Жанр: Любовные романы
Первородный грех Книга Вторая
... ошеломляющее
наслаждение, что все ее тело невольно выгнулось, дыхание перехватило. Это
были совершенно новые для нее ощущения, однако она инстинктивно стремилась к
ним. Пальцы, ласкавшие ее лоно, казалось, ласкали саму душу. Иден
почувствовала, что у нее между ног все стало мокрым, словно от прикосновений
Джоула ее плоть начала таять.
Такого с ней еще никогда не случалось. Это было ощущение, заставившее ее
забыть обо всем на свете, целиком и полностью поглотившее ее. Это было
больше чем удовольствие. Это было половодье, разлившееся по всему ее телу,
подобно вышедшей из берегов реке, несущей иссушенной солнцем земле
живительную влагу.
Ее собственные половые органы вдруг стали новым, неизведанным доселе миром,
где среди наслаждения жило еще большее наслаждение, некий центр
непреодолимой страсти. Джоул осторожно нащупал этот приподнявшийся бугорок,
который ответил на прикосновение его пальцев судорогой, пробежавшей по телу
Иден. Ее чувства невыносимо обострились, она задрожала от возбуждения.
У нее было ощущение пробуждения, чудесного открытия. Это было... Это было
так, как, в конце концов, и должно было быть.
Неожиданно она вспомнила. Вспомнила, как это происходило всегда, — как
отчаянно искала она и не находила, как бесконечно стремилась к блаженству,
но так ни разу и не познала его.
И вот теперь оно было совсем рядом — то, чего она никогда не имела, но в чем
всегда так нуждалась, то, что мог дать ей — она была в этом уверена — только
он.
Оно приближалось с неотвратимостью мчащегося на полной скорости экспресса.
Иден протянула руку и стала расстегивать его ремень. Она точно знала, что на
этот раз она наконец испытает оргазм, и хотела, чтобы, прежде чем это
произойдет, Джоул вошел в нее, хотела, чтобы он почувствовал это, чтобы был
с ней, чтобы был в ней.
Она что-то говорила ему, о чем-то его просила, сама не понимая слетающих с
ее губ слов и не зная, понимает ли их хотя бы он. Наконец пальцы Иден
добрались до его возбужденного члена, могучей колонной заполнившего ее руку.
Как он был прекрасен! Он напрягся еще сильнее от безумного удовольствия
принадлежать ей.
— Иди ко мне, — взмолилась она. — Иди же.
— Иден, — тихо произнес Джоул. — Иден...
— Ну же, скорей. — Ее дыхание участилось. — Я... я...
сейчас... кончу.
— Да, — зашептал он, прижимаясь губами к ее щеке, — да, да,
да.
Однако он так и остался лежать. А Иден уже достигла края водопада,
беспомощная в стремительно несущемся потоке. Но что же он не двигается? Она
хотела было уговорить, умолить его, но ее слова слились в один
нечленораздельный стон.
Поздно, — мелькнуло где-то в дальнем уголке ее
сознания, — уже поздно
.
Иден испытала ощущение, которое — она всегда это знала — и должна была
испытывать. Чувство, не сравнимое с героином, оно вообще было ни с чем не
сравнимо. Оно имело начало и конец, а между ними происходило великое
таинство. Она почувствовала, как от поясницы к животу в ней разливается
волшебный жар, который затем стал подниматься к ее грудям, потом пошел вниз,
растекся по бедрам и наконец снова хлынул вверх — в мозг.
— Войди в меня, Джоул, — услышала Иден собственный голос. —
Войди.
Она почувствовала, как он качает головой, и, открыв затуманенные глаза,
увидела застывшую на его лице гримасу мучительной боли. Несмотря на то, что
сама она все еще находилась в состоянии непередаваемого блаженства, ее
сердце заныло от жалости к этому человеку.
— Дорогой, любимый... Ну почему? Что тебе мешает?
— Это... грех.
Внутренний голос подсказал Иден, что сейчас ей не следует с ним спорить. Она
медленно сползла вниз и взяла в рот его член. Он был горячим и солоноватым.
Джоул прерывисто застонал. Иден вспомнила о том, как она делала это прежде —
не из любви, а по принуждению. Тогда это являлось для нее наказанием. Теперь
же это было прекрасно. Это было свято.
Ей не хотелось просить Джоула об этом, не хотелось, чтобы у него появилась
возможность отказать ей. Крепко держа в руке его член, она принялась сосать.
Джоул снова вскрикнул, и, к своему восторгу, в этом крике Иден узнала свое
имя.
Она почувствовала, что приближается момент его оргазма, который начинался
так же, как и у нее, — с глубокой внутренней дрожи, затем его член
резко напрягся, и пальцы Иден ощутили, как под ними пробивается рвущаяся
вверх сперма. И вот ей в нёбо ударили тягучие соленые капли. Сотрясаясь всем
телом, Джоул попытался высвободиться, но она не выпустила его член изо рта,
а сделала большой глоток, желая, чтобы его семя оказалось в ней, дабы таким
образом хоть как-то компенсировать себя за их так и не свершившееся соитие.
Движения Джоула стали более медленными и вялыми. Иден вдруг поняла, что он
плачет. Выпустив наконец безвольно повисший пенис, она нежно прижала к себе
его голову.
— Я люблю тебя, — снова и снова ласково повторяла она. — Я
так тебя люблю.
Он рыдал, уткнувшись в ее груди; его плечи сотрясались в безутешном горе.
Прошло немало времени, прежде чем он успокоился. Иден неподвижно держала его
в своих объятиях, спрашивая себя, что же с ней случилось, чувствуя себя
изменившейся, обновленной и какой-то незнакомой.
— А это был грех? — спросила она, когда Джоул наконец затих.
— Может, не такой большой, — устало проговорил он, — но все
равно грех.
Она погладила его по спутавшимся, мокрым от пота волосам.
— Почему? Ведь нам было так чудесно.
— Случилось то, чего я всегда боялся. — Джоул сел на кровати,
величественный в своей наготе. Но его лицо было искажено горем, глаза стали
пустыми. — Если бы я раньше тебе все объяснил, ничего бы этого не
произошло.
— Что объяснил?
— Она и моя мать тоже.
Иден закрыла глаза и похолодела.
— Кто и твоя мать тоже? — услышала она собственный голос, хотя и
так уже знала ответ на свой вопрос, и мучительная боль уже начала терзать ее
сердце.
— Мерседес Эдуард, — тихо сказал Джоул. — Я твой брат, Иден.
Глава пятнадцатая
ИСПОВЕДЬМадрид Мерседес проснулась на огромной кровати с пологом на четырех столбиках. Все
вокруг было из белого шелка с кружевной отделкой — и наволочки, и простыни,
и полог над головой, и даже ее ночная рубашка. Лежа среди этой белоснежной
пены, она приходила в себя после ночного кошмара.
Когда дрожь наконец немного отпустила, Мерседес села и налила из стоявшего
на столике возле кровати серебряного кофейника чашечку кофе. Здесь же для
нее были приготовлены пирожные и мармелад, но к ним она даже не
притронулась. По спальне деловито порхали две служанки.
— Как на улице? — спросила Мерседес.
— Холодно и сыро, сеньорита.
Ее уже ждала ванна, наполненная горячей ароматизированной водой. Сама ванна
была изготовлена из розового мрамора и стояла на четырех ножках в виде
львиных лап, подобно саркофагу повелителя какой-то древней цивилизации.
Мерседес легла в воду, над которой поднимались душистые струйки пара, и
закрыла глаза.
Одна из служанок принесла стопку подогретых махровых полотенец.
— Сегодня Пасха, — напомнила она. — Вечером вы идете на прием
во дворец.
— Я не забыла.
— Вы наденете белое платье?
— Да.
— С ним так чудесно сочетается боа из соболя, — восторженно
проговорила девушка. — И бриллианты. — Она взяла губку и принялась
намыливать Мерседес спину и плечи. — Вы будете выглядеть просто
великолепно.
— С утра мне надо кое-куда сходить, — сказала Мерседес. — У
меня назначена встреча.
— Вам придется надеть пальто и сапожки, сеньорита. И перчатки.
— Приготовьте.
— Хорошо, сеньорита. Полагаю, вы наденете новое пальто, то, что сеньор
привез из-за границы. Я скажу шоферу, чтобы подал машину к подъезду.
— Нет. Машина мне не понадобится.
— Погода слишком промозглая для пеших прогулок, — предупредила
девушка.
— Я поеду на метро.
— Но сеньорита! Сегодня же Пасха. В метро будет полно народу. А в такую
погоду...
— Я поеду на метро.
— Конечно, сеньорита. — В глазах служанки вспыхнули хитрые
огоньки.
Она думает, что у меня свидание с любовником
, — отметила про себя
Мерседес.
— Побрить вам подмышки? — спросила девушка.
Мерседес молча подняла руки. Намылив ей подмышечные впадины, служанка стала
осторожно брить их серебряной безопасной бритвой.
— К вам начали прибывать посетители, сеньорита, — сообщила вторая
девушка. — Их уже трое. Подумать только, приперлись в такую рань!
Совсем обнаглели.
— Я приму их, до того как уйти.
После ванны Мерседес села к туалетному столику и задумчиво уставилась на
свое отражение. Женщина, которая смотрела на нее из зеркала, была
преисполнена красоты и достоинства.
Черные волосы были уже не такими короткими, как во время гражданской войны,
и теперь доходили до плеч, изящно обрамляя лицо и шею. С тридцать девятого
года Мерседес прибавила в весе; ключицы уже больше не выпирали, словно
распростертые крылья чайки, а груди снова округлились. Она распахнула халат
и взглянула на свое тело. Нет, полной она никогда не будет. Ее тело больше
не хранило следов пережитого голода, но он все еще был жив в ее памяти. И
никогда не будет иметь она таких же пышных форм, как Кончита после родов.
Казалось, Мерседес была представительницей некоей новой породы женщин —
подтянутая и стройная, с крепким, без грамма лишнего веса, телом.
Через месяц ей исполнится двадцать пять лет. У нее было гладкое, без единой
морщинки, лицо молодой женщины. Однако в глазах чувствовалось что-то не
свойственное юности. Какая-то темнота. Или даже мрак.
Посетители дожидались ее в вестибюле. Три женщины. К ней всегда приходили
только женщины. И всегда у этих женщин были одинаковые глаза — отчаявшиеся и
усталые. Все три выглядели измотанными; их мокрые от дождя волосы висели
сосульками; поношенная одежонка болезненно контрастировала с костюмом из
итальянской шерсти и крепдешиновой блузкой Мерседес. Она не стала приглашать
их в гостиную, хотя там и было тепло от весело пылавшего в камине пламени.
Обитая шелком мебель из красного дерева этой великолепной комнаты была
совершенно неуместна для приема такого рода посетителей.
Прямо в холодном вестибюле Мерседес, словно священник в исповедальне, по
очереди выслушала торопливое бормотание каждой из пришедших к ней за
помощью.
Брату нужно
подчистить
кое-какие факты в заведенном на него досье, изъять
все материалы, касающиеся его симпатий к социалистам, чтобы он смог
вернуться на работу в оркестр, а не шататься по улицам, где он на морозе за
гроши играет на скрипке для прохожих.
Сын уже шесть месяцев без суда и следствия сидит в тюрьме, где умирает от
туберкулеза.
Дочь арестовали за занятия проституцией.
— Сейчас всем приходится либо воровать, либо идти на панель, —
печально, но без осуждения сказала женщина. — Иначе как выжить-то,
сеньорита?
— Сделаю, что смогу, — пообещала Мерседес.
— Если бы полиция оставила ее в покое, она еще, может, встретила бы
приличного человека. Кого-нибудь, кто бы позаботился о ней.
— Я постараюсь. — Сделав в своем блокноте необходимые пометки.
Мерседес проводила женщин до двери, позволив им поцеловать руку и осыпать ее
благословениями.
— Храни вас Бог, сеньорита. Храни вас Бог.
Одетый в униформу консьерж поспешил распахнуть перед ней дверь.
— Отвратительная погода, сеньорита. Смотрите не промочите ножки. —
Он почтительно приподнял фуражку.
Она вышла и зашагала по Плаза-Майор, втянув голову в поднятый воротник
своего кожаного пальто. Великолепные фасады построенных в восемнадцатом веке
зданий невозмутимо взирали на бронзовую конную статую, возвышавшуюся в
центре площади.
Более трех столетий эта площадь оставалась самой красивой и самой оживленной
площадью города. Но как только Мерседес миновала ее, картина изменилась.
Через четыре года после окончания гражданской войны в Мадриде, как и в
Барселоне, все еще видны были следы бомбежек — разрушенные дома, пустыри, до
сих пор закрытые для движения транспорта улицы.
Удручающая бедность чувствовалась в одежде людей, в их походке. Повсюду были
голодные лица. Даже в этот ранний утренний час люди уже стояли в очередях за
продуктами. Возле каждого магазина можно было увидеть толпу женщин с
котомками. Тут и там рыскали мужчины с впалыми щеками в надежде раздобыть
денег, чтобы купить чашку кофе и булку.
Когда Мерседес шла по улице, попадавшиеся навстречу люди, не поднимая глаз,
уступали ей дорогу. Ее осанка и дорогая одежда выдавали в ней одну из тех,
кто победил в недавней войне. Женщину, обладавшую властью.
При виде этих замкнутых, настороженных людей, у Мерседес разрывалось сердце.
Они старались спрятаться при первом же проявлении силы. Их пугал любой
мужчина в шинели, так как он мог оказаться секретным агентом, пугала даже
прилично одетая женщина, и они спешили побыстрее убраться прочь.
В вагоне метро пахло сыростью и нищетой. Мерседес чувствовала на себе
скрытые взгляды пассажиров. Мужчин больше интересовало ее лицо, женщин —
фасон ее пальто и перчаток.
Какая-то девушка, одетая в тряпье, с нескрываемой завистью уставилась на ее
мягкие кожаные сапожки.
Когда-то и я была такой же, как ты
, — глядя
на нее, подумала Мерседес. Она отвернулась к окну и стала смотреть в
проносящуюся мимо темноту. Из оконного стекла на нее грустно взирало ее
отражение.
Внезапно Мерседес почувствовала, что она уже больше не в состоянии
контролировать себя. Сердце забилось, невыносимая боль стиснула грудь. Ей
стало тяжело дышать.
Чтобы хоть как-то отвлечься, она вынула из сумочки скомканный листок и
невидящим взглядом уставилась на него. Буквы на листке расплылись, но то,
что там было написано, она помнила наизусть. В этом клочке бумаги заключался
ответ на вопрос, который она задавала в течение двух последних лет.
Нет, — решительно сказала себе Мерседес, — этим меня не
возьмешь
. Собрав волю в кулак, она заставила себя выбросить из головы
сентиментальные чувства.
Это была убогая улочка, расположенная в рабочем районе Мадрида. Дом
находился по соседству с табачной лавкой, в витрине которой был выставлен
весь товар ее хозяина, — несколько лотков с высыпанными на них
самокрутками. Мерседес позвонила в колокольчик и скорее почувствовала, чем
увидела, что из-за выцветшей занавески ее оценивающе разглядывают чьи-то
глаза.
Дверь открыла женщина лет сорока, небольшого роста, неопрятная, с коротко
остриженными волосами.
— Теодора Пуиг? Я Мерседес Эдуард. Я пришла..
— Да, я знаю, кто вы, — грубо перебила женщина. Она отступила на
шаг назад и кивнула головой в сторону коридора. — Заходите.
Мерседес вошла в дом.
— Мне сказали, что у вас есть информация о моей матери.
У Теодоры Пуиг заблестели глаза.
— Я пригласила вас сюда вовсе не из сострадания. У меня есть
информация, которую я готова продать. Бесплатно я говорить ничего не буду.
— Я заплачу. Мне сказали, вы были с моей матерью в последние месяцы ее
жизни. Это правда?
— Идите за мной. — Теодора Пуиг провела Мерседес в маленькую
гостиную, заставленную когда-то бывшей вполне приличной мебелью и всякими
покрытыми пылью безделушками. Над камином висела написанная маслом картина с
изображением Христа, перст которого покоился на Священном Сердце. —
Настоящий кофе предложить не могу, — сказала она. — У нас его
просто нет. Мы пьем желудевый. — Ее злые глаза уставились на дорогую
одежду Мерседес. — Мы же не смогли так пристроиться, как некоторые.
— Сколько вы хотите за свой рассказ?
— Тысячу песет.
В сумочке Мерседес лежало гораздо больше денег. Она кивнула.
— Хорошо. Вы получите эту сумму. Но только после того как изложите все,
что вам известно.
— Деньги вперед.
— Нет, — спокойно проговорила Мерседес. Женщина язвительно
рассмеялась.
— Чтобы вы потом оставили меня в дураках?
— Сеньора, я же дала вам свое слово.
— Ваше слово? — Теодора Пуиг презрительно плюнула. — Слово
предательницы и шлюхи?
Мерседес почувствовала, как к щекам хлынула краска. От гнева у нее засосало
под ложечкой.
— Я хочу знать, что случилось с моей матерью. Где и как она умерла. Так
вы знаете что-нибудь? Или вы просто морочите мне голову?
— О, я все знаю, — ответила Теодора Пуиг.
— Где вы познакомились с моей матерью? В Аржелесе?
— Нет, задолго до этого. Еще по дороге во Францию, в конце гражданской
войны. В январе тридцать девятого. Вы знаете, каково там было?
— Могу себе представить, — все так же спокойно сказала Мерседес.
— В вашем-то кожаном пальто и в этих сапожках? Сомневаюсь я.
Теодора Пуиг прикурила сигарету. Дым, который она выдохнула, был густым и
едким. Мерседес сидела и терпеливо ждала. Женщина замолчала, устремив
остановившийся взгляд в угол комнаты.
— Идти нам приходилось ночами, — наконец снова заговорила
она, — потому что днем нас поливали свинцом самолеты. Так что в светлое
время суток мы спали под заборами и в сараях, а с наступлением темноты шли
Матери несли детей; мужчины тащили пожитки. Тех, кто был не в состоянии
идти, везли на ручных тележках. На той дороге нас собралось много сотен.
Раненые, слепые, старики... Целая армия оборванцев. Ваши мать и отец, они
постоянно были вместе. Для меня навсегда останется загадкой, как вашему отцу
— с его-то ногами — удалось пройти такое расстояние. Он страшно страдал. А
ваша мать несла ребенка какой-то женщины. Вернее, сначала она тащила
чемодан, но через день бросила его и взяла на руки ребенка. — Теодора
Пуиг выпустила струю дыма. — Вот такая она была, ваша мать.
— Да, — чуть слышно произнесла Мерседес. — Она была такая.
— Ваши родители буквально с ума сходили, беспокоясь за вас. Они все
время надеялись, что встретятся с вами на дороге, спрашивали всех подряд, не
видели ли они вас. А погода была ужасная. Стужа. И ни у кого не было не то
что приличного пальто, но даже какого-нибудь одеяла. Наверное, если бы мы по
ночам спали, вместо того чтобы идти, половина из нас замерзли бы насмерть.
Так что к тому времени, когда мы добрались до границы, все страшно кашляли,
а у детей поднялась температура. Все промокли и продрогли. Сколько же людей
столпилось у французской границы! Как перед вратами Рая в день Страшного
Суда. Французы разрешали пройти на свою территорию только женщинам и детям.
Мужчин они не принимали. Ваша мать хотела остаться с вашим отцом, но он
заставил ее идти. Она плакала, как ребенок. Впрочем, все там плакали... Даже
в самые тяжелые годы войны я не видела столько слез, столько людского
горя...
Мерседес почувствовала, что и у нее на глаза наворачиваются горячие слезы.
Отчаянным усилием воли она заставила себя сдержать их. Теодора Пуиг докурила
сигарету и тщательно затушила окурок, который еще должен будет послужить для
новых самокруток.
В окошко маленькой гостиной опять забарабанил дождь, серыми полосками стекая
по грязным стеклам. Теодора Пуиг продолжала:
— Жандармы обыскивали нас, будто преступников. Там была одна старушка,
которая что-то зажала в кулаке. Они никак не могли заставить ее раскрыть
ладонь. В конце концов два здоровых мужика кое-как разогнули-таки ее пальцы.
Оказалось, она сжимала горсть земли. Это было все, что она захватила с собой
из Каталонии. Так они и это заставили выбросить... На границе мы провели еще
три ночи в надежде, что французы впустят и мужчин. Но они были непреклонны.
Потом нас, словно скот, затолкали в грузовик и увезли. — Она горько
усмехнулась. — Я сказала
словно скот
, однако на самом деле все было
еще хуже. С нами обращались, как с какими-то никому не нужными вещами, от
которых необходимо было как можно скорее избавиться. Вам просто не дано
понять, что значит быть беженцем, быть ничем.
— Куда вас повезли?
— Далеко на север. Нас высадили в маленькой деревушке, которая
называлась Луэ, уничтожили вшей и продезинфицировали нашу одежду, а затем
расселили по баракам... Никто из нас не знал, какая судьба постигла наших
родственников, оставшихся в Испании. Ваша мать места себе не находила,
беспокоясь за вас и вашего отца, не зная, остались ли вы в Испании или вам
удалось уехать за границу, живы ли вы. Она была уверена, что, если вы
попадете в лапы к фашистам, они вас расстреляют, и лишь надеялась, что вы
оба где-то скрываетесь... Она связывалась со всеми организациями,
занимавшимися проблемами беженцев, но им тоже ничего не было известно,
спрашивала о вас каждого, кто приезжал из Испании. Думаю, часа не проходило,
чтобы она не вспоминала про вас и постоянно лелеяла надежду, что однажды вы
с отцом объявитесь в Луэ, живые и здоровые... А потом ей пришло официальное
письмо, извещавшее о смерти вашего отца. Его расстреляли. И, поскольку его
тело осталось невостребованным, им распорядилось государство. Позже до нас
дошли слухи, что он был похоронен в Сан-Люке в общей могиле с еще тремя
десятками казненных. Обо всем этом вы, конечно, знаете?
— Да, — сказала Мерседес. — Об этом я знаю.
— Кончита это известие переживала очень тяжело. Она не выла и не
причитала. Подобные вещи были не в ее характере. Но она перестала есть и
совсем сдала. Мы думали, она умрет. Мы выхаживали ее несколько недель и в
конце концов спасли ей жизнь. Но, честно говоря, жить она не хотела и только
все время изводила себя мыслью, что, возможно, и вы тоже погибли. —
Теодора Пуиг многозначительно посмотрела на Мерседес. — В течение
двенадцати месяцев от вас не было ни единой весточки, ни строчки, ничего. А
вы, разумеется, не умерли. Вы притаились и даже неплохо устроились. Но ваша
мать этого не знала. Прежде такая сильная, теперь она едва вставала с
постели. Жизнь угасала в ней на глазах... Начало мировой войны прошло для
нас почти незамеченным. Но однажды наш маленький мирок перевернулся. В мае
сорокового немцы вошли во Францию. А через три недели они уже были в Париже.
Жандармы погрузили нас в поезд, идущий на юг, до Перпиньяна. Мы тогда
подумали, что нас отправляют обратно в Каталонию и мы все обречены. В
Перпиньяне нас разместили на конном дворе. Мы спали на грязной соломе под
открытым небом. Дети начали болеть. Многие получили воспаление легких. У
самых маленьких начались поносы, которые невозможно было прекратить. Ваша
мать, несмотря на слабость, помогала ухаживать за больными. Малыши стали
умирать. Видели бы вы, как уходит жизнь из их крохотных тел, как гаснут их
глаза. Не знаю, сколько всего умерло. Много. А у вашей матери начался
кашель... Нас привезли в концентрационный лагерь, располагавшийся неподалеку
от города Аржелес-сюр-Мер. Сколько же там было народу! Наверное, тысяч
десять. Слышали что-нибудь об Аржелесе?
— Да. Слышала.
— Там даже кроватей не было в бараках. Нам приходилось спать на голой
земле. Мужчины на одной половине лагеря, женщины — на другой. Помещение не
обогревалось. У каждого было лишь одно одеяло, а ведь приближалась зима. Вам
не понять, что такое холод. Или голод. К тому времени с продуктами стало
совсем плохо, и французы начали нас ненавидеть. Они говорили, что мы
отнимаем у них последний кусок хлеба... Это была страшная, невыносимо
страшная зима. Столько больных! Ваша мать все кашляла и кашляла. А потом у
нее горлом стала идти кровь. С той минуты, когда мы приехали в этот лагерь,
я знала, что ей не выжить. Она уже оставила надежду увидеть вас, мысленно
распрощавшись с вами навсегда. Жизнь потеряла для нее смысл. И в начале
января она совсем слегла. Мы отнесли ее в лазарет...
Теодора замолчала, как будто на этом ее рассказ закончился, и прикурила
новую сигарету. Она сидела съежившись на своем стуле, похожая на измученную
долгим перелетом птицу.
— Тогда она и умерла? — ровным голосом сп
...Закладка в соц.сетях
