получил оставшиеся четыре миллиона. И снова в сопровождении охраны
деньги были доставлены в аэропорт.
В результате пачки долларов составили колоссальный вес. Большая часть суммы,
уложенная в громадный алюминиевый чемодан, была в мелких купюрах. Этот
чемодан оказался совершенно неподъемным. Полковник лично проследил за тем,
как его погрузили на самолет.
Меньшая часть денег была значительно легче — шестнадцать пачек
пятисотдолларовых купюр, которые он аккуратно уложил на дно кожаной сумки.
Четыре миллиона долларов. Сверху лежали кое-какие личные вещи, взятые им в
дорогу. Сумку он поставил себе под ноги.
Легкие деньги... Веки Хоакина де Кордобы потяжелели. Усталость наваливалась
на него все сильнее, предательски звала погрузиться в сладкие грезы и в
конце концов заснуть. Легкие деньги, тяжелые деньги... Большие деньги —
легкие... Маленькие — тяжелые...
Он встрепенулся, отгоняя от себя сон, и сел прямо, стряхнув с плеча голову
соседа. Протер ладонями покрасневшие глаза, сделал глубокий вдох и снова
устремил затуманенный взор в иллюминатор. Он не мог спать, не имел права,
пока не доберется до Монтерея.
Дипломатический паспорт, который помог получить Джерард Массагуэр, до сих
пор позволял ему беспрепятственно проходить через все таможенные и
иммиграционные службы. Полковник надеялся, что и впредь все будет идти
гладко.
Он взглянул на часы. До Хьюстона оставалось еще два часа. Затем пятичасовое
ожидание рейса до Монтерея. А из Монтерея последний перелет в Эрмосильо.
Только бы у похитителя хватило терпения.
Тусон Додж
был уже готов. Джоул загрузил в него все необходимое — запас воды,
продукты, спальные мешки, палатку, одежду. Он сам тщательно подготовил
машину к долгой дороге, не забыв прихватить целый набор запчастей. Этот
додж
он купил почти новым, и, если не считать старых покрышек, которые он
заменил, автомобиль был в отличном состоянии. Так что они будут чувствовать
себя в нем вполне удобно и уверенно, даже несмотря на тяжелое путешествие,
ожидающее их впереди.
Джоул знал, где они пересекут границу. К востоку от Ногалеса, в месте,
которое ему уже приходилось использовать для этой цели. Двадцатипятимильная
ночная поездка по пустыне — и они в Мексике. Вероятность, что их остановят,
была ничтожна, так как нелегальный въезд в Мексику не интересовал никого.
Он очень хотел взять с собой винтовку М-16, но спрятать такое оружие в
небольшом автомобиле было довольно трудно. А пистолета у него не было. Так
что ему пришлось довольствоваться лишь массивным, острым как бритва
десантным ножом, который он сунул в бардачок.
Теперь, когда конец уже был так близок, Джоул вновь обрел решимость и
целеустремленность. Последние проведенные с Иден недели стали для него
своеобразным отпущением грехов, даром Божьим. Но сейчас оба они снова
оказались на пути к их судьбе.
Было четыре часа дня. Они тронутся в путь с наступлением сумерек.
Джоул прилег, пытаясь немного отдохнуть. Его тревожили мысли об Иден.
Похоже, ей становилось хуже. В течение двух дней она не притрагивалась к еде
и едва ли выпила стакан воды. Она очень ослабла. Он молил Бога, чтобы Иден
все-таки съела свежие овощи и соблазнительно сочные фрукты, которые он ей
оставил и которые она так любила.
Зря он рассказал ей правду. Казалось, это буквально раздавило ее, лишило
присутствия духа.
Она поправится, — убеждал себя Джоул. — С ней все будет хорошо
.
Ближе к вечеру он спустился в подвал посмотреть, поела ли она. Еда осталась
нетронутой.
Иден спала тревожным сном, постоянно металась, вздрагивая и что-то бормоча в
горячечном бреду. Джоул приложил руку к ее лбу, с ужасом ощутив, что она
буквально горела. Время от времени ее веки приоткрывались, и в узких
щелочках можно было разглядеть беспокойно блуждающие зрачки.
Ее кожа сделалась неестественно сухой и, казалось, потемнела.
Он смотрел на нее, чувствуя, как в его сердце входит холодное лезвие. Такой
Иден была лишь в самый тяжелый период своей ломки. Неужели болезнь могла
вернуться? Неужели нервное потрясение могло вызвать новый приступ
абстинентного синдрома? Этого Джоул не знал.
Он встал и тихо вышел. Ей оставалось спать еще два часа.
Джоул вернулся за ней в девять. Она уже не спала, но, увидев ее лицо, он
ужаснулся.
— Мне плохо, — прошептала Иден. — Обними меня, Джоул.
Он крепко прижал к себе ее дрожащее тело.
Нет, — стучало у него в
голове, — нет, нет, нет. Ты не можешь так поступать с ней. Ты просто не
имеешь права!
— Что с тобой? — спросил он. — Снова ломка?
— Я не знаю. Но я чувствую себя не так.
— А как ты себя чувствуешь?
— Мне так... жарко. Так плохо...
С бесконечной нежностью Джоул засунул ей в рот две таблетки парацетамола и
уговорил ее проглотить их.
— Попей еще, — умоляющим тоном п
...Закладка в соц.сетях
