Жанр: Любовные романы
Соблазн
...dash; уговаривала ее Пип, — пошли назад. Покажи
Самсону, что ты достаточно сильная, чтобы не обращать внимания на все его
фокусы. За это он станет тебя уважать — и это больше, чем он пока делал для
тебя.
Это была та самая соломинка надежды, в которой нуждалась Стиви. Иначе,
думалось ей, она снова останется в одиночестве, без семьи. Для адмирала она
уже умерла. Для Ли она была кем-то временным. Она даже не сможет сохранить
дружбу Пип, если не останется рядом с Самсоном.
— О'кей, — объявила она Пип. — Так, значит, ты рекомендуешь
мне от сердечной боли оставаться с Самсоном, даже если танцевать придется в
тени, за пределами луча прожектора. Что ж, попробую. Я даже могу попробовать
заставить его развернуть этот проклятый прожектор снова на меня...
Она промокнула глаза носовым платком, осторожно, чтобы не отклеились
ресницы, и прошла назад через металлическую дверь, прямо к бару. Протянув
руку к большому пупырчатому кувшину, наполненному разноцветными пилюлями,
она схватила декседрин. Затем заказала пиво, чтобы запить его.
— Пошли, — пробормотала она Пип, следовавшей за ней по
пятам. — Я покажу Самсону, что не нуждаюсь в его карнавале, а могу
повеселиться и без него.
Она поглядела на разноцветные огни, сверкавшие над местом, где обычно
танцевали, и схватила первого попавшегося свободного мужчину, которого
увидела. Им оказался Пол Максвелл. Прекрасно, подумала она. Кто лучше него
сообщит Самсону, что она может в любом месте и в любое время прекрасно
повеселиться.
Пола не нужно было уговаривать потанцевать со Стиви. Откинув назад голову,
как это делала Пип, Стиви начала двигаться в бешеном самозабвении.
Она не сбавляла темпа. Ничто и никто не могло затронуть Стиви, когда она
летала, а ей хотелось летать всегда, выше всех — выше звезд! —
свободная, красивая и нечувствительная к боли. Она пила шампанское, которое
непрерывно предлагал ей Пол, и вдыхала героин, которым он так щедро делился.
А когда он отвел ее на большой черный диван в затемненном алькове и снял с
нее одежды, она просто испытала радость, что он все еще хотел ее. Ей так
было необходимо, чтобы кто-нибудь хотел ее.
Через два часа, когда Стиви сидела рядом с Полом в его спортивном
мерседесе
, а опьянение от кокаина притупилось под действием холодного
воздуха, обвевавшего ее голову, Стиви почувствовала первый угол сожаления.
Почему она позволила Полу прикоснуться к ней, когда любила Ли? И что
заставило ее совершать такие безумные поступки?
Пол остановил машину перед домом Стиви и закинул руку ей на плечо.
— Почему бы тебе не поехать ко мне сегодня? — спросил он, пытаясь
привлечь ее к себе поближе. — Разве не лучше провести ночь с мужиком,
чем одной, в холодной постели?
— Да нет уж, — сказала она, вырываясь прочь и желая теперь
поскорей отделаться от Пола и воспоминаний о том, чем она с ним занималась.
— Я не люблю, когда мне морочат голову, Стиви, — сердито заявил
он, — и мне не нравится вся эта игра в горячо-холодно, которую ты
ведешь.
— Это не игра, — сказала она устало. — Я просто хочу спать,
Мне нужно отдохнуть. — Она вылезла из машины, споткнулась о край
тротуара и едва не упала. Пол не пошевелился, чтобы как-то поддержать ее.
Стиви удержала равновесие и, не оглядываясь, поспешила в вестибюль.
Войдя в квартиру, она первым делом бросилась проверять телефонный ответчик.
От Ли ничего не было. Теперь ее сожаления сменились беспокойством и гневом.
Он ведь обещал, думала она, он обещал звонить каждый день...
В дверь громко постучали. Черт побери, если Пол считает, что может
преследовать ее и принуждать...
— Я же сказала тебе, что устала! — крикнула она, распахивая
незапертую дверь.
За дверью стоял Ли, но не тот Ли, который уезжал, заверяя ее в своей любви,
а другой.
— Вот и я, — сказал он спокойным, напряженным голосом.
— Как ты поднялся сюда? — спросила она, чтобы затянуть время и
немного собраться с мыслями. — Привратник не...
— Я сунул ему десять баксов, — мрачно сказал он. — Я вернулся
домой пораньше, чтобы сделать тебе сюрприз. Три часа дожидался снаружи... и
только отошел за угол, чтобы выпить чашку кофе. Глупо с моей стороны, не так
ли? А ведь мне надо было ехать в Забегаловку. Это не оттуда ли ты явилась? Я
видел, как твой дружок высаживал тебя...
— Он не дружок! — выпалила Стиви. — Я объясню тебе, Ли,
только позволь мне объяснить... — Она протянула к нему руки, но он
схватил ее, провел в ванную и заставил поглядеться в зеркало. Ее глаза были
мутными, зрачки расширенными, грим размазан по лицу. Лицо Стиви рассказало о
проведенном ею вечере лучше всяких слов.
— Объясни это, — сказал он с брезгливостью. — Объясни, почему
тот парень лапал тебя, Стиви. Объясни, почему ты едва держалась на ногах,
когда вылезла из его машины.
— Это все ты виноват! — закричала она. Отчаянно стремясь убежать
от его обвинений, стереть жалость из его глаз, она побежала в спальню.
Он поспешил за ней.
— Я виноват? Ладно, объясни. Это интересно... Я весь в нетерпении.
— Я ведь умоляла не оставлять меня одну, но ты это сделал. Мне нужно
было, чтобы кто-то был рядом, — продолжала она, и ее голос становился
все более детским и тихим.
— Кто-то? — переспросил он язвительно.
— Ты! — крикнула она. — Мне нужен был ты! Я ничего не могу с
собой поделать, Ли, я действительно пока не готова оставаться одна. Может,
когда-нибудь потом, но не сейчас. А ты бросил меня. Если бы ты не хотел,
чтобы я повидала своих друзей, то взял бы меня с собой.
Ли прищурил глаза.
— Стиви, я хотел быть твоим любовником, но не нянькой. Ты хочешь этим
сказать, что если я не буду смотреть за тобой двадцать четыре часа в сутки
все семь дней недели, то ты начнешь снова травить себя и спать с теми, кто
дает тебе этот яд?
— Нет! — закричала она, задрожав. — Это не так. Неужели ты не
понимаешь, Ли? У меня ведь нет ничего, на что я могла бы опереться... Мне
придется учиться этому, Ли. Дай мне шанс. — Она лихорадочно искала
слова, которые объяснили бы ему, как чудесно ей в его объятиях, какой
одинокой и напуганной она почувствовала себя, когда он уехал, какими пустыми
были дни, когда он был далеко. — Я люблю тебя, — сказала она
наконец, протягивая к нему руки. — Я люблю тебя...
Он схватил ее за запястья и отстранил от себя.
— Меня, Стиви? Или себя? А может, я только костыль — кто-то, что-то, на
что можно опереться, когда нет никого более подходящего? Вот как все мне
теперь кажется, и я не могу принять тебя на этих условиях.
Она вырвала руки и в отчаянье отвернулась. Почему он все так искажает?
Почему не может просто обнять ее и держать, сказать ей, что все понял и что
теперь всегда будет оберегать ее?
Его голос прозвучал возле ее плеча, очень тихо и мягко.
— Разве ты не понимаешь, Стиви? Ты не сможешь любить меня, пока любишь
только себя, пока ты не откажешься от себя. Любовь — это награда, Стиви,
сокровище, и дешево она не достается. — Он взял ее за плечи и развернул
к себе. — А я мужчина, Стиви, а не костыль. Мне хотелось бы, чтобы ты
любила меня так, как женщина любит мужчину. Бог свидетель, как сильно я
этого хочу, но...
Стиви перестала слушать. Глядя на его движущиеся губы, слыша звук его голоса
и видя выражение на его лице, она поняла, что потеряла его. Он обещал любить
ее, но он лгал, как все остальные, а теперь старался свалить всю вину на
нее.
— ...видимо, тебе нужна такая помощь, какую я не могу дать, —
продолжал он. — Страшно больно видеть тебя такой, как теперь, но ты мне
не безразлична. Я полагаю, что ошибался, считая тебя достаточно сильной,
чтобы сразу отойти от этой Забегаловки и всем, что с ней связано. А раз это
не так, то позволь мне помочь и договориться о каком-то лечении... чего бы
это ни стоило, Стиви...
Предложение затронуло ее больное место, напомнив адмиральский подход ко
всему — уверенность супермена в своем собственном совершенстве, в то время
как всех остальных надлежало учить и лечить под его руководством, как он
тогда устроил ее
лечение
и приказал убить ее ребенка.
— Я не нуждаюсь ни в каком проклятом лечении! — закричала
она. — И не нуждаюсь в твоей благотворительности и помощи. Раз уж ты
считаешь, что я такая безнадежная, то убирайся отсюда и найди себе какую-
нибудь благовоспитанную сучонку, такую ж непогрешимую, как и ты сам!
Ли прирос к месту, уставившись на Стиви, словно ждал, что она возьмет свои
слова обратно. Она тоже поглядела ему в глаза и ничего не сказала. Сейчас
она играла в ту же самую игру в гляделки, что и с адмиралом, и сдаваться не
собиралась.
Наконец он повернулся и вышел, не говоря ни слова. Дверь тихо затворилась за
ним. Однако тихое звяканье защелки взорвалось в ушах Стиви с
оглушительностью бомбы. Звук этот показался ей более зловещим, чем с треском
захлопнувшаяся дверь, отброшенная в припадке гнева. В его мирном согласии
удалиться была окончательность, более страшная, чем гнев, который по крайней
мере предполагал вероятность того, что человек потом передумает, попытается
восстановить отношения. Нет, Ли совсем отказался от нее, осудил и вынес ей
приговор в течение нескольких секунд.
Ей хотелось плакать, бить кулаками По подушке, залить ее слезами. Но слезы
не приходили. Все, что ей удалось, это тихонько заскулить от боли. Словно
решив, что это поможет ее энергии выйти наружу в крике беды и горя, она
подошла к одному из шкафов и стала в нем шарить — там наверняка должны были
оставаться какие-то снадобья. И нашла одну пилюлю, сине-зеленую; она даже не
могла вспомнить ее название. Она проглотила ее без воды, не обращая внимания
на горький вкус, а затем рухнула на постель. Через некоторое время ее тело
начало пульсировать, а мозг окутала спасительная пустота. Что такое любовь?
Она старалась припомнить. И кто такой был Ли?..
11
— Я ненавижу День Благодарения, как его празднуют в Нью-Йорке, —
заявила Пип, взмахнув широким жестом, который включал в себя квартиру на
крыше небоскреба и все, что с ней связано. — Ненавижу парад Mасу,
клюквенный соус и дурацких трепаных пилигримов, ненавижу Нормана Рокуэлла.
Стиви не знала, поддерживать ли ей слова подруги что-то возразить. Прошел
год после ее первого, одинокого Дня Благодарения в Нью-Йорке. Был ли этот
лучше? Вместо одиночества у нее была Пип. И столько много замечательных
вещей случилось с ней за эти двенадцать месяцев.
И все же в каком-то отношении он казался ей таким же плохим, как и в прошлом
году... Даже хуже.
Пип закурила еще одну сигарету и начала расхаживать по комнате.
— Мне надо бы поехать вместе с Валентиной в Палм-Бич. Ты тоже могла бы
отправиться со мной, Стиви... По крайней мере, нам достанется немного
солнца, пусть даже оно холодней, чем здешнее кладбище.
— Твоя мать не захочет видеть меня там, — сказала Стиви. Она
заметила, несмотря на все заверения Пип, что Валентина стала менее
приветливой, когда они говорили по телефону или встречались у нее дома.
Пип остановилась перед одним из окон и стояла так, как-то подавленно, на
фоне зубчатого горизонта Нью-Йорка.
— Правда, будь она проклята, Стиви. Ведь она и меня тоже не жаждет
видеть. Разве что только полностью на ее условиях. Если бы она любила меня,
то разве не стала бы принимать такой, как я есть?
— Конечно, — подтвердила Стиви. — Да тебя и невозможно не любить, такую, как сейчас.
А меня?
И Стиви на секунду подумала про Ли. Пип подняла стакан водки,
который до этого поставила на подоконник.
— Тебя тоже, моя обаятельная Стиви. Давай за нас! — Она быстро
проглотила содержимое. Затем снова поглядела в окно. — Почему индейку
называют птицей? — спросила она недоумевающим голосом. — Ведь она
не может летать. Мы тоже не птицы, правда?
Они обе находились в странном состоянии — рефлексирующие, раздраженные,
беспокойные, не знающие, что им делать. — Это началось с тех пор, как
Самсон отверг их. Не было ни официального изгнания, ничего такого им не
сообщали. Просто они пришли как-то в Забегаловку и обнаружили, что там
пусто, завсегдатаи уехали
на объект
, как им сообщили, снимать новый фильм
Самсона. После нескольких телефонных звонков Пип выяснила, что
объектом
был на самом деле городской дом на Семьдесят седьмой улице на востоке, возле
Сентрал-парка, принадлежавший Самсону. Он купил его несколько лет назад, но
никогда в нем не жил. На верхнем этаже там размещалась студия со стеклянной
крышей, куда он удалялся работать, когда уставал от безумной жизни
Забегаловки. Остальная часть дома использовалась под склад. Как часто
говорил про себя Самсон, он был неизлечимым коллекционером; он постоянно что-
то покупал — мебель, одежды, картины, украшения, монеты, старинные игрушки,
старые холодильники — и большую часть всего этого хранил в том доме в
центре, заваленном до потолка его коллекциями.
За пару дней до этого Стиви и Пип набрались смелости и решили отправиться в
этот дом, чтобы попросить у Самсона прощения, им хотелось снова быть возле
него. Но дверь охранялась мускулистым молодым человеком с акцентом жителя
Бронкса, одетого лакеем, который сообщим им, что у него приказ ни одного
человека не впускать и не выпускать, пока Самсон работает над фильмом. Пип,
всегда дерзко ведущая себя, убедила молодого человека передать, что она и
Стиви жаждут принять участие в
удовольствии
. Через десять минут молодой
человек — не дворецкий, а какой-то племенной жеребчик, играющий в фильме,
как предположила Пип, — вернулся и вручил им два обмякших воздушных
шарика. Вот и весь ответ Самсона, сказал дворецкий и решительно захлопнул
перед ними дверь.
Стиви была озадачена. Но Пип всегда лучше понимала злой юмор Самсона.
— Это для нашего удовольствия, — объяснила она. — Мы должны
взять их... и надуть.
С этого времени они оказались ни с чем, отчаянно стараясь развлекать друг
друга.
Пип снова налила себе водки, взяв бутылку из старинного французского буфета,
служившего баром, и выпила.
— Ну и что, что Самсон уехал в центр, — сказала она, пожимая
плечами. — Он еще вернется к нам, подождет и увидит. Ему станет не
хватать движения и эксцентрики... Он еще вспомнит про нас.
— Ты действительно так думаешь? — спросила Стиви, желая верить
предсказаниям Пип, нуждаясь в вере в то, что потеря будет временной и что
Самсон скоро снова позовет их.
Однако пламя оптимизма в черных глазах Пип мигнуло и погасло.
— Я не знаю, Стиви. На этот раз, я думаю... — Она замолчала и
продолжила свое бесцельное хождение взад и вперед. Ее беспокойная ходьба по
ковру от Обюссона стала невыносимо действовать Стиви на нервы.
— Эй, — сказала Стиви, — мы забыли про свой обед в честь Дня
Благодарения. Эта всякая всячина, которую принес посыльный, пахнет неплохо.
Мы поедим, а потом пойдем в кино или на какое-нибудь представление. Давай,
Пип, не будем падать духом. Пока еще мы вместе...
Пип с нежностью взглянула на подругу:
— Ты права, детка... что еще нам нужно? Давай все и вся благодарить...
Будем благодарить до посинения. О!
Она поставила на проигрыватель альбом
Питер, Пол и Мэри
четырехгодичной
давности и стала накрывать старинный узкий и длинный стол лучшей скатертью
Валентины, сделанной из бельгийских кружев, поставила ее фарфор от Споуда,
серебро от Кристоффля и хрусталь от Уотерфорда.
— Вот, — сказала она. — Могу поклясться, что эти дешевые
пилигримы и не мечтали ни о чем подобном. Теперь давай пировать.
Они прошли в просторную, старомодную кухню, где любимый поставщик Валентины
оставил роскошную жареную индейку с засахаренным бататом, смешанный салат и
еще теплый тыквенный пирог.
— Ух ты! Как красиво, — сказала Стиви, относя один из подносов и
бутылку охлажденного шампанского в столовую. Она не была особенно голодна, и
несмотря на ее попытку подбодрить Пип, боролась с собственным ощущением
пустоты с тех пор, как проснулась в то утро. Она потрясла головой, словно
отгоняя беспорядочные видения
дома
, родителей и Самсона, Ли, который
заставил ее ненадолго поверить, что его любовь наполнит ее жизнь
содержанием. Какой смысл набухать над тем, что могло бы быть; лучше уж
делать вид, что веселишься, пока не находится ничего более подходящего.
Пип хлопнула пробкой от шампанского, окинула оценивающим взглядом стол,
который теперь ломился от еды, и спросила:
— Что в этой картине не так?
Стиви подыграла ей:
— Я сдаюсь.
— Подожди и увидишь, — проговорила Пип, выбегая из комнаты. Она
быстро вернулась и высыпала горсть разных пилюль перед каждым из
приборов. — Вот, — сказала она. — Теперь у нас индейка с
настоящим гарниром.
— Здорово, — восхитилась Стиви, приветствуя эйфорию, которая, как
она знала по опыту, скоро настанет. — Приступим?
Они сели.
Но Пип заколебалась.
— Подожди секунду. Во-первых, мы должны все-таки произнести какие-то
слова. — Она сложила руки и наклонила голову.
Стиви была изумлена. Она никогда не видела религиозной стороны жизни
подруги.
Пип стала произносить свою собственную молитву-благодарность:
— Я благодарю свою мать за то, что она дала мне все, так что зачем мне
работать? И благодарю ее за то, что она оставила меня одну, и я могу делать
все, что мне взбредет в голову. И я благодарю парня, который изобрел пилюли,
так что я могу трахаться с кем угодно и в любое время, как мне захочется, и
не беспокоиться о том, что влипнешь. — Она поглядела на Стиви. — Я
что-нибудь забыла?
— Да, — сказала Стиви, поднимая бокал, — ты забыла про Пип
Мейсон. Благодарю ее за то, что она моя подруга, — так зачем нам нужен
Самсон или кто-либо еще?
Красивое лицо Пип исказилось от боли, две крупных слезинки появились в ее
больших, темных глазах. Потом она спохватилась.
— Эй, — резко сказала она. — Ты нарушаешь правила. Долой
дешевые сантименты!
— Ладно, ладно, — согласилась Стиви. — Тогда давай за хорошие
времена. — Она закрыла глаза, взяла наугад пилюлю и запила ее
шампанским. — Твоя очередь.
Однако Пип рассеянно уставилась на тарелку.
— Эй, — сказала Стиви, — не будь индейкой. Я хочу, чтобы мы
летали вместе.
Пип подняла глаза, и искры вернулись в них.
— О, конечно. И правда, давай получать удовольствие — так, как сделал
бы Самсон. — Она выстроила пилюли в ряд возле своей тарелки. — Я
приглашаю тебя на игру
Кто еще стоит
. Проигравшая все убирает — после того
как проснется. — Пип проглотила пилюлю.
Стиви приняла вызов, проглотив вторую пилюлю.
Поедая праздничное кушанье, они соревновались друг с другом, глотая пилюли —
две, три, четыре.
Потом Стиви увидела, как по щекам у Пип текут слезы.
— Что с тобой?
— Все кончено, Стиви. Все кончено. Хорошие времена прошли и никогда не
вернутся.
Стиви никогда еще этого не видела. Пип всегда оставалась бодрой, бурлящей,
готовой преодолеть любое препятствие.
— Эй, Самсон ведь не Бог. Найдутся другие...
— Дело не только в Самсоне, Стиви. Тут все. Шестидесятые, Вудсток,
любовь... все позади.
— Постой, детка, — сказала Стиви, ощутив какое-то отчаяние,
почувствовав тревогу оттого, что настроение у Пип так резко
изменилось. — Должно быть, ты приняла слишком много успокаивающих.
Попробуй парочку красных. Приободрись. Мы ведь должны развлекаться, не
забыла?
— Да-а... ты права. Должно быть, дело в пилюлях, — Пип взяла две
штуки амфетамина из горки, лежавшей у ее тарелки, откинулась назад на стуле
и закрыла глаза. Через пару секунд она, качаясь, поднялась со стула. —
Прости меня, Стиви. Мне нужно уйти.
Стиви не поняла, что Пип имела в виду, пока не увидела, что она направляется
к одной из ванных комнат квартиры.
— Может, тебе помочь? — спросила Стиви, заметив, что Пип едва
держится на ногах.
Пип бросила на Стиви странный взгляд.
— Нет, я сделаю это сама. Но спасибо за вопрос. — Она доковыляла
до стула Стиви и поцеловала ее в щеку. — Я люблю тебя, Стиви, —
сказала она. — Тебя одну...
Стиви проглотила еще пару пилюль. Теперь она ощущала головокружение и была
не особенно счастливой, но и не грустной.
Казалось, прошло много времени, прежде чем она поняла, что Пип не вернулась.
Однако восприятие времени в ее состоянии могло быть обманчивым. Возможно,
прошло всего лишь тридцать секунд, а может, и тридцать минут. Стиви
подождала еще.
Наконец она с трудом поднялась и направилась к закрытой двери ближайшей
ванной. Постучала.
— Пип? — крикнула она. — Пип? Ты там? Как ты себя чувствуешь?
Никакого ответа. Стиви повернула ручку, и дверь открылась. В ванной было
пусто.
В квартире было еще три ванных комнаты, и Стиви зашла в каждую. Все были
пустыми. С нараставшим чувством тревоги она стала обегать спальни.
Снизу, с улицы донесся визг сирены. В спальне Пип Стиви увидела, что дверь,
ведущая на террасу небоскреба, была распахнута. Она споткнулась и упала,
когда заспешила к ней. Ее сердце бешено забилось, когда она наклонилась
через перила и поглядела вниз... с высоты многих этажей. Толпа народу
мельтешила, будто муравьи, возле крошечной полицейской машины и
скорой
помощи
. Потом Стиви увидела квадрат белой ткани, распростертый на асфальте.
Отсюда он казался носовым платком — но Стиви знала, что это не так. Крик
страха вырвался у нее из глотки, и она упала на пол.
Это было хуже, чем кошмарный сон. Все было таким ужасающе реальным... сидеть
среди гор праздничных блюд в День Благодарения — к пище они едва
прикоснулись, в основном поглощали наркотики, — чувствовать себя
потрясенной и больной до глубины души, через силу отвечать на вопросы
полицейских, в то время как единственное, чего ей хотелось, это проглотить
горсть пилюль и заснуть надолго, быть может, навсегда.
Вопросы сыпались на нее вновь и вновь, одни и те же, как будто полиция
думала, что она лжет. А правда заключалась в том, что она едва была способна
соображать и не могла вспомнить последние минуты, которые провела с Пип.
Хотя их голоса и казались настойчивыми, полицейские держали себя вежливо. И
все же она могла слышать презрение, смешанное с сочувствием, в их вопросах,
видеть, как неодобрение перебарывает симпатию в их глазах. Она отчаянно
мечтала, чтобы они поскорей ушли.
Была ли Пип в отчаянии? — хотели они знать. Немного, ответила Стиви, но
у нее часто менялось настроение; всегда было трудно сказать, что Пип Мейсон
чувствует в данный момент.
Какие пилюли и сколько проглотила Пип? — спросили они. Стиви не знала,
она не была уверена. Она старалась объяснить, что они затеяли игру, а когда
увидела, что полицейские покачали головами, она сказала: нет, это было не
так, Пип была в депрессии, но в здравом рассудке. Она была не такой, как они
подумали, не какой-то там свихнувшейся на наркотиках, испорченной, богатой
девчонкой, которая сиганула из окна.
— Нет... она не любила ЛСД, — объяснила Стиви. — Все это были
просто тонизирующие и успокоительные. Она сказала, что идет в ванную... вот
и все. Может быть, она почувствовала немного тошноту. Может, вышла немного
подышать. Это был несчастный случай... О, Боже, это точно был несчастный
случай... — Стиви бурно зарыдала, ее стройное тело сотрясалось от
плача, а слезы на глаза не приходили. Она почувствовала на своем плече
сильную руку, но утешения она не принесла.
Кто-то протянул ей стакан воды. Она немного выпила, закашлялась и стала
икать так сильно, что едва могла дышать. Когда она пришла в себя, допрос
возобновился. Полицейские записывали все, что она говорила, и все-таки Стиви
чувствовала, что они
...Закладка в соц.сетях
