Жанр: Любовные романы
У подножья Эдельвейса
... вернул
второе одеяло на прежнее место, затопил камин. Линда все это время спала
сном праведника, словно чувствуя, открой она сейчас глаза, получит по полной
программе. Джон сильно рассердился. Ведь неизвестно было, сколько она уже
так лежала, а в ее состоянии подобные вещи не проходят бесследно.
У него в голове уже крутились сцены будущей расправы, но Линда безмятежно
спала, мирно посапывая. А будить больного ребенка ради взбучки... Короче,
Джон оделся и вышел во двор. Тут за последние дни скопилось много работы:
несколько раз шел снег и по меньшей мере нужно было расчистить от него
дорожки. К тому же вышли дрова. И Джон с энтузиазмом человека, которому
срочно нужно разрядиться, взялся за дело. Постепенно гнев его утих, осталась
только досада, причем не на Линду, а на себя. Не доглядел, сам виноват.
Лопата быстро перебрасывала снег через ограду. Лютый, видя состояние
хозяина, крутился рядом, словно стараясь помочь, но только путался под
ногами. В конце концов Джон не выдержал и прикрикнул на него:
— Да уйдешь ты или нет?
Пес, обиженно поджав хвост, побежал к своей будке. Джону стало стыдно.
— Эй! — Но из черного круглого отверстия никто не выглянул. —
Лю-утый... Лю-ута.
В темноте будки сверкнули два недоверчивых глаза. Джон присел на корточки и,
отставив лопату в сторону, поманил пса.
— Ну, извини, старик, не хотел.
Лютый тут же вылетел из будки и, высоко прыгнув от избытка эмоций, повалил
хозяина на спину. В следующий момент Джон почувствовал, как шершавый язык
лизнул его щеку.
— Ну ладно, ладно, давай дальше работать. — И, поднявшись, он
снова взялся за лопату.
Этот короткий эпизод стал чем-то сродни эмоциональной разрядке, и мысли
переключились на другой предмет, с каждым днем волновавший Джона все
сильнее. Он уже не раз ловил себя на мысли, что последнее время голова его
занята только Линдой. Привязанность к этой девочке росла. Джон уже не думал
ни о чем другом, кроме нее. Ее здоровье и настроение стали для него
настолько значимы, что из-за них он почти забыл свое горе. Предыдущие два
года день смерти близких был сакральной датой, после которой Джон еще долго
не мог прийти в себя. Тоска, чувство безграничного, всепоглощающего
одиночества вводили его в глубокую депрессию. То же самое случалось и в дни
рождения близких.
И в этом году Джон ждал чего-то подобного, но заботы, свалившиеся как снег
на голову, отодвинули личные проблемы на второй план. Линда требовала много
внимания и заботы. И Джон отметил для себя, что, удовлетворяя эти
потребности подопечной, сам становится счастливее. Ему в радость были
бесконечные приготовления лекарств: наконец-то его познания и запасы нашли
себе применение! Нравилось вставать до рассвета, чтобы выдумать какой-нибудь
деликатес на завтрак. И конечно, ничто не доставляло такого удовольствия,
как тихие вечера, когда Линда лежала, положив голову ему на колени.
Давно уже Джон не испытывал подобной нежности ни к одному человеку. Мир
людей после трагедии опостылел ему, но сейчас он словно одно за другим
заново познавал, казалось бы, забытые чувства. Беспокойство, благодарность,
радость... Линда будто открыла ему глаза. Впервые за долгие годы ему снова
захотелось жить.
И вот теперь он стоял посреди кухни, колдуя над морожеными грибами. Завтрак
прошел в молчании. Джон продолжал
сердиться
, а Линда, видя его состояние,
была тише воды, ниже травы. Медицинские процедуры сопровождались только
фразами вроде:
— Дай, посмотрю горло... Повернись к свету...
Линда выглядела удрученной и очень виноватой. Но Джону было не до этого: как
он и предполагал, все симптомы переохлаждения организма заявили о себе с
новой силой. По мере того как продолжался осмотр, лицо его становилось все
мрачнее. Под конец он не удержался и высказался:
— Вот всыпать бы тебе!
Линда съежилась под одеялом, в ее глазах блеснули слезы. Джон остался
доволен этим результатом своего поведения. Пускай, в следующий раз будет
думать. В глубине души он, конечно, понимал, что поступает не совсем
справедливо. Ведь Линда совершила свой проступок не по злому умыслу, а
просто не смогла просчитать последствия. Однако в следующий раз пусть лучше
вспомнит и испугается, чем опять замерзнет. Джону было очень жалко девчушку,
но приходилось изображать недовольство ради ее же блага. Поэтому, проведя
все медицинские мероприятия, он решил не оставаться в доме, как обычно, а
идти во двор. Пускай посидит одна.
Завтрак сегодня по времени почти совпал с обедом, так что теперь можно было
оставаться на улице до самой темноты. И Джон, подчеркнуто холодно усадив
Линду, стал одеваться. Мол, я свои обязанности выполнил, а ты тут делай что
хочешь.
— Уходишь?
— Да, много работы.
Он мельком посмотрел на Линду. Та сидела, обложенная подушками, по шею
закутанная в одеяло так, что даже руки были спрятаны, и глядела на него
умоляющими глазами, из которых текли слезы.
— А мне что делать?
— Думать о своем поведении.
И Джон вышел. Линде стало очень обидно и досадно. Ну что он взъелся? Уж
лучше бы в самом деле наказал, а то будет теперь дуться. Слова не скажи. Ну,
не подумала она, так что теперь, повеситься, что ли?
Линда вытерла глаза рукавом пижамы. Сидеть ей теперь здесь в одиночестве,
пока его светлость не соблаговолит вернуться. Ему хорошо, чуть что не по
нему, сразу хлоп дверью. А ведь она не виновата, разве только в отсутствии
стратегического мышления. Извиниться? Да с радостью бы! Только как к нему
подступиться? Не пойдешь же на улицу в пижаме и босиком. Уж этот поход точно
закончится расправой.
Прошло уже минут двадцать, даже Лютого не было в доме. Скучища. И тут Линде
попался на глаза свитер, тот самый, который Джон ночью подкладывал себе под
голову. Забыл ли он его надеть или просто не захотел по каким-то своим
причинам — какая разница? У Линды давно уже чесались руки взяться за него.
И, откинув одеяло, она сдернула свитер с ручки кресла.
Нитки были еще хорошие, даже очень, — чистая шерсть. Но вещь
растянулась, к тому же на локте зияла приличная дыра, кое-как схваченная
неумелой мужской рукой. Линда вывернула свитер наизнанку, и ее предположение
подтвердилось: ручной вязки. Значит, легко можно распустить и перевязать.
Будет как новый. Вот и отлично. Великолепное занятие — от безделья уже
начинало тошнить — и способ извиниться.
Линда снова соскочила с кровати и достала из стола ножницы. Спицы, непонятно
как попавшие в этот дом, стояли в стаканчике на шкафу. Чтобы достать их
оттуда, пришлось повозиться, но в конечном счете маневр удался. И Линда
принялась за работу...
Войдя в дом, Джон сначала не понял, что это разложено по кровати. Какие-то
темные шарики, бесформенная куча обрезков. И, только увидев в руках Линды
спицы, сообразил, в чем дело. Его свитер лежал на кровати без правого
рукава, того самого, из которого он пару месяцев назад выдрал клок, работая
в гараже. Джон помнил, что очень сильно расстроился тогда, ведь вещь была
связана Марией и служила не столько одеждой, сколько памятью о любимом
человеке. И вот теперь свитер распластался на кровати, а Линда уже
заканчивала перевязывать рукав. Спицы быстро стучали в ее руках. Она
склонилась над работой и, увлеченная, не замечала ничего вокруг.
Первое чувство, которое испытал Джон, была боль. Что-то остро кольнуло в
сердце, заныло в груди. Мария... Ведь она связала этот свитер еще в самом
начале их отношений. И теперь ее работа на одну четверть была уже
переделана. Но в свете лампы Линда выглядела такой счастливой, что боль
почти сразу сменилась легкой грустью. Она не могла знать. Да и все равно
свитер в скором времени пришлось бы убрать, так он растянулся. Убрать и
хранить как память. А теперь, может, его еще можно будет носить... Если,
конечно, Линда не переоценила свои способности. Но, кажется, дело спорилось
в ее руках.
Неожиданно Джону пришло в голову, что девочка очень похожа на... Марию. Эти
плавные движения рук, опущенные плечи, сосредоточенное выражение лица и
покой, бесконечный покой и уют в глазах. Джон уже давно заметил, что женщины
наиболее привлекательны именно за рукоделием. В такие минуты они словно
становятся воплощением семейной теплоты, понимания, тихого счастья. И Линда,
этот несмышленыш в огромной пижаме, сейчас выглядела именно так.
Джону даже на мгновение показалось, что она выглядит как будто старше.
Бесконечная женственность сквозила в каждом ее движении, в самой позе, в
опущенных смиренно глазах. Вот так же точно сидела Мария. Вот так же точно
испокон веку сидели миллионы женщины у домашнего очага, заполняя собой жизнь
мужчины, отдавая ему самое дорогое, что у них есть, — свою любовь, свое
безгранично доброе, заботливое сердце, — внося упорядоченность и уют во
все, к чему прикасались.
И боль ушла. Ушла без остатка. Джон как завороженный стоял в дверном проеме
и любовался. Нет, Мария не умерла. Она жива в этой девочке, она жива в какой-
нибудь Кейт, живущей за океаном, в Антонии, наряжающей елку к Рождеству, в
Барбаре, каждый день накрывающей стол белоснежной скатертью. Она жива,
потому что была женщиной.
Джон молчал, пораженный этим открытием. Молчал и любовался. Неожиданно у
Линды скатился на пол клубок, и она, собираясь его доставать, отложила
спицы.
— Я подниму, сиди. — И Джон, наклонившись, подал нитки.
— Ой! — Линда, до этого момента сидевшая поверх одеяла, тут же
юркнула под него, в глазах ее мелькнул страх. — Мне было совсем не
холодно, — виновато залепетала она.
Джон усмехнулся.
— Да ладно, я так натопил, что теперь тут даже душно. Но тебе, по-
моему, уже хватит на сегодня работать.
Линда, обрадованная тем, что ее оплошность прощена так скоро и
безболезненно, согласно закивала.
— Просто... просто было скучно без тебя. Я не знала, чем заняться
и... — Она развела руками, мол, извини, что не спросила разрешения.
— Да ничего, я его собирался выбросить, — солгал Джон, стараясь
выглядеть как можно более непринужденным. — А теперь еще прослужит.
Спасибо.
Надо было видеть, как просияла Линда при этих словах. Ресницы радостно
взметнулись, живые глазки-огоньки словно озарились изнутри, на губах
заиграла благодарная улыбка.
— Ты правда больше не сердишься? — Она лукаво наклонила голову
набок и прищурилась.
— Нет. — И Джон, боясь выдать свои чувства, пошел в кухню. —
Всю сердитость со снегом выкинул за забор. А ты давай-ка ложись, —
добавил он оттуда.
Ужин и прием лекарств прошли почти в полном молчании, но теперь за ним
крылась уже не ссора, а чувство какого-то неизъяснимого единства. Бывают
моменты, когда ощущаешь невероятную духовную близость с другим человеком. Но
это ощущение всегда столь непостоянно, что, кажется, одно неосторожное слово
может его нарушить. И оба они молчали. Но зато какую нежность почувствовала
Линда в движениях Джона. Все, что не мог высказать, он вложил в плавные
движения своих рук. Спина, где синяков было больше всего, быстро
расслабилась под упругими пальцами. Линда ощутила знакомую дрожь в теле,
дрожь желания...
Это несколько напугало ее. Какое еще желание? Разве... Нет, Джон ей только
как отец. Ему лет сорок, не меньше. Но тело не могло ошибиться. Линда уже
представляла, как поворачивается и приникает губами к его губам... Нет! Нет
и еще раз нет! Однако вожделение уже завладело мыслями и в сознании возникла
другая картина: вот он стаскивает с нее пижаму, обнимает, гладит по
волосам... и кровать становится их ложем любви...
— Да что с тобой? — раздался голос Джона. — Больше я не
разрешаю тебе столько времени сидеть скрючившись. Свитер свитером, а мышцы,
как жгуты, на спине. Терпи, буду разминать.
Линда только сейчас заметила, что напряглась всем телом, старясь сдерживать
свои неожиданные чувственные порывы. Дальше стало легче, потому что Джон
делал массаж довольно жестко.
Затем вечер пошел своим чередом. Но мысль уже засела в голову, и Линда не
могла думать ни о чем другом. Наверное, это просто по причине полной
изоляции от мира. Инстинкты ведь не спрячешь, а она давно уже не была с
мужчиной. Да, не иначе. Джон намного старше ее, его просто невозможно
желать. Однако все эти доводы приводил разум, а тело никак не хотело с ними
считаться.
И вдруг Линду осенило. Та самая тоска, которая временами находила на нее,
теперь нашла объяснение. Нет, причина не в скорой разлуке. Причина в том,
что чувства, первоначально принятые за дочернюю любовь, привязанность,
требовали развития в соответствии с предусмотренной в этих случаях логикой —
логикой отношений между мужчиной и женщиной. Так, значит, не только отец и
не столько отец, сколько...
Линда боялась произнести это слово, потому что перед ней уже разверзлась
пропасть, разделяющая их. Во-первых, он считает ее ребенком. У него и в
мыслях нет ничего подобного. Во-вторых, сам образ жизни этого человека. Ведь
не случайно же он уединился, значит, его все устраивает. И если сейчас
выказать свое желание, то... хороша будет ее благодарность за заботу и
опеку. Сейчас она в его глазах девочка, непорочная, чистая, и тут на тебе.
Нет, нельзя. Никак нельзя. Ведь она от всей души желает ему добра. Он
испугается, он не поймет... О господи! Нет, ни в коем случае!..
В восемь часов зазвонил будильник, и Джон уложил свою
дочурку
спать. Она
заснула почти сразу, утомленная тяжелым эмоционально и физически днем.
Недовязанный рукав и спицы, воткнутые в клубок, лежали на столе. Металл
поблескивал в слабом свете огня, в нем отражались рыжие язычки, пляшущие в
камине. Джон наклонился над Линдой... Как он мог не заметить раньше? Она
красива. Красива не только как девочка. Черты будущей женщины уже сквозили в
этом спокойном лице. Белокурые волосы, рассыпавшиеся по подушке, тонкие
брови, изящно очерченные губы. Длинные пальцы с по-детски обрезанными
ногтями.
Джон неожиданно вспомнил, как давно не заключал в объятия женщину. Кажется,
сто лет прошло с тех пор, а ведь на деле только три года. Мария... Конечно,
последний раз он был с ней.
Жажда сладостного наслаждения накатила, затмевая рассудок. Память с
невероятной точностью воспроизвела все ее движения, словно она только вчера
была в его объятиях. Однако воображение уже рисовало иную картину, ведь телу
нет дела до социальных и иных предрассудков. Помнит сердце, помнит душа, а
плоть живет настоящим. Поэтому Джон увидел в своих руках Линду.
Он целовал ее девственную грудь, он чувствовал ее горячие пальцы на своей
спине, он ощущал влагу алых губ и как пушистые, мягкие волосы щекочут ему
шею... Рука уже потянулась, чтобы завладеть предметом страсти. Ликующее
после долгого воздержания тело, готовясь к празднику жизни, напряглось...
Джон отскочил от кровати как ошпаренный. Урод! Моральный и нравственный
урод. Пожелать ребенка! Ведь она еще ребенок. Спит и видит сейчас
девственные чистые сны, где нет пока ни мужчин с их вечным вожделением, ни
страстного желания. Извращенец!
Он влетел в кухню и со всего маху сунул голову в ведро с еще не до конца
растаявшим снегом. Холод подействовал, и разум восторжествовал над плотью
окончательно. Да как ему только могло прийти такое в голову? Какой ужас!
Неужели желание может довести до состояния, когда ни возрастные различия, ни
этические нормы уже не выступают в качестве ограничений? Самец. Самый
натуральный самец, вожделеющий к самке. Джон так остро, так явственно ощутил
это, что почувствовал отвращение к самому себе.
Боже! Ведь сегодня только неделя, как она появилась здесь. И еще столько же
им предстоит провести вместе. Еще столько же!
Неожиданно Джона осенило. Не было никаких других чувств, не было отцовской
нежности, она с самого начала привлекала его как женщина. Но понадобилось
семь дней, чтобы обманутый разум докопался до сути. Вот откуда столь быстро
растущая привязанность. Нет, это еще не любовь, но уже первые шаги к ней.
Боже! Еще неделя в этом доме наедине с ней.
Джон схватился за голову. Холодная вода проникала за воротник, обжигала
пальцы, затекала в широкие рукава. Как быть? Ведь он ей в отцы годится.
Бедная девочка, спит и ни о чем не догадывается. Теперь, когда все стало
понятно, Джону вспомнились все их физические контакты: массаж, втирание
мазей в синяки и самое страшное — он видел ее обнаженной. Это маленькое
хрупкое тело на огромной кровати. Боже! Как устоять, как удержаться?
Джон вернулся в комнату. Она спала, губы ее чуть улыбались каким-то радужным
видениям сна. Ребенок. Ангел, ненадолго опустившийся с небес на землю и
нечаянно уснувший здесь.
И Джон, уже привыкший засыпать возле ее кровати, в этот вечер отодвинул свое
кресло к камину.
6
За окном гудел ветер, в темное стекло то и дело врезались хлопья снега. Они,
словно большие белые мотыльки, летели на свет и бились, бились о невидимую
преграду. Ветер завывал так, что хотелось заткнуть уши. Его жалобные вопли,
его стоны резали слух, навевали тоску, ведь так стонут, лишь когда утрачена
последняя надежда. Ветер бесновался, кружась над хижиной, силясь ворваться в
нее. А Линда лежала на кровати и смотрела в окно.
Будильник уже давно пропищал свою гнусную мелодию, возвещающую о том, что
настали ненавистные восемь часов и пора ложиться спать. Комната приобрела
свой обычный вид. Лютый растянулся у камина и дремал, время от времени
позевывая и потягиваясь. Джон завесил лампу старым полотенцем, чтобы не
мешала спать, и как ни в чем не бывало читал книгу. Его глаза глядели
уверенно и спокойно, руки перелистывали страницы... А Линда лежала на
кровати и смотрела в окно.
В этот вечер она очень хотела лечь попозже, хотя бы ради такого особенного
случая, но Джон был непреклонен. Никаких
попозже
, и точка! Все шло как
обычно: вечерние лекарства, массаж, потом сеанс успокоения нервов в лучших
традициях этого мероприятия. Линде сегодня стало даже обидно: Джон как будто
специально начал его раньше и затянул до самого
отбоя
. Она еще чувствовала
прикосновения его ласковых пальцев. Расслабленное тело млело, желая
отдаться, желая слиться с мужчиной... А Линда лежала на кровати и смотрела в
окно.
Ну почему нельзя было сделать исключения и подольше поговорить, пообщаться?
Ведь уже завтра они распрощаются навсегда! Ведь это их последний вечер!
Дорогу уже сегодня открыли для свободного проезда. И завтра утром... Линда
не могла думать об этом без содрогания.
Она уже так привыкла к тихой спокойной жизни, где ничего от нее не зависит,
где все решает Джон. И как теперь она будет жить без него, без его ласки и
заботы? Что ожидает ее в Анкоридже? Чак? Настоящий отец со сводными
братьями? Да они, вероятнее всего, и не вспоминали о мисс Кроу, которая
оставила на автоответчике сообщение, что уезжает.
Ну почему? Почему суждено было произойти этому дурацкому недоразумению с
возрастом? Ведь именно оно лишило ее возможности провести эту ночь с ним.
Лишило возможности вообще говорить о своих чувствах. Линда очень боялась,
что Джон нравится ей только здесь и сейчас, в свете сложившихся
обстоятельств. Возможно, это лишь временная влюбленность. Но даже о ней она
не могла сказать открыто, не могла говорить как взрослая о том, что эти две
недели была почти счастлива. Не могла даже выразить благодарности, потому
что дети не умеют быть благодарными. Подросток эгоистичен до крайности и все
принимает как должное.
Она не могла сказать два заветных слова: я люблю. Линда, слишком хорошо зная
себя, чувствовала, что теперешнее ее состояние — временное. Пройдет неделя,
может быть месяц, и все забудется, развеется как дым. Ведь жизнь за
пределами хижины несется бурным потоком... Да, вероятнее всего, так оно и
будет. Минутное чувство, которое потом просто растворится в шквале ощущений.
Уйдут тоска и печаль, которые сейчас душат горло слезами. Останется лишь
легкая грусть. Но и она затем позабудется.
Но сейчас... Сейчас она хочет быть с ним, хотя бы ради этого минутного
чувства. Ощущать его руки, его плавные движения. Смотреть ему в глаза... Но
Линда лежала на кровати и смотрела в окно.
— Джон, — позвала она, в последний раз надеясь разговорить
сурового хозяина дома.
Он молча оторвался от книги, в его взгляде читался вопрос: чего тебе?
— Джон, давай поговорим.
Он нахмурился.
— Ты будешь сегодня спать или нет? Девять часов! А нам завтра предстоит
нелегкий переезд. Лучше подумай, что ты скажешь родителям. Не надейся, что я
утаю от них, где ты была и чем занималась.
— А можно тебя попросить?
Честно говоря, Линда уже плохо помнила, что именно насочиняла о своей семье
и в частности о том, где для родителей она в данный момент находится. Иначе
как объяснить отсутствие поисково-спасательных мероприятий. А если Джон
будет настаивать на разговоре, к примеру, с отцом? Нет, он вообще не должен
знать, как ее встретили. А точнее, что встречать ее некому.
— У меня очень... очень строгие родители. Папа будет ругаться, и...
Короче, мне крепко влетит. Мой отец... ну, он может отправить меня в
пансионат за такую выходку... Пожалуйста, я очень тебя прошу, просто высади
меня на улице в двух кварталах от дома... Я дойду сама. Я очень тебя
прошу...
Джон тяжело вздохнул, было видно, что ему эта идея не нравится. Однако он
кивнул.
— Там видно будет. Даю слово, что не скажу. Ну, теперь твоя душа
спокойна?
Линда виновато улыбнулась.
— Да.
— Значит, закрывай глаза и спи.
— Нет, я еще хочу разговаривать.
— А я хочу, чтобы ты выспалась перед трудным днем. И если ты сейчас же
не угомонишься, то поверь мне, твой отец покажется тебе самим добродушием.
Спи.
Ну что можно ответить после такой тирады? Ничего не оставалось, кроме как
покорно закрыть глаза...
Бескрайняя даль слепила своей белизной, вызывая ощущение потерянности,
одинокости среди бесконечной снежной пустыни. Что-то все время мешало
думать, и невозможно было сосредоточиться. А еще в ушах стоял гул как будто
ветра, но вокруг чернела ночь, неподвижная, заст
Она подняла глаза и увидела небо. Облака замерли на нем, будто нарисованные.
Луна тоже была какая-то ненастоящая, и от этого усиливалось впечатление
ирреальности всего окружающего. Тем не менее снег под ногами был очень даже
настоящий. Ноги утопали в нем по самые колени.
Ей было страшно. Но она все шла, шла и шла, а линия горизонта все убегала и
убегала от нее, не оживляемая ни лесом, ни горами, ни даже простыми
холмиками. Белое ровное поле, и больше ничего. Она знала, остановись она
сейчас, упади прямо здесь, и погибнет. Замерзнет посреди этой немой,
выматывающей душу белизны. И она шла. Но силы уже были на исходе.
А страх усиливался, а страх нарастал. Умереть? Здесь? Как глупо! Как нелепо!
Но ноги уже подкашивались. А еще этот протяжный гул как будто усилился.
И тут перед ней вдруг выросла гигантская снежная волна. Белая равнина
всколыхнулась, встала на дыбы, и снег ударил ей в лицо, острыми иглами
мороза вонзаясь в кожу. Воздух в легких словно распался на множество мелких
частиц, и грудь вспыхнула, загорелась изнутри.
— А-а! — только и успела крикнуть Линда.
Из белой кутерьмы вдруг выступили очертания знакомой комнаты и бледное лицо,
озаренное лишь слабыми отсветами огня в камине.
— Ты? — невольно вырвалось у Линды. — Это ты? Настоящий,
живой?
— Настоящий, живой, тихо. — Джон говорил спокойно, по крайней мере
старался говорить так, но было видно, что он сильно встревожен.
На этот раз Линда как-то очень быстро пришла в себя. И первая мысль,
посетившая расчетливый женский ум, заключалась в следующем: надо срочно
воспользоваться ситуацией! Вспомнились давние планы об имитации кошмаров, на
которые она так и не решилась, поскольку не знала, как выглядит со стороны,
когда видит что-то страшное. Вдруг ее игра будет слишком отличаться от
реальной картины. Но теперь-то, теперь просто грех упускать такую
возможность хоть эту последнюю ночь провести с ним в одной постели. Пусть в
роли ребенка. Все лучше, чем ничего.
И Линда залилась притворными слезами, испуганно ухватив Джона за руку.
— Не уходи, я боюсь, — всхлипывала она. — Пожалуйста. Я
боюсь, я очень боюсь. Не уходи...
Джон обнял ее.
— Тихо, тихо. Все хорошо. Я никуда не денусь. Я здесь, с тобой.
Он говорил, а Линда, приникнув к широкой груди, слушала, как отчаянно бьется
его сердце. Казалось, что он только что пробежал километров двадцать. Но
почему? Неужели Джон так сильно испугался за нее?
— Я тебя не отпущу, — продолжала го
...Закладка в соц.сетях
