Жанр: Любовные романы
По дороге к звездам
...й доставил ему столько боли. Ломать, уничтожать, не имея другой цели,
кроме ниспровержения всех существующих порядков. Вы говорите, что нельзя
ездить на мотоцикле до четырнадцати лет, а я буду; вы хотите, чтобы я ходил
в школу, не дождетесь. Вы построили мир, в котором мне плохо, в котором я
несчастен, так разве он не достоин того, чтобы его разрушили?...
— Ты сам этого не понимаешь, — прошептала Сэм, не замечая ничего
вокруг: перед глазами стояла детская фотография.
— Что? — не поняла Джессика. — Что ты говоришь?
— Говорю, что он сам в себе не может разобраться.
— Кто, Ричард? — Джессика закивала. — Да, боюсь, не может. А
уж ребенок и подавно. Это мы запустили. Только наша вина, все не верилось.
Сэм не стала растолковывать, что имела в виду как раз Кевина, а не Ричарда.
Как хорошо она представляла себе, что с ним творится. Жажда разрушения,
сжигающая изнутри душу, еще и без того не окрепшую для взрослых проблем.
Каждый день шляться неизвестно где, толкаться по притонам среди взрослых,
даже не осознавая, что за страшный импульс толкает тебя вперед. Спать от
случая к случаю, где придется, с бомжами, на каких-нибудь чердаках, в
подвалах или уличных бочках, воровать еду в супермаркетах. Только бы не быть
дома, только бы не видеть, как отец медленно спивается, как рушится все то,
что когда-то называлось счастьем! Страшный импульс, гонящий из дома,
толкающий вперед, туда, где поопаснее, и лишь одна мысль в голове: в мире,
где такое возможно, мне позволено все! Пускай попробуют остановить. И боль,
преследующая сутки напролет, изводящая, словно грызущий внутри червь. Боль,
с которой ложишься спать, с которой просыпаешься, которая всегда рядом. Боль
от утраты. И еще путаница, ужасная путаница в голове — нет больше
ориентиров. Мир погрузился во тьму и стал бессмысленным. Хаос и свобода.
Отчужденность. От всех в целом и от себя в первую очередь. Недетские
проблемы, недетские вопросы. Он словно надорвался...
— Ему нужен отец, вот и все, а отца не вернуть, — проговорила
Джессика, уже сложившая свои коробки.
Сэм и не заметила, как она опустилась рядом на диван. Ей вдруг стало смешно:
две жизни летят в тартарары, маленькая и большая, если так вообще можно
сказать о жизнях. Два человека погибают медленно, как от смертельной
болезни... А она-то себя считала несчастной. Видите ли, бросил возлюбленный!
Ах ты господи, какая досада! Ей почти тридцать, а этому мальчику только
одиннадцать, и он уже не верит ни в правду, ни в любовь, ни в
справедливость. Сэм уехала из Сан-Франциско, пытаясь убежать от своей
проблемы, нужно было радикально сменить обстановку, проветриться. Только
сейчас она поняла, что по большому счету в ее жизни не произошло ничего
страшного или непоправимого. Рабочая привычка объяснять людям их внутреннее
состояние тут же подкинула подходящее сравнение: такое же ощущение возникает
у человека, только что похоронившего любимую собаку и на обратном пути
встретившего траурную процессию, где мать провожает в последний путь
единственного сына. Все познается в сравнении.
Сэм перевернула первую страницу, дальше шли полицейские отчеты: кража, кража
со взломом, кража, угон машины, угон мотоцикла, драка в супермаркете, драка,
кража... Вся папка из отчетов психологов и полицейских, оставалось лишь
подписать сверху
Мы бессильны
. Бессильны. Неудивительно, что у Джессики
опустились руки. Здесь есть единственный выход — отец. Хотя, может, уже
поздно.
— Кажется, мы засиделись. Фрэнк звенит ключами на третьем этаже,
значит, даже Сью и Гейл уже ушли. Пойдем, я покажу тебе дом. Там еще
остались кое-какие наши вещи, но я буквально завтра их заберу. А вообще, дом
очень милый, правда будет великоват для тебя, мы там жили вшестером. А еще
хороший сад, я за ним ухаживала. Если не запустишь, будет очень красиво
весной.
— Хорошо, постараюсь. — Сэм встала и положила синюю папку к
остальным, но этот жест показался ей чуть ли не каким-то кощунством.
Там, на столе, лежали счастливые судьбы, куда только заглянули первые лучи
черного солнца взрослых проблем, а этот калека... Каково ему среди этих,
похоронивших даже не собаку, а крысу или хомячка? Каково ему, потерявшему в
одночасье все? И Сэм положила папку в свой пакет.
2
— Извини, но ничего не получится. — Рей смущенно опустил глаза,
однако было видно, что ему ничуть не стыдно. Он просто отыгрывает роль —
мол, так уж вышло, я не виноват, сердцу не прикажешь.
Сэм поднялась и, отойдя к окну, уставилась в черноту: за окном давно
стемнело, только огоньки фонарей и фары машин сияли остроконечными
звездочками и расплывались в призмах слез мерцающими бликами. Вечернее
платье с большим вырезом оголяло плечи, и было немного холодно. А может,
знобило.
— Уходи, Рей, не нужно притворяться. Не нужно, я все поняла. Сэм
глядела перед собой, а мысли крутились вокруг одного: не сорваться, не
высказать все, что накипело. Ведь не позже как сегодня же вечером этот...
этот... расскажет ей сцену расставания в мельчайших подробностях. И они
будут пить шампанское, лежа в номере люкс какого-нибудь отеля, смеяться, по
сто раз вспоминая каждый взгляд, каждый жест.
— Ну зачем ты так? Мы же взрослые люди!
Он встал и хотел обнять Сэм за плечи, но она отстранилась.
— Рей, я прошу, уходи. Я не могу больше слушать эту ложь. Уходи, прошу.
— Сэм, о чем ты? Я говорю правду. Мы познакомились только неделю назад,
все произошло...
— Перестань!
Сэм почувствовала, как начинают дрожать руки, как напряглись плечи: еще одно
слово — и она не выдержит. Просто не выдержит. Пришел строить из себя пай-
мальчика, ненароком угодившего в сети уличной обольстительницы.
— Я не хотел, прости...
Какой тихий голос, какие искренние жесты, страдание на лице — зря старается.
Сэм давно поняла, что она не единственная. По тому, как Рей стал вести себя
в постели, по тому, как реагировал на ласки и объятия, хотя внешне все
оставалось по-прежнему. И это после четырех лет отношений, после клятвенных
обещаний и почти супружеской жизни. Верила почти безгранично. Верила... Сэм
почувствовала, как в груди нарастает волна гнева. Если он сейчас опять
заговорит вкрадчивым голосом, если снова состроит виноватую физиономию... И
это то лицо, которое Сэм так любила, и это те глаза, в которых тонула
долгими зимними вечерами, в которых искала ответы на все свои вопросы. Все
обман. Все ложь. Только притворство.
— Котенок, прости меня, я знаю...
Дальше Сэм уже и не пыталась сдержать себя.
— Не смей! Не смей так называть меня! — Лицо Рея вмиг изменилось,
глаза удивленно расширились под вскинувшимися ресницами. — Не
прикасайся ко мне, проваливай ко всем чертям! Слышишь, убирайся! Вон из
моего дома! — Сэм опрометью бросилась из комнаты. Нет, это невозможно
терпеть. Пусть остается и рассказывает свои сказки стенам.
— Подожди, постой! — Рей кинулся было за ней, но споткнулся о
ножку перевернутого стула и, потеряв равновесие, чуть не упал.
Сэм вылетела в соседнюю комнату и, не в силах больше держать себя в руках,
запустила в висевшее на стене зеркало первым попавшим под руки предметом —
кажется, это была хрустальная пепельница в форме половинки грецкого ореха. А
потом из груди вырвался крик, озлобленный, истошный вопль больного сердца, в
котором отозвалась, как в гулком коридоре, вся вереница бесконечных дней,
все четыре года. Отчаяние? Нет. Боль, только боль...
Сэм подскочила на кровати и открыла глаза. Будильник скакал по тумбочке,
выводя такие трели, на какие отродясь никогда способен не был, солнце
светило прямо в глаза. Хотелось зажмуриться и откинуться обратно на подушку,
но Сэм не стала это делать, слишком хорошо она себя знала — лечь сейчас
означало проспать на работу. Надо подниматься. Надо идти.
Голова была тяжелая, словно в нее налили свинца. Руки-ноги слушались как-то
нехотя, словно делали одолжение, но после душа Сэм вроде почувствовала себя
лучше. Эти дурацкие сны. Столько времени прошло, а кошмары все снятся. В тот
злополучный вечер она-таки сорвалась, действительно разбила зеркало
пепельницей, а потом еще полчаса кричала на Рея в припадке безысходной
ярости.
— Истеричка! Форменная истеричка! — несколько раз повторил Рей.
Так закончились четырехлетние отношения между людьми, которые долгое время
думали, что действительно любят друг друга.
Сэм тогда очень сильно испугалась: раньше с ней такого никогда не бывало. А
попади в руки нож, даже просто осколок бутылки, мелочь какая-нибудь, острая
шпилька?... Да и Рей не отличался особой сдержанностью: на нападение он мог
ответить не менее опасной обороной. Одному богу известно, чем могло все это
закончиться. Один бог и отвел от них настоящее несчастье, потому как ни сама
Сэм, ни Рей уже не ведали, что творят. До чего может довести ревность! И это
еще то, что называется, без неожиданностей: и Рей, и Сэм точно знали, что
сегодня они не поедут в оперу, а будут выяснять отношения, хотя оба до
последнего тянули и старательно выдерживали роли. Тяжело. Очень тяжело
вспоминать. А ведь прошло уже полгода.
Сэм поймала себя на том, что машинально размешивает ложечкой сахар в кофе.
Темная жидкость испускала мягкий, немного терпкий запах, чашка приятно
согревала руки. Все в прошлом. Нужно забыть. Нет уже ни прежней работы, ни
квартиры, где каждая вещь напоминала бы о проведенных там счастливых днях.
Нет и Рея, он после скандала переехал в Майами, поближе к своей новой
подружке.
Сэм отхлебнула из чашки: кофе несколько остыл, но все равно был вкусным.
Итак, что у нас сегодня— Мальчики и девочки. В десять придет Эйприл с
горбинкой на носу, в одиннадцать Эшли, который боится прекрасного пола как
огня. Перерыв, затем Бетти Риверс, кажется, по-настоящему талантливая
девушка, у нее проблемы со сном, так возбуждается в процессе создания своих
шедевров, что не может спать. А потом свободна. Чем, интересно, можно
заняться в Окленде на досуге? Ах да. Еще Кевин. Кевин Канинген. Занятия идут
уже две недели, а он еще ни разу не появился в школе. В Сан-Франциско органы
надзора уже давно бы разобрались в этой истории, но маленький городок дело
другое. Сэм стало немного стыдно: было столько возни с устройством на новом
месте, что она почти не занималась работой, а Кевин требовал немедленного
внимания. Завтра нужно навестить его дома, заодно посмотреть на отца. И тому
и другому определенно нужен хороший психолог. А Джессика... Сэм успела с ней
немного познакомиться: прекрасный человек, но как специалист почти
дилетантка. Помогала добрым словом. Да и когда ей было думать о чужих детях,
если своих четверо. Она правильно поступила, что уволилась.
А вот Сэм не могла бросить работу. Духу не хватило, несмотря на стойкое
ощущение полной недееспособности. Раньше она считала себя действительно
хорошим специалистом, но после скандала с Реем поняла, что ничего не
понимает ни в себе, ни в окружающих людях. Больше того — не умеет сдерживать
собственные эмоции, а это уж и вовсе никуда не годится. Самым честным в
подобной ситуации было бы просто отказаться от работы по специальности и,
начав с нуля, обрести себя в чем-нибудь другом. А Сэм не могла. Слишком уж
все было привычно, отлажено. И вот теперь этот мальчик. Как тут не
почувствовать себя виноватой? Не займи Сэм это место, сюда, возможно,
прислали бы первоклассного специалиста, который действительно помог бы. А
что делает она?
По правде говоря, Сэм все это время старалась не думать о Канингенах. В ней
боролись два противоречия. С одной стороны, чувство долга. Это твоя работа,
ты обязана, настойчиво твердил кто-то внутри. С другой — дело-то почти
решенное, чего соваться, как бы хуже не было. И там, и там существовали свои
за
и
против
. Сэм чувствовала ответственность, но сама себе тут же
возражала — мол, я появилась слишком поздно, ничего уже не сделаешь. И все
же подспудно возникало чисто человеческое желание помочь. Не как психолог, а
просто. Ведь всегда есть вероятность случайно попасть пальцем в небо, решить
задачу, на которой все другие прокололись. Но где-то рядом с этим желанием
гнездился страх: ты собственных-то проблем решить не в состоянии. И Сэм
бездействовала самым нахальным образом. Каждый день, перекладывая страшную
папку с места на место, говорила себе: завтра.
Телефонный звонок прервал цепь неприятных рассуждений. Сэм сняла трубку.
— Алло?
— Саманта Уоттенинг?
— Да. С кем я говорю?
— Вас беспокоят из налоговой службы. Дом, в котором вы теперь живете,
является собственностью города. Знакомы ли вы с правилами налогообложения в
случаях муниципального найма?
Сэм несколько растерялась.
— С правилами? Когда я подписывала контракт, там было сказано, что я
плачу половину арендной платы и при этом она сразу вычитается из моего
заработка.
— Совершенно верно. — Женщина на том конце трубки
закашлялась. — Однако вы несете материальную ответственность. Если...
Дальше Сэм не слушала: солнечный день, прекрасное утро, какие могут быть
налоги?! Голос перечислял правила, варианты ущерба, но все это проносилось
мимо, не задерживаясь. Теплые лучи весело прыгали по столу, норовя окунуться
в чашку с кофе, словно хотели заглянуть в темную пучину, сунуть любопытные
золотистые носы: а что там?
— Сегодня вы должны будете поставить свою подпись у судьи. Это
дополнительный лист контракта.
— Да-да, я все поняла, спасибо, что позвонили.
Сэм повесила трубку и вздохнула с облегчением. Кажется, это последний штрих,
переезд можно считать законченным. Надо сказать, он дался нелегко: кто бы
знал, сколько формальностей и бумажек! Но, с другой стороны, дом и сад того
стоили. Сэм взяла свою чашку и вышла на веранду.
Окна с узорными решетками, резные столбики крыльца, дощатый пол... Здесь
пахло сухостью, последними днями уходящего лета. На гвоздике висела забытая
соломенная шляпка с лентами, какие носили, наверное, еще первые поселенцы,
приехавшие сюда из Европы. Сирень, растущая прямо под окнами, опустила свои
ветви, создавая причудливые теневые рисунки вокруг. Солнечные лучи,
пробираясь сквозь густую листву, горели на столике яркими янтарно-желтыми
пятнами. Хорошо. Можно обмануть себя и представить, что за этими сиренями
густой лес, а дальше сельская дорога и ковбойские стоянки, луга, куда
перегоняют лошадей на зиму. И никакой цивилизации на сто миль вокруг. Одни
койоты и шакалы, если, конечно, такие водились на Диком Западе.
В комнате во второй раз зазвонил будильник — сигнал, что пора одеваться и
выходить. Сэм быстро допила кофе и, поднявшись в спальню, надела дежурный
брючный костюм. Правда, сегодня ей показалось, что он сидит как-то не очень.
Свободные прямые брюки, приталенный пиджак, блузка с воротником на стойке.
Черный и белый, классика, только Сэм слегка вывернула ее наизнанку. Костюм
был белоснежный, а блузка чернее угля. Сетчатая шляпка, черная с белой
лентой, и сумочка. Сегодня стоит взять белую, слишком солнечный, яркий день.
Сэм последний раз осмотрела себя в зеркале: неплохо. Даже очень неплохо.
Рыжие волосы, мелированные белыми прядями, озорно выбивались из-под шляпки,
черные глаза гармонировали с блузкой. Густые ресницы придавали взгляду
таинственность, выразительность. Да, что бы там ни говорили о классике и
классической внешности, но яркие волосы в сочетании со строгой одеждой
всегда беспроигрышный вариант. Тут тебе и модерн, и неординарность, и дань
традициям моды. Туфли на каблуке стали последней деталью. Красива. Вот
только фигура уж слишком бесцветно-идеальна, но что поделаешь. Многие
женщины, наверное, выложили бы целое состояние за возможность иметь такую, а
Сэм не нравилось. Она вообще считала идеал не нормой, а неким отклонением.
На то он и идеал, чтоб никогда не воплощаться.
Будильник зазвонил в третий раз — надо выходить. Сэм, вообще любившая
крутиться перед зеркалом, с трудом оторвалась от обожаемого занятия и,
подхватив сумочку, полетела. Мужчины на улицах синхронно поворачивали головы
в ее сторону, и это было весьма лестно, но не более. Сэм теперь одевалась не
для того, чтобы понравиться другим, а чтобы себя чувствовать человеком.
После разрыва с Реем ей больше не хотелось никаких серьезных отношений.
Хватит. Наигрались. Каждому давать себя использовать, чтобы потом в один
прекрасный вечер услышать:
Знаешь, ничего не выйдет
. Тратить свою
молодость на всех этих Брэдов, Питов, Майклов. Нет. Пока Сэм решила
отдохнуть от личной жизни. Потом, конечно, видно будет, а сейчас не стоит и
начинать.
На скамейке рядом с кабинетом уже сидела первая пациентка.
— Здравствуйте, мисс Уоттенинг, я сделала рисунок, который вы
просили. — И кроха Джил достала из ранца альбом, собираясь прямо в
коридоре продемонстрировать свое творение.
— Ух ты, вот это да! — поддельно удивилась Сэм, разглядывая рыбок
в маленьком аквариуме, занимающем одну десятую листа. — Может, пройдешь
и расскажешь, кто здесь мама-рыба, а кто папа-рыба?
Сэм, нашарив наконец в сумке ключ, отворила дверь. Девочка улыбнулась и
вошла.
— А здесь еще есть рыбки учителя и ученики. А там, далеко...
Приличная дорога уходила вверх, к шоссе, а щебневая заворачивала вниз, к
мосту. Так, судья сказал, что туда идти не нужно. Сэм еще раз развернула
набросанный на листке план местности. Дом Канингенов определенно должен был
быть где-то левее. Старая сосна, старая сосна. До поворота и сразу в сторону
заправки.
— Уф. — Сэм в изнеможении опустилась на валун, по счастливому
стечению обстоятельств оказавшийся в нужное время в нужном месте.
Эта затея нравилась ей все меньше и меньше. Когда коллеги рассказывали, что
Канингены живут у черта на куличках, Сэм по неопытности недооценила их
предупреждений. Ее легкомыслие отчасти объяснялось прекрасной погодой, а
отчасти хорошим настроением. Занятия в школе прошли отлично (как легко
работать, если точно знаешь, что делать), все остались довольны. Создалось
обманчивое впечатление, которое условно можно было бы назвать морем по
колено, некий духовный подъем и жажда деятельности. Вот Сэм и решила не
откладывать дело Кевина в долгий ящик. В конце концов, она обязана хотя бы
знать, как выглядит его отец. Ведь ее могут вызвать на заключительное
слушание — и что тогда?
Здравствуйте, вы не знаете, как выглядит Ричард
Канинген? Очень нужно его найти, не поможете мне? Могу сказать только, что
ходит в кожаной куртке и ездит на мотоцикле
.
Однако с каждым шагом Сэм понимала, что совершила ошибку. Нельзя идти в дом
Канингенов в модельной обуви и белом костюме. Первое может привести к
перелому ног, второе к уничтожению собственно самого предмета, то есть
костюма. Это начинало доставать: щебень, щебень, песок, щебень, щебень,
песок. Каблуки проваливались и, вероятно, уже собрались ломаться — хотя бы
просто от обиды на такое решительное обращение. Ноги болели, хотелось сесть,
но нового валуна видно нигде не было. Кругом лес.
Склон уходил вверх. Сэм развернула листок. Итак, сейчас она идет по старой
дороге, потом нужно свернуть и идти без дороги вообще до сосны. Или это
свернуть у сосны? Тут Сэм еще пришло в голову, что она может держать план
вверх ногами.
— Отлично, теперь я здесь заночую, потому что заблудилась окончательно
и дороги назад не найду так же, как этого треклятого дома!
Сэм еще раз внимательно осмотрелась. Взгляд ее зацепился за куст шиповника,
непонятно откуда взявшийся посреди леса. Ага, а может, тут раньше жили?
Тогда сюда и свернем. Сэм сошла с дороги почти наугад и, к удивлению своему,
увидела вдалеке рыжевато-зеленый вагон без колес, приспособленный под дом.
Рядом стоял летний столик и два стула, мотоцикл сиял на солнце черным,
вероятно недавно крашенным, бензобаком. Оно! Это оно! Сэм готова была
запрыгать от счастья. Нашла! Но тут же встал новый вопрос. Что она теперь
скажет? Раз уж мотоцикл здесь, значит, по меньшей мере сам хозяин дома.
— Здравствуйте, извините за вторжение, я новый школьный психолог и
очень хотела бы с вами познакомиться... — попробовала Сэм, но тут же
сама себе улыбнулась: так приходят просить об одолжении, а ей нужно
показать...
А, собственно, что ей нужно показать? Вот с этого и имеет смысл начать. Сэм
на мгновение задумалась. Судьба мальчика почти решена, отца, похоже, такой
исход дела устраивает. Но все равно как-то не по себе. Острое ощущение
совершающейся серьезной ошибки преследовало Сэм с первого дня, с того самого
дня, когда она открыла синюю папку, увидела фотографию Кевина и услышала от
Джессики его историю. Нужно попробовать. Поговорить с этим Ричардом в
последний раз. Мальчику нужен отец, и только отец. Как он может вот так
просто бросить собственного сына? Сэм достаточно повидала за свою школьную
практику: работала с разными детьми и с разными родителями. Если ребенок
действительно не нужен родителям, то его отдают органам опеки сразу после
родов, а в остальных случаях... Сэм не знала, что и думать, поскольку в
остальных случаях даже законченные пьяницы в редкие моменты отрезвления все
же держатся за семью, за детей в первую очередь, видя в них будущую
поддержку в грядущей старости. А здесь совсем ничего не понятно, ведь была
абсолютно нормальная семья. Люди не выбрасывают на улицу детей просто так.
Нет, следует пойти и разобраться самой. И Сэм уверенно зашагала к вагончику.
Однако, по мере того как она подходила, уверенность таяла. Во-первых,
музыка. Тяжелый рок грохотал так, что хотелось заткнуть уши. Это еще не
доходя до самого дома. Во-вторых, вблизи стало видно, в каком запущенном
состоянии находится сие печальное пристанище. Вагончик (задняя часть
трейлера) когда-то, по всей вероятности, был зеленым, но краска облупилась
больше чем на половине поверхности. Дожди сделали свое дело, и в некоторых
местах железная обшивка уже начала ржаветь. Летний столик покосился и почти
сгнил. Рядом с вагончиком валялись битые пивные бутылки, алюминиевые банки,
упаковки от обедов быстрого приготовления и другой мусор. Никто не убирал
здесь лет сто. Было страшно. А вдруг эта жертва несчастной любви сейчас в
нетрезвом состоянии— Сэм поежилась: никогда не знаешь, как пьяный может
отреагировать на появление в его доме нового человека. Кричать здесь
бесполезно: все равно никто не услышит, а убегать на каблуках не очень-то
удобно. И еще эта ужасная музыка, наводящая на мысли о падении человеческой
цивилизации. Сэм снова остановилась. Нет, правда, а если этот человек сейчас
кинется на нее с ножом или хотя бы с бейсбольной битой? Долг службы уж точно
не обязывает ее бросаться грудью на амбразуры. С какой стати она должна
рисковать своей жизнью? Тем более мальчика, скорее всего, нет дома. Но снова
где-то внутри зашевелилась совесть, вяло так зашевелилась, однако очень даже
ощутимо. Ради Кевина. Она обязана ради мальчика. А если бы это был ее
ребенок— И Сэм, достав на всякий случай из сумочки сотовый, побрела к двери
вагончика.
Музыка гремела так, что все другие звуки словно перестали существовать.
Внезапно Сэм пришла в голову мысль о нападении. Действительно, сейчас ничего
не стоит подкрасться к ней сзади, можно даже не стараться заглушать звук
шагов, все равно предполагаемая жертва ничего не услышит. Сэм испуганно
обернулась — никого. И куда тебя несет?! Сердце отчаянно забилось, руки
задрожали. Уйти, пока он не видел? Но ноги уже шли сами, словно кто-то
запустил компьютерную программу. Рука коснулась шероховатой поверхности
двери вагончика: раз, два, три. Костяшки пальцев, три раза ударившие по
железному листу, казалось, не произвели никакого звука. Сэм постучала еще
раз и опять себя не услышала. И снова инстинкт самосохранения подсказал
легкий выход: честно пришла, честно попробовала помочь, ну не получилось, ну
что же теперь сделаешь? Никто не осудит, никто не посмотрит косо на
человека, попытавшегося самоотверженно выполнить свой долг. Но внутри от
этих мыслей стало как-то погано, и Сэм, превозмогая страх, постучала еще
раз, уже гораздо сильнее. К ее удивлению, дверь довольно громко скрипнула и
отворилась. Тяжелые напряженные звуки вырвались наружу, словно смертоносные
духи из склепа. Сэм даже показалось, будто кто-то невидимым движением
попытался вытолкнуть ее. Музыка била по ушам, давила на плечи, стремительная
какофония проникала в самое сердце. Только больной человек может слушать
подобные вещи. Эта музыка, подобно разрушитель
...Закладка в соц.сетях
