Жанр: Любовные романы
Неприличная страсть
...на!
— Нам больше останется, — неприязненно бросил Нейл и, забрав у
Наггет а чай, вылил его себе в кружку, а затем выхватил у него печенье и
проворно, как будто сдавая карты, разложил перед остальными.
— Но, сестренка, меня на самом деле скрючивает! — жалостно
захныкал Наггет.
— Если бы ты не валялся целыми днями на кровати, уткнувшись в свои
справочники, так давно бы уже выздоровел, — осуждающе заметил
Бенедикт. — Это вредно.
Он обвел глазами стол и поморщился, словно увидел кого-то, крайне ему
неприятного, чье присутствие невыносимо для него.
— Здесь и воздух вреден для здоровья, — добавил он, поднялся и
побрел на веранду.
Наггет опять принялся стонать, на этот раз вдвое громче прежнего.
— Бедняга Наггет! — принялась утешать его сестра Лэнгтри. —
Послушайте-ка, а почему бы вам не отправиться ко мне в кабинет и не
подождать меня там немножко? Я постараюсь прийти как можно скорее. А вы,
если хотите, можете пока посчитать пульс и дыхание, хорошо?
Он с готовностью встал, держась за живот с таким видом, как будто из него
вот-вот вывалятся внутренности, и, победно сияя, посмотрел на остальных.
— Поняли? Сестренка знает! Она понимает, что я не прикидываюсь. Это мой
язвенный колит опять разыгрался, точно вам говорю, — закончил он и
поспешил к двери.
— Я надеюсь, это не очень серьезно, — с беспокойством сказал
Майкл. — У него больной вид.
— Ха! — хмыкнул Нейл.
— С ним все в порядке, — совершенно невозмутимо ответила сестра
Лэнгтри.
— Это душа у него больная, — неожиданно вмешался Мэтт. —
Скучает, глупыш, по своей мамочке. Он здесь потому, что нигде в другом месте
с ним не считаются, а мы считаемся только ради нашей сестренки. Если бы у
них была хоть капля ума, они еще два года назад отправили бы его домой.
Вместо этого он тут, и у него болит то спина, то голова, то кишки, то
сердце. Просто гниет, как и все мы здесь.
— Гнить хорошо, — угрюмо заявил Нейл.
Буря надвигается, — думала сестра Лэнгтри, переводя взгляд с одного
лица на другое, — и они, как ветры и тучи на одной высоте. На мгновение
вдруг все затихло, но через секунду все кипит в вихрях и водоворотах. В чем
же дело на этот раз? Замечание по поводу того, что они гниют здесь,
виновато?
— Что ж, зато у нас есть сестра Лэнгтри, а значит, все совсем
неплохо, — бодрым тоном высказался Майкл.
У Нейла вырвался смешок; может быть, буря все-таки пройдет мимо.
— Браво! — воскликнул он. — В нашем кругу появился галантный
кавалер. Ваш ход, сестренка. Отразите-ка комплимент.
— Зачем же? Не так уж много я получаю комплиментов.
Это был неожиданный выпад, но Нейл откинулся назад с видом полнейшей
расслабленности и успокоения.
— Какая ужасная ложь! — нежно сказал он. — Мы ежедневно и
еженощно засыпаем вас комплиментами, и вы это знаете. А в наказание за
вранье вы нам скажете, почему вы-то соглашаетесь гнить в отделении
Икс
вместе с нами. Натворили что-нибудь, а?
— Вообще-то говоря, вы правы. Я совершила страшный грех, привыкнув к
отделению
Икс
и даже полюбив его. Если бы не это, можете мне поверить,
ничто не заставило бы меня остаться.
Мэтт резко поднялся на ноги, как будто пребывание за столом сделалось для
него совершенно невыносимым, и уверенно, словно зрячий шагнул к ее креслу.
Остановившись рядом с ней, он легонько положил руку ей на плечо.
— Я устал, сестренка, так что спокойной ночи. Вот смешно, сегодня у
меня как раз такое ощущение, как будто я проснусь завтра и снова смогу
видеть.
Майкл попытался подняться, чтобы помочь Мэтту пройти между ширмами, но Нейл
протянул руку через стол, чтобы удержать его.
— Он знает дорогу, парень. Не надо.
— Еще чаю, Майкл? — спросила сестра Лэнгтри.
Он кивнул и уже собирался что-то сказать, когда ширмы снова клацкнули: на
скамейку рядом с Нейлом скользнул Льюс, как раз на то место, где секунду
назад сидел Мэтт.
— Блеск! Я как раз поспел к чаю.
— Вот черт принес, — вздохнул Нейл.
— Самолично, — согласился Льюс. Он закинул руки за голову и,
немного отклонившись назад, оглядел всех троих сквозь полуопущенные веки.
— Ну и теплая же компания подобралась! Я вижу, мелочь отвалилась сама
собой, осталась только тяжелая артиллерия. Десяти еще нет, сестренка, так
что нечего смотреть на часы. Вам жаль, что я не опоздал?
— Нисколько, — спокойно ответила сестра Лэнгтри. — Я знала,
что вы будете вовремя, и по правде говоря, я не помню, чтобы вы когда-нибудь
задерживались хоть на минуту без разрешения или допускали какие-либо другие
нарушения правил.
— Ну хоть, по крайней мере, не говорите об этом таким печальным тоном.
А не то я подумаю, что для вас самым большим удовольствием будет доложить
обо мне полковнику Чинстрэпу.
— Никакого удовольствия мне это не доставит, Льюс, и в этом ваша беда,
мой друг. Вы черт знает сколько усилий прилагаете, чтобы заставить людей
думать о вас самое худшее, так что попросту принуждаете их к этому, только
лишь для того, чтобы вы остались довольны и оставили всех в покое.
Льюс вздохнул и, положив локти на стол, подпер руками подбородок. Золотисто-
рыжие волосы, густые, вьющиеся и чуть-чуть слишком длинные, чтобы
соответствовать установленной стрижке
короткий-затылок-и-короткие-виски
,
падали прямо па лоб.
До чего же красив, — думала сестра Лэнгтри,
передергиваясь от отвращения при этой мысли, — до совершенства красив.
Пожалуй, он даже чересчур совершенен, иначе краска бросалась бы в глаза
.
Она подозревала, что он подчеркивает брови и красит ресницы, или же
выщипывает брови, и пользуется специальной тушью, удлиняющей полоски у
ресниц. И делает он это не из-за противоестественных половых наклонностей, а
просто потому что до крайности тщеславен. Глаза его блестели золотым
блеском, очень большие, они были широко расставлены под слишком темными,
чтобы это было естественно, дугами бровей. Тонкий прямой нос напоминал
лезвие ножа, ноздри горделиво раздувались. Скулы были похожи на высокие
строительные опоры, под которыми прогибались вовнутрь щеки. Губы слишком
крепко сжаты, чтобы их можно было назвать крупными, но не тонкие, с
исключительно красивым изгибом, какой можно увидеть лишь на статуях.
Ничего удивительного, что я чуть в обморок не упала, когда первый раз
увидела его... Теперь-то ни его лицо, ни прекрасный рост, ни великолепное
тело не впечатляют меня. Другое дело Нейл, или, в конце концов, Майкл. А в
Льюсе есть что-то нехорошее, где-то внутри, не слабость и не порок. Все в
нем, сама его сущность изначально и потому неисправимо ложна
.
Сестра Лэнгтри слегка повернула голову и посмотрела на Нейла. По сравнению с
другими, за исключением Льюса, он красив. Черты лица у него такие же
правильные, хотя в красочности оно, конечно, уступает. Пожалуй, глубокие
морщины портят его больше, чем большинство других красивых мужчин, но
появись такие же у Льюса, он из красавца превратился бы просто в животное.
На его лице морщины, должно быть, выявят пороки: развращенность вместо
жизненного опыта, злобность вместо страдания. К тому же Льюс с возрастом
растолстеет, чего никогда не случится с Нейлом. Особенно ей нравились его
глаза — ярко-синие, с довольно густыми ресницами. И такие красивые брови...
Их приятно гладить кончиками пальца, еще и еще... просто ради
удовольствия...
А вот Майкл совсем другой. Он напоминает древнего римлянина в своем лучшем
варианте. Не столько красивый, сколько своеобразный, в нем есть сила и нет
склонности к потаканию своим слабостям. Он напоминает римских императоров. И
еще в нем есть какая-то скрытая неповторимость, в которой явственно читается
мысль: да, я давно уже беспокоюсь о других так же, как о себе; я прошел
сквозь чистилище и остался цел, я по-прежнему хозяин самому себе.
Да, — решила она, — Майкл ужасно мне нравится
.
Льюс наблюдал за ней, и она это почувствовала и посмотрела на него:
выражение ее лица изменилось, теперь оно было очень спокойным и отчужденным.
Она нанесла ему поражение и знала об этом... А Льюс никогда не узнает,
почему его чары не подействовали на нее, и она не собиралась просвещать его
на этот счет. И не узнает о том впечатлении, которое он на нее произвел,
равно как и о причинах, его разрушивших.
Сегодня он не такой настороженный, вероятно, по каким-то своим причинам
хочет казаться ранимым, чего в нем никогда не было.
— Я сегодня познакомился с одной девчонкой. Она оказалась из моего
города, — объявил Льюс, не отрывая подбородка от ладоней. — Ничего
себе расстояньице — от Вуп-Вупа до Базы! И она меня помнит. Ну да какая
разница. Я-то ее совсем не помню. Сильно изменилась. — Руки его упали
вниз, он заговорил высоким задыхающимся девичьим голоском. Впечатление было
настолько сильным, что сестра Лэнгтри как будто увидела себя физически
присутствующей при разговоре.
— Говорит, моя мать стирала на ее мать, а я, говорит, должен был носить
корзины с бельем. Ее отец, говорит, был управляющим банка, — Льюс снова
переменил интонацию и заговорил своим собственным голосом, но крайне
высокомерно, не скрывая изощренного издевательства. — А я ответил: вот
уж кто приобрел кучу друзей во времена Депрессии. Со всех сторон, поди,
собрал заложенное имущество, это я ей говорю. Ну, у моей-то матери отбирать
было нечего, так что мне без разницы, говорю. А она мне в ответ: какой ты
жестокий, и смотрит так, как будто вот-вот заплачет. Нисколько, отвечаю, я
всего лишь сказал правду. А она говорит: на меня-то не держи зла. И черные
глазищи уставила на меня, все в слезах. А я и не держу, отвечаю я, как я
могу: такая хорошенькая девушка и все такое.
Он усмехнулся зло и быстро, как будто полоснул бритвой.
— Вообще-то у меня есть кое-что для нее, должен признаться.
Сестра Лэнгтри приняла такое же положение: поставила локти на стол и
подперла ладонями подбородок, с интересом наблюдая, как он кривляется и
меняет позы.
— Как много горечи, Льюс, — мягко сказала она. — Должно быть,
это очень обидно, когда приходится носить корзины с бельем банковского
управляющего.
Льюс пожал плечами, безуспешно пытаясь сделать вид, будто ему, как всегда,
на все наплевать.
— А-а! Все на свете обидно, разве нет?
Глаза его широко раскрылись и яростно сверкнули.
— А вообще-то носить белье банковскому управляющему или врачу, учителю,
попу, зубному — все это ерунда по сравнению с тем, каково тебе, когда нет
ботинок, чтобы пойти в школу. Она ходила в ту же школу, что и я — когда она
сказала, кто она такая, я ее вспомнил. И еще я вспомнил ее туфельки, черные
лакированные, с ремешками и черными шелковыми бантиками. Мои сестры куда
красивее, чем все девчонки, красивее, чем она, но у них совсем не было
туфель.
— А вам не приходило в голову, Льюс, что эти, в туфлях, завидовали
вашей свободе? — осторожно спросила сестра Лэнгтри, пытаясь как-то
помочь ему увидеть свое детство в более ярких тонах, — Я помню, всегда
завидовала, когда ходила в местную школу, пока не подросла и меня не
отправили в закрытый пансион. У меня были туфельки, немного похожие на те,
что носила дочка этого управляющего, но я каждый день встречала замечательно
беззаботных мальчишек, шлепающих босиком прямо по репейнику, и хоть бы они
глазом моргнули. Ох, как же мне хотелось выбросить туфли куда-нибудь
подальше!
— Репейники! — подхватил Льюс, улыбаясь. — Ну как же я забыл
про них, даже странно. Там, в Вуп-Вупе растут репейники с колючками длиной в
полдюйма. Я мог вытащить их из ноги и ничего даже не почувствовать, —
он выпрямился и с ожесточением посмотрел на нее. — Но зимой, моя
дорогая высокообразованная, сытая, обутая и одетая сестра Лэнгтри, зимой у
меня кожа на ступнях и голенях трескалась! — последнее слово
прозвучало, как выстрел. — И ноги кровото-о-очили... — звуки, как
капли, сочились из его горла. — ...от холода. Холод, сестра Лэнгтри!
Вам когда-нибудь было холодно?
— Да, было.
Она чувствовала себя подавленной, но где-то внутри шевелилось возмущение
против такой резкой отповеди.
— Да, мне было холодно в пустыне. И я голодала и умирала от жажды. А в
джунглях — от жары. И болела — болела так, что мое тело не принимало ни
пищу, ни воду. Но я выполняла свой долг. Я не комнатная собачка! И не
безразлична к вашим детским страданиям. А если я неправильно выразилась,
прошу меня извинить. Но мои слова были сказаны с одним-единственным смыслом!
— Вы жалеете меня, а я не хочу вашей жалости! — с мучительной
ненавистью крикнул Льюс.
— Вы ее не получите. При чем здесь жалость? С какой стати мне вас
жалеть, скажите мне ради Бога? Неважно, откуда вы вышли, с чего начали.
Важно только, куда вы придете.
Но печальное настроение уже покинуло его, а вместе с ним ушла и
откровенность, и перед ней снова сидел прежний Льюс, непринужденный,
сверкающий холодным блеском.
— Ну, как бы там ни было, к тому моменту, как меня заграбастали в
армию, у меня уже были самые лучшие ботинки, какие существуют на свете. Это
уже в Сиднее, когда я стал актером. Лоренс Оливье мне и в подметки не
годился!
— А какое у вас было имя, Льюс?
— Люшес Шеррингхэм, — он со вкусом произнес имя, делая ударение на
каждом слоге. — Но для балаганов длинновато, это я уже потом понял.
Тогда я переделал его на Люшес Ингхэм. Люшес — хорошо подходит для сцепы, да
и для радио неплохо. Но когда я попаду в Голливуд, я придумаю что-нибудь
позадиристее, например, Рэтт или Тони. А если мой образ окажется больше
похожим на Колмэна, чем на Флинна, тогда и просто Джон сгодится.
— А почему не Льюс? В нем тоже есть что-то задиристое.
— Не идет с Ингхэмом, — уверенно заявил он. — Если оставаться
Льюсом, тогда надо забыть Ингхэма. Но это идея. Льюс? Льюс Диаволо! Девки в
обморок попадают.
— А Даггетт не подойдет?
— Даггетт?! Да разве это имя? Дерьмо собачье! — Лицо его судорожно
передернулось, как будто какая-то полузабытая боль снова кольнула
его. — Ох, сестренка, как же я был хорош тогда! Слишком молод, конечно.
Но у меня не хватило времени, чтобы как следует врезаться в память —
понадобился Родине и Королю. А когда я вернусь, будет уже поздно. Годы не
те... Какая-нибудь льстивая сволочь, у которой, понимаете ли, давление
слишком высокое или папа слишком богатый, и он может откупиться от армии,
купается в моей — моей! — славе. Разве это справедливо?!
— Если у вас все получалось и вы талантливы, возраст не имеет
значения, — сказала она. — Вы добьетесь своего. Кто-нибудь заметит
ваш талант. А почему вы не попытались устроиться в одно из концертных
подразделений, когда их формировали?
Он посмотрел на нее с видом глубокого отвращения.
— Я серьезный актер, а не престарелый эстрадный шут! Эти господа,
которые набирали людей для концертных подразделений, сами как будто
персонажи из водевиля; им нужны были только фокусники и таперы. А молодых
людей просим не обращаться.
— Все равно, Льюс, у вас получится. Я знаю. Если человек так сильно чего-
то хочет, как хотите вы стать актером, он всего добьется.
До слуха сестры Лэнгтри внезапно донеслись отдаленные стоны, и она заставила
себя разорвать колдовскую паутину, сплетающуюся вокруг нее, и преодолела
незаметно подкрадывающееся чувство любви.
Наггет затеял жуткую возню, и шум где-то неподалеку от ее кабинета, скорее
всего, разбудит Мэтта.
— Сестренка, меня так скрючивает! — подвывал голос.
Она поднялась, глядя на Льюса с искренним сожалением.
— Льюс, мне страшно жаль. Правда. Но если я сейчас не пойду к нему, вам
всем сегодня ночью придется за это заплатить.
Она дошла уже почти до дверей, когда Льюс произнес:
— Это неважно. Меня-то ведь не скрючивает!
Лицо его снова передернулось, горечь от несбывшихся в очередной раз надежд
заливала его. Капризное чадо заскулило в поисках мамочки, и эти жалкие звуки
украли у него чудесные мгновения самоутверждения и признания. А мамочка, как
все мамочки на свете, отправилась нянчить того, кто требовал, чтобы его
понянчили. Льюс взглянул на чай, уже почти остывший, так что на нем
образовалась противная толстая молочная пенка. Он с отвращением поднял
кружку и очень медленно, нарочитым жестом перевернул ее вверх дном.
Чай залил весь стол. Нейл вскочил на ноги, стараясь, чтобы льющаяся жидкость
не попала ему на брюки. Льюс остался на месте, совершенно безучастный к
судьбе своей одежды, и смотрел, как липкая жидкость подтекла к краю стола и
полилась на пол.
— А ну вытирай, ты, невоспитанный ублюдок! — процедил Нейл сквозь
зубы.
Льюс со смехом поднял глаза.
— Попробуй заставь! — с едкой четкостью произнес Льюс, придавая
своим словам оскорбительный оттенок.
Нейл затрясся, но заставил себя выпрямиться и стоял, скривив губы. Лицо его
побелело.
— Если бы я не был выше вас по званию, сержант, я бы не стал лишать
себя величайшего удовольствия заставить вас носом вытереть все это.
Он повернулся на каблуках и нащупал проход между ширмами, скорее случайно,
чем преднамеренно, не спотыкаясь, но как ослепленный.
— Сейчас тебе! — крикнул Льюс вдогонку пронзительным
издевательским тоном. — Давай-давай, капитан, беги бегом, спрячься за
своими чинами. Кишка тонка!
Мускулы на его руках расслабились, стали вялыми. Он медленно обернулся к
столу и увидел, что Майкл возится с тряпкой, вытирая лужу. Льюс уставился на
него в немом изумлении.
— Ну ты и глупый кукушонок! — проговорил он. Майкл не ответил. Он
взял промокшую тряпку и кружку, положил их поверх всей посуды на самодельный
поднос, без труда поднял его и понес в столовую. Льюс остался сидеть за
столом один, свет и жар в его глазах угасали, и он изо всех сил молча и
упорно сдерживал слезы.
Глава 9
Исключительно по своему собственному желанию сестра Лэнгтри работала с
перерывами полный рабочий день. Годом раньше, когда База номер пятнадцать
только образовалась и создали отделение
Икс
, старшая сестра выделила для
него двух сестер. Вторая сестра, болезненная несимпатичная женщина, не
обладала должным характером, чтобы управиться с такими больными, как
пациенты отделения
Икс
. Она продержалась месяц, после чего ее заменили на
крупную, чрезвычайно резвую девицу, чье умственное развитие остановилось на
уровне школьницы-сорви-головы. Она поработала неделю и потребовала перевода,
и не потому что как-то пострадала сама. Она просто наблюдала, как сестра
Лэнгтри разбиралась с жуткой сценой затяжного приступа буйства у пациента.
Третья оказалась слишком вспыльчивой и совершенно не могла прощать больным
их выходки, так что через десять дней сестра Лэнгтри сама пришла к старшей
сестре умолять ее о переводе очередной неподходящей кандидатуры в другое
место. Рассыпаясь в извинениях, Старшая обещала подыскать кого-то более
подходящего и как можно скорее. Но никто так и не появился, то ли потому что
она не смогла найти желающих, то ли просто забыла, сестра Лэнгтри понятия не
имела.
Но ее очень устраивало такое положение вещей, хотя работа в одиночку в
отделении
Икс
забирала много сил, и ей часто приходилось недосыпать, но
вопрос о второй сестре она не поднимала. В конце концов, что ей делать со
своим свободным днем в таком месте, как База номер пятнадцать? Пойти здесь
было некуда. И поскольку она не относилась к категории любителей вечеринок
или пляжных развлечений — этих единственных способов времяпрепровождения на
Базе, — то общество мужчин ее отделения оказалось более увлекательным,
чем все остальное. И таким образом, сестра Лэнгтри осталась работать одна,
непоколебимо убежденная на примере трех неудачных попыток, что для здоровья
ее мужчин будет куда полезнее, если им придется иметь дело только с одной
женщиной и приспосабливаться к одним я тем же требованиям и порядкам. Ее
долг был ей ясен: она не намеревается использовать войну для достижения
собственных целей, равно как и снисходить к собственным слабостям. Как
подданная своей страны в минуту опасности, она должна была делать все, что в
ее силах, чтобы помочь и выполнять свою работу как можно лучше.
Сестре Лэнгтри никогда не приходило в голову, что решение остаться в
отделении
Икс
одной помогало ей тем самым укрепить свою власть, и никогда
ни тени сомнения не возникало в ее голове, что, может быть, она наносит вред
своим больным. Так же, как из-за своего воспитания она не могла понять,
душой или разумом, что может сделать бедность с таким человеком, как Льюс
Даггетт, так и недостаток опыта мешал ей проникнуть во все хитросплетения
отделения
Икс
, связанные с ее ролью в жизни больных людей, ее
взаимоотношениями с ними. Она высвобождала квалифицированную медсестру для
работы в других отделениях и, понимая это, спокойно продолжала делать свое
дело. Когда же ее отправили в отпуск на месяц, она без особой тревоги
передала отделение своей заместительнице; но когда она вернулась и
обнаружила почти все новые лица, то просто продолжила свою работу с того
места, где оставила ее.
День сестры Лэнгтри начинался с рассвета или даже незадолго до него; в этих
широтах продолжительность светлого времени примерно одинакова и зимой и
летом, и это было очень удобно. К тому моменту, как солнце появлялось на
горизонте, она уже была в отделении, задолго до прихода дневального,
приносившего завтрак. Если он вообще появлялся, дневальный. Пока никто из
мужчин не встал, она кипятила чайник, чтобы можно было попить чаю с хлебом и
маслом, и будила их. Сама она тоже принимала участие в утреннем чаепитии,
после чего отправлялась в подсобку или на кухню, пока мужчины принимали душ
и брились. Если дневальный не появлялся к этому времени, она готовила им
завтрак. Все вместе они завтракали около восьми утра, а затем ей обязательно
нужно было проследить, чтобы все четко выполнили свои обязанности: она
помогала им заправить постели и проверяла, чтобы те, кто повыше ростом, Нейл
или Льюс, не забыли о своей задаче по драпировке противомоскитных сеток в
стиле Джека Фэйта. Честь изобретения принадлежала старшей сестре, и все
знали, что, если вдруг она явится с обходом и увидит, что складки на сетках
заложены как надо, уже ни на что другое она не обратит особого внимания.
В отделении, где нет лежачих больных, хозяйственных проблем немного, так что
особой нужды в поварихе или уборщице здесь не было. Они сами поддерживали
чистоту в палате под бдительным оком сестры Лэнгтри и с удовольствием
позволяли поварихам, санитаркам и уборщицам отправляться туда, где в них
нуждались, — чтоб не мешали.
Незначительные неудобства, вызванные поспешностью строительства корпуса для
отделения
Икс
, давно уже были преодолены. Нейлу как офицеру была
предоставлена в качестве отдельного помещения процедурная — закуток шесть на
восемь футов, непосредственно примыкавший к крошечному кабинету сестры
Лэнгтри. В отделении
Икс
никто не нуждался в медицинских процедурах, а
психиатра, который мог бы оказать помощь метафизического порядка, здесь
попросту не было. Так что процедурная была всегда к услугам редких больных
из офицерского состава. Когда же сестре Лэнгтри приходилось лечить
незначительные, но постоянно возникающие недомогания, как, например, лишай,
фурункулы, нарывы или дерматиты, она делала это в своем кабинете. Приступы
малярии и все виды тропического брюшного тифа укладывали больного в постель,
так что и лечить его приходилось там же, хотя в особо серьезных случаях
пациента переводили в другое отделение, более приспособленное для лечения
инфекционных болезней.
Туалет в самом корпусе не предусматривался, как для больных, так и для
персонала. Из соображений гигиены всех ходячие больные и сотрудники
госпиталя пользовались отхожими местами, построенными по всей территории на
равных промежутках д
...Закладка в соц.сетях
