Жанр: Любовные романы
У подножья Эдельвейса
...се
кажется жутко смешным. А потом, через пару дней, вспоминаешь и думаешь:
чего, собственно, было так веселиться? В аналогичном состоянии, по всей
видимости, сейчас и находилась Линда.
Джон протянул руку и попробовал лоб — горячий, очень горячий. И ему стало не
до смеха.
— Так, успокаивайся.
Но не тут-то было. Тогда Джон сел ближе к изголовью и, положив голову Линды
себе на колени, стал успокаивающими, плавными движениями перебирать
шелковистые кудри. Они, словно настоящее золото, горели под пальцами,
улавливая малейшие отсветы огня. И Джон невольно залюбовался ими.
Постепенно смех Линды стал стихать, унялась дрожь в теле. Старый,
проверенный способ: стоит дотронуться до головы, особенно до затылка, и
нервная система начинает приходить в норму. Джон поступал так со своей
сестрой и всегда добивался желаемого результата. Наконец Линда совсем
затихла.
— А теперь лекарства — и спать.
Джон поднялся, прошел в кухню и принес три приготовленные кружки с разными
снадобьями. На этот раз он решил не уходить.
Линда тоскливо посмотрела на целый арсенал отравы. Но ей было так хорошо,
так спокойно, что совершенно не хотелось протестовать. Хватит на сегодня
эмоций.
— Ну ладно, я выпью. Завтра похоронишь меня где-нибудь во дворе, а
Лютый будет выть и не даст тебе спать всю ночь.
— Договорились?
Джон протянул первую кружку. На счастье Линды, она была из темной глины,
поэтому цвет жидкости не определялся на глаз. Пахло чем-то напоминающим
растертый мускатный орех.
— Ну? — поторопил Джон.
И Линда, зажмурившись и зажав нос свободной рукой, залпом заглотила
содержимое кружки. Было горько, противно, но, увы, ничего не поделаешь.
Дальше дело пошло не так туго, и уже через минуту все кончилось.
— Уф! — перевела дух Линда. — Только ради всего святого, не
заставляй меня еще и есть. Иначе, боюсь... — Она многозначительно
развела руками.
— Ладно, — согласился Джон. — Тогда спать.
— Как спать? — удивилась Линда, бросив украдкой взгляд на часы,
что стояли на полке. — Еще только восемь, просто стемнело.
— А я говорю — спать. Ты болеешь, нужно отдыхать. Все. Отворачивайся к
стенке и приятных сновидений. Жар сейчас спадет.
— Но...
— Ваш протест отклонен. — Джон с деловитым видом взял какую-то
книгу и, опустившись в кресло, углубился в чтение.
— Нет, давай разговаривать. — Линда хоть и устала порядком за этот
суматошный день, но спать не хотела.
Джон даже головы не поднял.
— Ну пожалуйста.
Опять тишина.
— Мне скучно.
Никакой реакции.
— Ау! Не хочу спать!
Джон сидел словно каменный. Ладно, надо наконец оставить человека в покое. И
Линда, послушно отвернувшись к стене, закрыла глаза.
Какой странный день. Почему-то вспомнились смутные утренние грезы. И это
сумасшедшее падение в горах, лавина. Сон с холодным серебряным солнцем,
ледяной водой... Линду не покидало ощущение, что произошло нечто важное.
Сегодня, сейчас, здесь. Она прокручивала в голове одно за другим
незначительные события и никак не могла понять, что именно. Тогда она
попыталась переключиться на свою жизнь в Анкоридже, но мысли все равно
неизменно возвращались к этой заснеженной лачуге, затерянной в горах.
Было тепло и уютно. И Линда поймала себя на том, что уже давно не засыпала
так спокойно. Действительно, может быть, впервые в жизни ее ничто не
тревожило, ничего не хотелось. Одно сплошное умиротворение. Но почему?
Слышно было, как трещат дрова в камине, как поскрипывает кресло-качалка.
Там, за спиной, сидит Джон, сосредоточенно глядя в книгу. Джон... Неожиданно
внутри будто что-то дрогнуло. Какой он хороший, чуткий, ласковый. Наверное,
стал бы хорошим отцом, будь у него дети. Линда украдкой посмотрела через
плечо. Темные, неровно стриженные волосы, массивная фигура и руки, держащие
увесистый том. Сильные и в то же время заботливые руки мужчины. Интересно,
что он делает в горах, ведь совсем не похож на отшельника. Разве только
внешне.
Линда осторожно перевернулась на другой бок и стала рассматривать своего
спасителя. Удивительно, они знакомы по большому счету второй день, а уже
называют друг друга на
ты
и она не чувствует в этом ничего
противоестественного. Наоборот, холодное
вы
теперь показалось бы ей
неуместным. А по сути, что она о нем знает? Стало даже немного страшно. Но
какое-то светлое, радостное чувство наполняло душу... Нет, он не может быть
ни скрывающимся преступником, ни сектантом, вообще кем-то способным
причинять окружающим вред.
А его руки... Линда неожиданно явственно ощутила их прикосновение. Да, давно
она не испытывала ничего подобного, находясь в объятиях мужчины. Откуда-то
из глубины сознания всплыла мысль: отец, таким должен быть идеальный отец.
Неужели она нашла его?
Линда задумалась. Один день. Один день они общаются, и... Дальше мысли не
формулировались, возникали только неясные ощущения, образы. Он целый день
возился с ней, как с малым дитем, угождал прихотям, не оставил без внимания
ни одну выходку. А кому еще, кроме отца, Линда могла бы позволить поднять на
себя руку. Конечно, это условно, но все же...
Помнится, однажды Чак в шутку попытался провернуть нечто подобное, так ему
был устроен образцово-показательный скандал со всеми вытекающими
последствиями. А здесь Линда уже к вечеру смирилась со своим подневольным
положением. Более того, оно совершенно перестало волновать ее. Зато какое
ощущение полной защищенности от недружелюбного мира возникло взамен. В Джоне
было просто невозможно сомневаться. Он такой уверенный в себе, такой
решительный, просто сама сила воли во плоти. Линда точно знала: рухни крыша
— Джон вынесет ее живой и невредимой.
Было несколько досадно, что он сидел теперь так далеко, на другом конце
комнаты. Что бы такое сделать, чтобы подманить его ближе?
— Джон, — позвала Линда.
И — о чудо! — он отозвался:
— Ты угомонишься сегодня или нет? — Его голос прозвучал в тишине комнаты ласково и добро.
— Сядь поближе, пожалуйста, мне страшно. — Этот веский аргумент
пришел Линде в голову совершенно неожиданно.
Лицо Джона сразу утратило свою строгость.
— А тебе свет от лампы не мешает?
— Нет, мне так даже лучше.
— Ну хорошо.
И кресло благополучно переместилось к самой кровати.
— Только глаза закрывай. — Джон снова уставился в книгу.
Теперь Линда слышала его дыхание — спокойное, размеренное. Тихо тикали часы,
сопел Лютый у камина. Время от времени шелестела переворачиваемая страница.
Линда снова погрузилась в свои мысли. Хорошо. Ей просто хорошо сегодня. От
того ли, что Джон сидит рядом, от того ли, что сегодня было так весело, от
того ли, что она просто осталась жива. Не все ли равно? Светлое, доброе
чувство в душе... В этой комнате...
Лютый шумно вздохнул, совсем как человек. Может быть, и он испытывал нечто
подобное, оказавшись здесь в первый раз?
И все-таки что это — мягкое, благодатное, непомерно приятное, то которого
так легко? Благодарность? Наверное. Безграничная благодарность, и не столько
за спасенную жизнь, сколько за несколько минут, когда голова покоилась на
его коленях...
За окном повалил снег, завыл ветер. Джон глядел в книгу, но никак не мог
сосредоточиться на тексте. Смысл прочитанного доходил туго, словно издалека,
одну строчку приходилось по несколько раз пробегать глазами, вновь и вновь
возвращаясь к началу страницы. В другой день, видя собственную
несобранность, Джон просто бы отложил справочник до лучших времен и
отправился спать, но сегодня он чувствовал на себе изучающий взгляд, и,
следовательно, нужно было доигрывать роль строгого хозяина до конца. Живые
глазенки так и бегали, мысль проворная, как горный поток, буквально
светилась в них. Прикрикнуть? Да что толку? Ну, будет лежать и жмуриться,
делая вид, что спит.
Джон изображал, что читает, но на самом деле зорко следил за Линдой.
Скажите, пожалуйста, какое неуемное любопытство. Он давно уже не чувствовал
такого пристального внимания к своей персоне. Но вот глаза стали
закрываться, было видно, что девчушке с каждой минутой все сложнее
становится бодрствовать. И наконец дыхание сделалось ровным, пальцы,
державшие край одеяла, разжались, правая рука, соскользнув, обессиленно
свесилась с кровати. Спит.
Маленькое личико с приоткрытым ртом, худенькие хрупкие плечи... Сколько
нежности, сколько женственности было в этой фигурке, наполовину скрытой
одеялом. Даже рука висела как-то изысканно, хоть фотографируй. А этот
поворот головы, волосы, разметавшиеся по подушке...
Джон глядел на Линду и уже видел, какой она станет в пору своего расцвета.
Обретут форму грудь и бедра, на лице появится выражение красавицы, знающей
себе цену, дорогие наряды, высокие каблуки. Интересно было бы еще раз
посмотреть на это превращение девочки в женщину. Ведь с Ил, по сути дела, он
проводил слишком мало времени, чтобы получить полное, емкое представление о
процессе.
Джон заботливо накрыл Линду, подоткнул одеяло. Его руки несколько раз
нечаянно коснулись ее бархатной кожи. Она лежала такая беззащитная, такая
беспомощная... Ну зачем, зачем такому хрупкому, нежному созданию
понадобилось карабкаться в горы, да еще ночью?! Глупость чистой воды. Как,
впрочем, и поить лекарством собаку.
Джон присел на край кровати. Ребенок. Сегодня ребенок, а завтра станет
взрослой. И тогда уже не прикрикнешь, не шлепнешь, а ведь ума еще долго не
прибавится. Такие леди остепеняются довольно поздно, а то и вообще минуют
этот этап психического развития.
Рука сама потянулась к шелковистым золотистым кудрям... Но стоило коснуться
волос, как приятная дрожь пробежала по телу, и Джон, сам от себя не ожидая
ничего подобного, вдруг склонился и поцеловал Линду в лоб. Правда, едва
осознав, что делает, тут же отпрянул.
Сердце бешено забилось. Что это он себе позволяет? Она же девочка, ребенок!
Джон быстро встал с кровати и уселся назад, в кресло, в котором ему
предстояло провести следующую ночь, — спать на полу было холодно.
Нет-нет, конечно, это ничего не значит. Джон снова поднялся, чувствуя
нервную дрожь, и заходил по комнате. Чепуха. Он не развратник и не
извращенец. Просто... просто вспомнил сестру. Да, точно. Это все из-за
воспоминаний. Ведь он всегда любил детей, а тут прямо подарок судьбы.
Разумеется, хочется приласкать, погладить, но только из опекунских
соображений. И никак иначе.
Джону так хотелось верить в это, что уже буквально через пять минут он снова
опустился в кресло, абсолютно успокоенный собственными доводами. Да, давно
не общался, ни о ком не заботился, вот и нахлынул неожиданный приступ
нежности.
Взяв книгу, Джон усилием воли заставил себя сосредоточиться. Перед глазами
побежали стройные ряды букв
В качестве профилактики и лечения простудных
заболеваний...
. Но мысли были далеко, очень далеко...
5
Сегодня Линда проснулась раньше обычного. Рассвет еще еле брезжил за
мерзлыми, матовыми стеклами, из мутно-зеленой мглы едва выступали алые
полосы зари. Эти расцвеченные, будто витражи, окна выделялись из окружающей
обстановки, поскольку только они имели цвет. Все другие предметы, серые в
предрассветный час, утратили краски и стали нечеткими, плохо различимыми.
Этот цвет тоски и безысходности повторялся то там, то здесь в таком
неисчислимом количестве оттенков, что становилось жутко. Каждый предмет был
серым и в то же время серым по-своему.
А причина этого заключалась в том, что прогорели дрова в камине. В комнате
стало зябко, отчего еще больше усилилось ощущение тоски, мертвенности,
неподвижности.
И тут Линда заметила Джона. Он спал в своем кресле, подложив под голову
свернутый свитер. На нем были только клетчатая рубашка и джинсы, голые
ступни стояли на дощатом полу. Как-то раньше Линда не задумывалась о том,
где спит хозяин дома, потому что он к моменту ее пробуждения уже неизменно
был на ногах. Оказывается, прямо в кресле. Правильно, ведь в доме такого
человека вряд ли что-либо рассчитано на прием гостей, вот он и уступил ей
свое место.
Вечером было очень тепло, даже душно, а ночью, вероятно, ударил мороз. От
одного взгляда на Джона становилось холодно. Линду-то он укрыл как надо: два
теплых шерстяных одеяла вроде австралийских, овечьих, только более грубых.
Одно потоньше, другое толстенное, тяжелое.
Недолго думая, Линда соскользнула с кровати и, взяв одеяло потеплее, укрыла
им Джона, осторожно, чтобы не разбудить. А потом вернулась на место.
Шел уже пятый день с тех пор, как она первый раз открыла глаза в этой
хижине. Жизнь невероятно быстро вошла в четко обозначенную колею, приобрела
размеренность и упорядоченность. Обычно Линда, несмотря на свою
восприимчивость и мобильность, довольно долго привыкала к новой обстановке.
А здесь уже через пару дней чувствовала себя как дома. Разумеется, это была
заслуга Джона.
С самого начала он повел себя очень толково, дав понять, кто из них двоих
главный, и организовал жизнь с учетом интересов обоих. Конечно, со многими
желаниями Линды Джон не считался, но лишь потому, что они, по его мнению,
могли повредить и без того слабому здоровью подопечной.
Утро начиналось с завтрака и приема лекарств, потом ей разрешалось немного
посидеть. Причем Джон старался быть дома, и время проходило за разговорами и
шутками. Затем обед и обязательный отдых. Здесь Линда пыталась протестовать,
но, увы, эти выступления из раза в раз ничем не заканчивались. Подушка
неизменно вытаскивалась из-под спины и оказывалась под ее головой, одеяла
натягивались до подбородка. Джон всегда дожидался, пока Линда действительно
уснет, и только потом шел заниматься своими делами. Вечером проходил
очередной прием лекарств, осмотр, дабы выявить результаты лечения и
скорректировать врачебные мероприятия. Ужин. И снова сон.
Линда улыбнулась, сравнивая этот жесткий режим с тем, как она обычно
лечилась раньше. О том, чтобы сидеть дома, не могло быть и речи. Лекарства?
Они, конечно, принимались, но время от времени, без какой-либо системы.
Одним словом, Линда обычно не лечилась, а ждала, пока заболевание само
пройдет, благо отец-северянин передал ей недюжинное здоровье. И молодой
организм в большинстве случаев сам справлялся с недугами. Но порой болезнь
затягивалась из-за безалаберного отношения к лечению.
У Джона она выздоравливала гораздо быстрее. Угроза воспаления легких,
ангина, сильный насморк — это, пожалуй, неполный перечень заболеваний,
которые он лечил одновременно. И весьма успешно. Линда была вынуждена
признать, что травы действуют ничуть не хуже, а иногда и лучше обычных
лекарств.
Итак, хижина стала ей чуть ли не более родной, чем собственный дом. Чем
Анкоридж. Линда, которой теперь приходилось проводить целые дни в кровати,
много думала об этом. А что еще было делать, когда ровно в восемь гасился
большой свет и Джон, усевшись в кресло, переставал реагировать на какие бы
то ни было просьбы, кроме чисто физиологических? И Линда думала.
Странно, но здесь, на краю света, вдали от шума больших городов, она не
вспоминала ни о семье, ни о Чаке. Да вообще все ее мысли крутились вокруг
этой лачуги. А если точнее, то вокруг Джона...
С каждым днем его присутствие доставляло ей все больше радости, становилось
прямо-таки необходимым. Линда то и дело ловила себя на том, что у нее резко
падает настроение, если Джон задерживается во дворе, куда ей самой выходить
категорически запрещалось. Неужели она нашла настоящего мужчину, не только
способного, но и готового заменить ей отца? И Линда ликовала, стараясь
насладиться каждым моментом. Строгость, взыскательность стали даже нравиться
ей, потому что за каждым словом, за каждым указанием, выговором она
чувствовала заботу. Всепоглощающую заботу отца о своем драгоценном чаде.
Заботу, готовую на любые жертвы и лишения.
К примеру, вчера она, желая помочь убрать посуду, ненароком разбила две
тарелки — ее шатнуло от слабости. И что? Джон даже не вспомнил о черепках, а
вот за то, что мисс Неугомонность ходит босиком по холодному полу, ей
попало. За день до этого у нее вечером поднялась температура, и Джон не спал
всю ночь: менял полотенце на голове, давай ей жаропонижающие. Даже переодел,
когда пижама стала влажной. Линда совершенно перестала стесняться его: чего
стоила только одна процедура залечивания синяков, когда Джон втирал мазь во
все места, которые считал нужным.
Сначала он предложил это очень тактично, но Линда махнула рукой: не все ли
равно, если мужчина смотрит на тебя не как на женщину, а как врач на
пациентку. Тем более что он еще и считает тебя маленькой. А мазь действовала
очень эффективно, гематомы, опухоли проходили очень быстро и переставали
болеть. Линде этот процесс даже доставлял удовольствие: руки Джона, такие
нежные, ласковые, заботливые, делали все очень аккуратно, бережно. Было
приятно ощущать круговые движения пальцев. Линде вообще нравились
прикосновения Джона, даже если это были шлепки.
Вечерний массаж уже вошел у них в привычку. Линда без зазрения совести
лгала, что у нее болит голова, а от массажа ей якобы становится легче. И
Джон покорно перебирал волосы на ее затылке, растирал виски, лоб ровно до
восьми часов. Другая уловка Линды состояла в том, что она уверяла своего
новоявленного папашу в наличии жутких кошмаров, и кресло ставилось вплотную
к кровати. Иногда даже, скосив глаза, можно было прочитать какую-нибудь
статью в медицинском справочнике. Делалось же это с одной-единственной целью
— держать Джона за руку, знать, что он рядом. Линда засыпала теперь
исключительно так.
Кажется, за последние лет пятнадцать она впервые чувствовала себя абсолютно
счастливой. Правда, временами в сердце появлялась какая-то смутная,
необъяснимая тоска, и тогда очень хотелось, чтобы Джон непременно сел рядом.
Но Линда, похоже, уже начала догадываться о ее природе.
Каждый счастливый день приближал момент разлуки. Расчистят дорогу — и сказка
закончится. А этого ой как не хотелось. Хотя умом Линда отлично понимала,
что подобная идиллия в горах не может продолжаться вечно и надо быть
благодарной судьбе за эти две недели. Единственные две недели в жизни, когда
удалось ощутить тепло и заботу настоящей семьи. Пускай среди снегов, пускай
в такой оригинальной форме, когда пришлось выдавать себя за ребенка. Но кто
из взрослых не мечтал однажды хоть ненадолго вернуться в детство?
А у нее это получилось по-настоящему. К тому же тоску всегда было легко
отогнать: ведь впереди еще много дней. Это успокаивало. Надо только
постараться выжать из отведенного времени максимум ощущений. И, глядя на
спящего Джона, Линда, кажется, уже нашла очередной способ добиться этого.
Ведь кровать не просто большая, а огромная. Почему бы не спать на ней
вдвоем? Все лучше, чем в кресле.
Ах! Как бы было приятно почувствовать его сильную руку на своем плече,
склонить голову на его грудь. Но, само собой разумеется, Джон не пойдет на
это без веской причины. В конце концов, они чужие люди. За подобные вещи,
сболтни Линда дома о такой ночевке, сажают. Обвиняют в развращении
малолетних. А ведь при всей его заботе и чисто отеческой нежности Джон
прекрасно понимает, что можно, а чего нельзя.
Но веская причина всегда найдется, стоит только поискать. И Линда уже нашла
— те же кошмары, которых нет на самом деле, отлично подойдут. Надо будет
вечером пожаловаться и вспомнить тот первый раз, когда она пришла в себя
только минут двадцать спустя после своей мнимой гибели в темных водах горной
реки...
Солнце за окном поднималось все выше и выше. Предметы понемногу обретали
цвет, комната стала по-прежнему уютной. С лучами света из нее уходила
мертвенная серость. Вещи словно просыпались, возрождаясь к жизни. А вот
Линде, напротив, захотелось спать. Интересно, с чего бы, если теперь это и
так было ее основным занятием? Однако глаза слипались, мысли путались...
А потом были сны — ясные, сменяющие друг друга слишком быстро, чтобы успеть
разобраться в них. Они кружились, играли, дразня память, но не давали
поймать себя, зыбкими видениями растворяясь в тумане подсознания. Поэтому,
когда Линда открыла глаза, она не смогла вспомнить ни одного из них.
Осталось только приятное, радостное чувство в груди.
Комната уже была озарена яркими солнечными лучами. Окна прямо-таки горели,
задерживая на матовой мерзлой поверхности это сияние золота. Если смотреть
на них долго, начинали болеть глаза. Кресло, разумеется, теперь пустовало.
Только свитер все так же лежал на том же месте, забытый и одинокий. Зато
Линда оказалась накрыта двумя одеялами, как и прежде.
В коридоре послышался приглушенный стук прикрываемой двери, и в следующее
мгновение в комнату вошел Джон.
— Так, проснулась, — сразу заметил он.
Лицо его, хмурое и сосредоточенное, не предвещало ничего хорошего. Линда уже
знала это сумрачное выражение глаз, напряженно сомкнутые губы: сейчас будет
разнос. Вот только за что? Ведь она только секунду назад открыла глаза.
— Да. — Линда закивала и мило улыбнулась, все еще надеясь отвести
грозу.
— Хорошо. Тогда скажи мне, пожалуйста, кто разрешал тебе спать под
одним одеялом? — Джон встал напротив кровати и теперь нависал над своей
подопечной подобно Эдельвейсу над равниной. — Я тебя спрашиваю!
— Ни... никто. — Линда была немного сбита с толку этим
вопросом. — А что случилось? Джон, почему ты сердишься?
— А ты не догадываешься?
Линда поджала колени и закуталась поплотнее в одеяло. Не хватает еще с утра
получить, лучше перестраховаться.
— Тогда я тебе объясню!
Вероятно, вид у Линды был настолько жалостный и растерянный, что Джон просто
не смог выдержать до конца своей роли. Объяснения он начал уже на полтона
ниже.
— Просыпаюсь утром, а ты вся дрожишь под ним! — Его рука ухватила
тонкое одеяло. — Сжалась в комок и так трясешься, что зуб на зуб не
попадает. Ноги ледяные. Кто тебе разрешил убрать одно одеяло? Комната не
топлена, если уж проснулась раньше, надо было меня растолкать. Тем более...
Но Линда фыркнула в ответ:
— Ага, и не дать тебе спать. Замечательно! Я же тебя накрыла...
— А сама замерзла. — Джон повысил голос. — И не перебивай,
когда старшие говорят.
— Но...
— Я сказал: не перебивай!
Линда тяжело вздохнула. Нет, ну почему он не ценит заботу о себе? Так
нечестно. Сам ночами не спит, а она одеялом один раз его накрыла, и уже
трагедия.
Джон продолжал говорить. Но Линда набрала в легкие побольше воздуха и вставила-
таки фразу:
— Я о тебе беспокоилась. Меня кутаешь, а сам с голыми ногами. Ты же
тоже не железный! Можешь заболеть!
Джон несколько опешил от столь решительного отпора, потому что Линда уже
довольно давно не позволяла себе подобных выходок. Если ее отчитывали, молча
слушала, спрятавшись в одеяле. Но на этот раз Джон не мог не признать, что в
ее словах есть доля истины. Больше того — Линда почти права. Но характер
нужно было выдержать.
— Я, кажется, попросил не перебивать меня.
— А мне кажется, — начала Линда, — что...
— Я же попросил! — Джон наклонился вперед и теперь выглядел почти
грозным.
— Молчу, — пискнула Линда и дальше уже не смела рта открыть.
Джон говорил долго, многословно, и было видно, что он действительно сильно
расстроен.
— Лечили, лечили, а теперь все насмарку!
Но Линда почти не слушала его, углубившись в свои мысли, не забывая,
впрочем, изображать испуг и раскаяние. Нет, ну что он ругается?
Ребенок
проявил заботу, внимание, и ему за это еще и достается. Хотя, с другой
стороны, Джон по-своему прав. Действительно, накрыв его одеялом, она не
подумала о том, что сама замерзнет через полчаса. Так и вышло.
— Лекарств сегодня будешь пить вдвое больше, чем раньше. — С этими
словами Джон повернулся и пошел в кухню.
Нет, ну это же надо было додуматься — снять теплое одеяло! Перед глазами
встала картинка: огромная кровать и маленький дрожащий комочек. Линда вся
сжалась, скукожилась. Может, когда она только засыпала, ей и было не
холодно, но потом снаружи остался один нос, да и тот нежно-голубого цвета. С
другой стороны из этой упаковки торчали пятки. Когда Джон до них дотронулся,
то едва удержался от хорошего шлепка: ноги были ледяные.
Он кинулся растирать согревающей мазью ступни, натянул на них носки,
...Закладка в соц.сетях
