Жанр: Любовные романы
Неприличная страсть
...руг от друга. Раз в день в них проводили дезинфекцию и
время от времени обливали бензином или керосином и поджигали, чтобы
предупредить распространение инфекции. Свои омовения ходячие больные
совершали в отдельных строениях именуемых душевыми; отделение
Икс
тоже
имело свою душевую, отстоявшую от корпуса на расстоянии двухсот футов.
Раньше ею пользовались еще шесть других отделений, но они уже полгода как
были закрыты, так что она осталась в единоличном владении мужчин из
отделения
Икс
, как и ближайший туалет. Подсобка была пристроена к самому
корпусу, и в ней хранились бутылочки для анализов мочи, судна и тазы, крышки
для них, жалкий запас постельного белья и провонявшие дезинфекцией ночные
горшки. Все это практически никогда не использовалось. Воду держали в ржавом
железном баке, поднятом до уровня крыши, с тем чтобы сила земного притяжения
делала дело по снабжению водой столовой, кладовой и процедурной.
Наведя порядок в отделении, сестра Лэнгтри возвращалась к себе в кабинет и
занималась бумажной работой: начиная от заполнения всевозможных форм,
заявок, бельевых списков и прочего и кончая ежедневными записями в истории
болезни. Если в этот день был открыт магазин — железная будка, запиравшаяся
на висячий замок, ключ от которого находился у интенданта, — сестра
Лэнгтри брала кого-нибудь из своих мужчин и отправлялась за покупками. Самым
подходящим для такого рода дел оказался Наггет, скромный и незначительный на
вид, но когда они приходили обратно, никогда не бывало, чтобы карманы его
тощей долговязой фигуры не оказывались набиты всевозможными товарами,
которые он с блаженным видом вытаскивал на свет — от плиток шоколада до
консервов с пудингом или бисквитами, соли, талька, табака, папиросной бумаги
и спичек.
Визиты начальства — старшей сестры, полковника Чинстрэпа, полковника из
штаба, начальника госпиталя и других — приходились всегда на позднее утро.
Но если день не предвещал никаких посещений, как чаще всего и бывало, сестра
Лэнгтри приходила на веранду поболтать со своими пациентами или просто молча
сидела в кресле, слушая их разговоры.
Где-то после половины первого в зависимости от расторопности поваров, они
завтракали второй раз, и тогда она уходила из отделения, чтобы самой поесть
в столовой. Дневное время она проводила чаще всего в своей комнате,
спокойно, читая книжку или штопая носки, рубашки и белье своих подопечных, а
если день был прохладный и сухой, она ложилась немножко подремать. К четырем
он? вставала и шла в сестринскую выпить чашку чая и поболтать часок, если
кто-то заходил в это время — единственное, когда она могла пообщаться с
другими сестрами, потому что в столовой за суетой и спешными делами она
просто не успевала перемолвиться с ними и двумя-тремя словами.
В пять она возвращалась в отделение, чтобы проследить за обедом, к четверти
седьмого опять уходила в столовую, чтобы пообедать. В семь она уже была
снова в отделении, и тогда наступало самое приятное время суток. К ней
заходил Нейл, и они вместе курили в ее кабинете, а потом она шла в палату
поговорить с остальными, если они чувствовали в этом необходимость или если
она чувствовала, что им это нужно. Потом она отправлялась к себе в кабинет,
чтобы занести в истории болезни общее заключение по целому дню, а после
девяти возвращалась в палату на вечернюю чашку чая, как они это называли.
Они усаживались за стол, кто-нибудь приносил чайник и посуду, и они все
вместе чаевничали, отгороженные от кроватей ширмами. Около десяти больные
начинали готовиться ко сну, и в пол-одиннадцатого она уходила из отделения
уже на всю ночь.
Конечно, жизнь теперь стала спокойнее, и дни проходили легко и приятно для
нее, а было время, когда ей приходилось проводить по многу часов в отделении
и перед сном раздавать успокаивающие препараты. Бывало, что какой-нибудь
пациент впадал в буйное состояние, и тогда приходилось на всю ночь оставлять
дежурить санитарку или другую сестру. Впрочем, тяжелые здесь подолгу не
оставались, если только не наступало явное улучшение. А в целом отделение
Икс
в его теперешнем состоянии было плодом совместных усилий, и наибольший
вклад в общее дело вносили сами больные. Никогда не случалось, чтобы ей не
на кого было оставить отделение во время ее коротких отлучек, и она очень
скоро поняла, что самую большую поддержку она может получить именно с этой
стороны, не прибегая к помощи других сестер.
И вот эти совместные усилия она и считала наиболее важным во всей жизни
отделения, потому что самой серьезной причиной для беспокойства, по ее
мнению, было именно их вынужденное бездействие. После того как кризис
оставался позади, человек неделями слонялся безо всякого занятия, прежде чем
его выписывали. И с этим ничего нельзя было поделать. С такими людьми, как
Нейл, дела обстояли лучше, потому что у них был талант, который они могли
применять, но художники здесь встречались нечасто. К сожалению, сестра
Лэнгтри начисто была лишена способностей к ручному труду, и даже при
условии, что она достала бы все необходимые инструменты, едва ли она могла
бы их чему-то научить. Иногда, правда, кто-нибудь изъявлял желание вырезать
по дереву, вязать или шить, и тогда она изо всех сил старалась поощрять эти
занятия. Но, как ни взгляни, а отделение
Икс
было тоскливым местом, так
что чем больше мужчины будут заняты повседневными делами, тем лучше для них.
И в этот вечер — вечер того дня, когда прибыл Майкл — она, как всегда, вышла
из кабинета в четверть одиннадцатого, захватив с собой фонарик. Свет в
отделении был погашен, за исключением одной лампочки, висевшей в дальнем
углу палаты, над столом. Сестра Лэнгтри щелкнула выключателем у входа в
палату и потушила ее. Одновременно она включила фонарик и направила его луч
вниз, на пол.
В палате стояла полная тишина, если не считать тихого посапывания в
полутьме. Любопытно, что никто из них не храпел; иногда ей казалось, что
именно в этом заключается одна из главных причин, почему они смогли ужиться
вместе, несмотря на все их странности. По крайней мере, во сне они не
испытывали чужого вторжения в свою глубоко запрятанную личность, могли
отделиться друг от друга. Интересно, храпит ли Майкл? Лучше бы нет. Иначе
дело кончится тем, что они возненавидят его.
С тех пор как отменили затемнение, в палате не бывало полной темноты. Всю
ночь в коридоре горел свет, и у ступенек, которые вели к душевой и туалету,
тоже никогда не гасили лампочку, и ее тусклые лучи проникали в окна у той
стены, где спал Майкл, потому что его кровать как раз примыкала к двери,
открывавшейся на ступеньки.
Все сетки были опущены, образуя внизу красивые волны, так что кровати
сделались похожими на вычурные катафалки. И действительно, их вид наводил на
мысль о величественных могилах, в которых неизвестные воины спят прекрасным
вечным сном, окутанные темными клубами, будто исходившими от погребальных
костров.
С автоматизмом, выработанным после долгих лет работы в больницах и
госпиталях, сестра Лэнгтри сдвинула руку на фонарике вниз и таким образом
пригасила его яркость, так что от него исходило теперь рубиново-красное
сияние, перемежавшееся узкими искрами белого света в тех местах, где черные
полосы ее пальцев расходились в стороны.
Она направилась сначала к кровати Наггета и осветила тусклым рассеянным
светом его лицо под сеткой. Ребенок! Спит крепким сном, а утром обязательно
доложит, что всю ночь не мог сомкнуть глаз. Пуговицы на его пижаме были
застегнуты до самой шеи, несмотря на жару, простыня натянута до подмышек.
Если его не мучил запор, значит, у него понос; если головная боль оставляла
его в покое, у него разыгрывался радикулит; если не вспыхивали кроваво-
красные мокнущие, как сырое мясо, пятна дерматита, то спина его вся сплошь
покрывалась чирьями, напоминая осиное гнездо. Чувствует себя несчастным,
если у него ничего не болит, будь то настоящая боль или воображаемая.
Он никогда не расставался со старым замусоленным медицинским справочником,
который стянул где-то еще до прихода в отделение
Икс
, и знал его наизусть.
Надо сказать, он все там понимал. Сегодня вечером она, как обычно, ласково
поговорила с ним, очень ему сочувствовала, позволила развернуть настоящее
обсуждение по поводу совокупности главных симптомов его болезни,
согласилась, что совершенно необходимо очистить кишечник, дала
обезболивающее и разные мази и во всем послушно следовала его указаниям,
которые он сам давал ей по поводу своего лечения. Если он и подозревал, что
большая часть таблеток, микстур и уколов были плацебо, он ничего ей не
говорил. Да, сущий ребенок!
Следующей была кровать Мэтта. Он тоже спал. Приглушенный красный свет ее
фонарика упал на плотно закрытые веки, мягко освещая скупое достоинство черт
его лица. Она переживала за него, потому что ничего не могла сделать для
него и с ним. Перегородка, установившаяся между мозгом и глазами, не
поднималась, и связь по-прежнему оставалась разорванной. Она пыталась
убедить его, что надо взять за горло Чинстрэпа и заставить его проводить
еженедельные осмотры в неврологическом отделении, но Мэтт отказался. Если
что-то действительно есть, сказал он, все равно его уже ничто не спасет, а
если слепота и в самом деле воображаемая, как они думают, тогда зачем вообще
беспокоить людей? На тумбочке у него стояла фотография женщины лет тридцати
двух — тридцати трех. Волосы ее были красиво уложены поверх накладки в
лучших традициях Голливуда. Она была в темном платье с круглым белым
воротничком. Вокруг нее, как украшения, расположились три девочки, тоже в
таких же белых воротничках, а на коленях сидела четвертая, совсем маленькая,
еще, наверно, не умеет ходить. Как странно, что только у него, который не
мог или не хотел видеть, была фотография близких ему людей, и он дорожил ею,
как сокровищем. Хотя, впрочем, за время своей работы в отделении
Икс
она
заметила, что отсутствие фотографии близких или самих близких было обычным
делом для этих больных по сравнению со всеми остальными.
Спящий Бенедикт был неузнаваем. Днем он был спокоен, тих, сдержан, отчужден.
Во сне он метался в кровати, переворачивался с боку на бок, скулил и
подвывал так, что не мог даже как следует отдохнуть за ночь. Из всех он
доставлял ей больше всего тревог: это было какое-то самопожирание, которое
она не могла ни остановить, ни бороться с ним. Ей не удавалось достучаться
до него, и не потому что он враждебно к ней относился — этого не было
никогда, — просто он, казалось, вообще не слушал ее, а если слушал, то
как будто не понимал. Она догадывалась, что у него были мучительные
сексуальные проблемы, и как-то раз она решила проверить свои предположения.
Она спросила, была ли у него девушка, и в ответ получила отрывистое
нет
.
Тогда она поинтересовалась, почему, объясняя, что имела в виду не постель, а
просто кого-то, кого он знал и с кем дружил, а может быть, хотел бы
жениться. Бенедикт тогда просто посмотрел на нее, и на лице его появилась
гримаса глубокого отвращения.
— Все девки грязные, — бросил он и больше ничего уже не говорил.
Да, он очень тревожил ее, по этой причине и по многим другим.
Прежде чем подойти к Майклу, она поправила ширмы вокруг стола, потому что
они стояли слишком близко к его кровати, и ему будет неудобно вставать, если
вдруг понадобится. Сложив ширмы наподобие веера, она сдвинула их к стене. В
этой кровати давно уже никто не спал — из-за того, что она стояла около
окна, и на нее всегда падал свет.
Ей очень понравилось, что Майкл не стал надевать верх от пижамы. Так разумно
в этой влажной жаре! А вот с Мэттом и Наггетом дело обстояло хуже. Ей никак
не удавалось убедить их обойтись без застегнутых наглухо пижам. Может быть,
это из-за того, что оба были слишком подавлены женщинами, внушившими им свои
понятия о приличиях цивилизованного мира: женой, матерью?
Майкл лежал лицом к окну, повернувшись спиной к палате. Судя по всему, свет,
падающий из окна, совершенно ему не мешал. Значит, не будет возражать против
своей кровати. Чтобы увидеть его, ей нужно было обойти вокруг и встать со
стороны окна, но мысль о том, что она будет смотреть в лицо спящему, была ей
как-то неприятна, и она осталась на своем месте. Мягкий свет скользил по его
спине и плечу и заискрился на серебряной цепочке, на которой висели две
бирки унылого серого цвета, вырезанные из прессованного картона — его
опознавательные знаки. Одна свисала внизу, другая отскочила назад и лежала
на подушке за его спиной. По этим карточкам его опознают, если найдут кусок
его тела с этими бирками; одну оторвут и вместе с вещами отошлют родным, а с
оставшейся похоронят... Только теперь этого уже не произойдет, сказала она
себе. Война кончена. Ничего такого уже не может случиться.
Тогда, днем, он смотрел на нее так, будто не в состоянии был воспринимать ее
всерьез, будто считал, что она вышла за рамки своего естественного
предназначения и занялась чем-то совершенно несвойственным ее роли. Не
столько
давай-давай, девочка, развлекайся
, сколько
давай-давай, возись с
этими уродцами, они без тебя не обойдутся. Я-то не собираюсь
. Вид у него
был такой, будто он стукнулся лбом о кирпичную стену. Или столкнулся с какой-
то неведомой ему силой. Остальные тоже это почувствовали и поняли, что Майкл
не имеет никакого отношения к отделению
Икс
, как таковому.
Сестра Лэнгтри стояла у кровати Майкла, освещая фонариком его затылок,
гораздо дольше, чем ей показалось. Левая рука ее потянулась к сетке, чтобы
разгладить складки и морщины.
Внезапно она уловила какое-то легкое движение. Она подняла глаза и,
поскольку ширмы, отгораживающие стол, были сдвинуты, увидела кровать Льюса у
противоположной стены и самого его, сидящего на краешке. Совершенно голый,
он одну ногу поднял к подбородку и, обхватив ее руками, наблюдал, как она
смотрит на Майкла. Ощущение было самое неприятное: как будто он застал ее за
неприличными действиями, которые она совершала исподтишка. К счастью, в
палате было темно, и он не мог видеть, как она вспыхнула.
Они смотрели друг на друга очень долго, она и Льюс, как противники, которым
предстоит жестокая борьба, и они на расстоянии пытаются взвесить силы друг
друга. Затем Льюс прервал эту молчаливую дуэль, руки его разжались, и он
опустил ногу вниз и издевательски помахал ей из своего угла, после чего
отдернул сетку и исчез. Стараясь двигаться со своим обычным спокойствием,
она подошла к его кровати и наклонилась, чтобы подоткнуть сетку поглубже под
матрас. При этом она изо всех сил заставляла себя не смотреть даже близко в
сторону его лица.
К Нейлу она, как правило, не заходила, разве что он попросил бы ее об этом,
но он никогда этого не делал. Оказавшись один в своем убежище, он был
полностью предоставлен самому себе, и она не вмешивалась в его
существование. Это было все, что она могла сделать для него, бедняги.
Все было в порядке. Сестра Лэнгтри зашла в кабинет, чтобы переобуться в
ботинки и гетры, и нахлобучила шляпу на голову. Затем она нагнулась за своей
корзинкой и бросила туда две пары носков, которые выудила из вещевого мешка
Майкла, потому что их необходимо было срочно заштопать. Затем беззвучно
проскользнула мимо занавески к входной двери и вышла наружу. Луч фонарика,
уже не закрытый ее пальцами, осветил ей путь через лагерь. Половина
одиннадцатого. К одиннадцати она успеет принять ванну и приготовиться ко
сну, а в полдвенадцатого уже будет спать крепким сном, который ничто не
прервет целых шесть часов.
Мужчины отделения
Икс
на самом деле не оставались без присмотра всю ночь.
Как и в каждой хорошей медсестре, в ней действовал внутренний будильник,
который будил ее в случае, если что-то было не так, и тогда она посреди ночи
вставала и шла в отделение посмотреть, что происходит. И если действительно
что-то происходило, она сообщала об этом дежурной сестре, которая в этом
случае уделяла особое внимание отделению
Икс
во время обхода. Собственно,
дежурная сестра заходила в отделение без особого предупреждения сестры
Лэнгтри. Ну а на крайний случай наготове был телефон. Но с тех пор как
последний раз ночью случилось что-то серьезное, прошло уже три месяца, так
что сестра Лэнгтри была уверена, что никто не потревожит ее сон.
ЧАСТЬ II
Визит к полковнику Чинстрэпу, как и ожидала сестра Лэнгтри, ничего не дал.
Полковник сосредоточил свое внимание исключительно на теле Майкла и начисто
забыл о его душе. Он ощупывал его, прослушивал, постукивал, тыкал пальцами,
щипал, колол иголками, щекотал, выбивал на нем дробь, и все это Майкл
выносил с невозмутимым спокойствием. По его команде Майкл закрывал глаза,
касался пальцем кончика носа, подпрыгивал на одной ноге, водил глазами, не
поворачивая головы, за карандашом, беспорядочно мельтешившим взад и вперед.
Он стоял неподвижно, поставив вместе ноги и закрыв глаза, ходил по прямой
линии, подпрыгивал сначала на одной ноге, потом на другой, прочитал все
буквы на таблице, прошел обследование зрительного поля, поиграл в
специальную игру в слова, находя к ним ассоциации. И даже когда сквозь линзу
офтальмоскопа на него глянул налитый кровью глаз полковника, он с полнейшим
самообладанием вынес это самое напряженное и тягостное исследование, всегда
предполагавшее близкий контакт врача и пациента. Сидя поодаль на стуле,
сестра Лэнгтри с любопытством отметила, что он даже не поморщился, когда в
нос ему ударило смрадное дыхание полковника.
После всех этих процедур Майкла попросили выйти и подождать, а сестра
Лэнгтри осталась сидеть, наблюдая, как полковник Чинстрэп тыкает костяшкой
большого пальца в верхнюю губу. Этот жест всегда напоминал ей ковыряние в
носу, хотя на самом деле он означал, что полковник изо всех сил напрягает
свои умственные способности.
— Днем я сделаю ему спинно-мозговую пункцию, — выдал он наконец,
растягивая слова.
— Зачем, Христа ради? — вырвалось у сестры Лэнгтри прежде, чем она
опомнилась.
— Простите, сестра?
— Я говорю, зачем это надо? — Ладно, в конце концов сказала
а
,
говори и
б
. Она сама все это затеяла, так что ей и вызволять
Майкла. — С неврологической точки зрения у сержанта Уилсона все в
порядке, и вы знаете это, сэр. Зачем вызывать у бедняги жуткую головную боль
и обрекать его на постельный режим, когда он здоров, как младенец, особенно
если принять во внимание тот образ жизни и климатические условия, которые
ему приходилось выносить?
Было еще слишком рано, чтобы опять вступать с ней в пререкания. Этой ночью
он позволил себе маленькие излишества, в которых принимали участие бутылка
виски и сестра Конноли, и все из-за стычки с Лэнгтри, так что сама мысль о
новых препирательствах была для него совершенно невыносима. На днях он
сведет с ней счеты, мрачно обещал полковник самому себе, но только не
сегодня.
— Очень хорошо, сестра, — высокомерно сказал он, положив ручку на
стол и закрывая историю болезни сержанта Уилсона. — Я не буду делать
спинно-мозговую пункцию сегодня, — он протянул ей папку с таким видом,
будто она была отравлена. — Разрешите пожелать вам приятно провести
утро.
Сестра Лэнгтри поднялась.
— И вам также, сэр, — ответила она, повернулась и вышла.
Увидев ее, Майкл пристроился рядом, и они вместе зашагали прочь от этого
места, причем сестра Лэнгтри задала максимальный темп, с жадностью вдыхая
свежий воздух.
— Ну как, все? — спросил он.
— Определенно, все. Если только у вас не разовьется какое-нибудь хитрое
заболевание позвоночника с труднопроизносимым названием, я с уверенностью
предсказываю, что вы видели полковника Чинстрэпа в последний раз, не считая
проверок и еженедельного общего обхода.
— Как-как его зовут? Она рассмеялась.
— Чинстрэп. Эту кличку придумал Льюс, и она к нему так и прилипла. На
самом деле его зовут Доналдсон. Будем надеяться, что на Мэкери-стрит о
Чинстрэпе никто не узнает.
— Должен признаться, сестра, что это место полно неожиданностей, да и
сами люди тоже.
— Ну уж, наверное, здесь не больше неожиданностей, чем у вас в
батальоне или в лагере.
— Что до батальона или лагеря, — сказал Майкл, — то тут вся
суть в том, что я слишком хорошо всех знал, кого-то даже по нескольку лет.
Не все, кто попал со мной в одну часть, были убиты или стали калеками.
Конечно, во время похода или когда идешь в атаку, забываешь о скуке. Но мои
последние шесть лет прошли в лагерях, и лагеря эти были разные: в пустыне
под песчаными бурями, в джунглях под тропическими ливнями. Однажды даже на
сцене разбили лагерь. И всегда была жара. Я все думаю о русском фронте, и
мне интересно, как себя чувствуешь, когда холодно. Я даже поймал себя на
мысли, что мечтаю побыть в холодном лагере. Разве не странно, скажите, что
человеческая жизнь может стать до такой степени однообразной, что уже
мечтаешь не о доме или женщинах, а просто о другом лагере? Военный лагерь —
это единственное, что я знаю.
— Я согласна. Действительно, в военной жизни самое трудное —
монотонность. В отделении
Икс
, кстати, тоже. Это относится и ко мне, и к
больным. Я предпочитаю работать часами подряд, не имея сменной сестры,
потому что иначе я сама сойду с ума. Что же до них, то физически они здоровы
и вполне в силах выполнять какую-нибудь работу. Но они не могут. Нет здесь
никакой работы. А для их душевного состояния это было бы так полезно, —
она улыбнулась. — Ну, как бы там ни было, а осталось уже недолго. Мы
все скоро поедем домой.
А им дом совсем и не нужен, но Майкл ничего не сказал, просто шел себе рядом
по дорожке, ведут щей к отделению.
Ей подумалось, что идти вот так, рядом с ним, было приятно. Он не склонялся
почтительно перед ней, как это делал Нейл, никого из себя не изображал, как
Льюс, не крался, как Наггет. Он просто шел и разговаривал с ней, и делал это
естественно и по-дружески, как мужчина с мужчиной. Что само по себе звучало
довольно странно, но ощущение было именно такое. — А кем вы были в
мирное время, Майкл? — спросила она, сворачивая с основной дорожки,
ведущей к отделению, на тропинку между двумя закрытыми корпусами.
— Фермером на молочной ферме. У меня есть триста акров в низине Хантер
около Мэйтлэнда. Сестра с мужем обрабатывали ее, пока я служил, но они
предпочли бы вернуться в Сидней, так что, когда я приеду домой, то займусь
землей сам. Мой зять признает жить только в городе, по когда всех забирали,
он решил, что лучше будет доить коров и просыпаться с петухами, чем наденет
форму и его убьют, на лице Майкла было написано легкое презрение. — Ну
вот, в деревенском полку прибыло! Теперь мы в большинстве. Нейл, Мэтт и
Наггет горожане, но с вами нас теперь четверо против троих.
— А вы откуда?
— У моего отца земля недалеко от Ясса.
— А все-таки оказались в Сиднее, как и Льюс.
— Оказалась в Сиднее, да, но не как Льюс. Он усмехнулся и искоса
взглянул на нее.
— Извините, сестра.
— По-моему, вы уже можете называть меня сестренка, Майкл, как они, Все
равно рано или поздно привыкнете.
— Хорошо, согласен, сестренка.
Они поднялись на небольшой неровный холм, песчаный, покрытый длинными
корнями жесткой трапп с торчащими кое-где небольшими аккуратными пеньками
кокосовых пальм, и очутились в начале пляжной полосы. Здесь они
остановились, ветер поигрывал концами косынки сестры Лэнгтри.
Майкл достал курительные принадлежности и опустился на корточки, не отрывая
от земли каблуков, как это свойственно деревенским жителям, а сестра Лэнгтри
опустилась рядом с ним на колени, стараясь не набрать песка в туфли.
— Когда я смотрю на что-нибудь такое, я уже не слишком против
островов, — сказал он, скатывая сигарету. — Это удивительно. Вот
уже тебе кажется, что больше не выдержишь ни одного дня в этих болотах,
среди грязи, пота, дизентерии, а на следующий день просыпаешься и видишь,
что Бог послал на землю самый лучший день, или вдруг замечаешь что-то, вот
как сейчас. А может быть, случается какое-то событие, которое заставляет
тебя думать, что на самом деле все не так уж плохо.
Вокруг было так красиво: ровная прямая полоска просоленного песка,
потемневшего у воды, там где на него накатывал прилив, и никого вокруг.
Казалось, она сливалась с длинным мысом, уходившим налево до самого
горизонта, а справа песок постепенно переходил в мангровую низину, откуда
доносился запах гниющих водорослей. Вода напоминала красочный мазок на белом
холсте: прозрачная, как стекл
...Закладка в соц.сетях
