Жанр: Любовные романы
Азиаде
...ердце...
Операция прошла достаточно безболезненно, и Ахмет вручил художнику банкноту
в десять пиастров, ранее пребывавшую в кошельке Азиаде.
Старик Димитраки добился невероятных успехов, занимаясь татуировкой
греческих моряков. У него была замечательно легкая рука и уверенный рисунок.
Я унес на своей груди маленький прямоугольник, воспаленный, покрасневший,
изборожденный множеством уколов; впоследствии, зарубцевавшись, они составят
выведенное по-турецки красивой синей краской имя Азиаде.
По мусульманскому поверью, эта татуировка, как и все другие приметы или
дефекты моего земного тела, последует за мной в вечность.
ЛОТИ — ПЛАМКЕТТУ
Февраль 1877
О, какая это была ночь!.. Как красив был Стамбул!
В восемь часов я покинул
Дирхаунд
.
Пройдя немалое расстояние, я добрался до Галаты и зашел к
мадам
, чтобы
прихватить по дороге Ахмета; вместе мы направились к Азар-Капу, двигаясь по
лежащим на отшибе мусульманским кварталам.
Здесь, Пламкетт, каждый вечер нам предоставляется возможность выбрать одну
из двух дорог, ведущих в Эюп.
Пройти по большому понтонному мосту, который ведет в Стамбул, затем
кварталами Фанара, Балата, затем вдоль кладбища — дорога самая короткая и
интересная, но ночью — самая опасная, и мы выбираем ее только тогда, когда с
нами наш верный Самуил.
В этот вечер мы наняли у моста Кара-Кеуи каик, решив спокойно вернуться
домой морем.
В воздухе ни ветерка, на воде — ни движения, ни звука. Стамбул укутан
снежным саваном.
Это было внушительное зрелище, обычное для северных стран, однако его едва
ли можно было ожидать в этом городе солнца и синего неба!..
Холмы, застроенные тысячами черных домов, проплывали в тишине перед глазами,
сливаясь в однообразную и угрюмую белую панораму.
Над человеческим муравейником, погребенным под снегом, возвышались
грандиозные сооружения серых мечетей и острые иглы минаретов.
Луна, затянутая туманом, заливала все мутным голубоватым светом.
Добравшись до Эюпа, мы увидели, как сквозь квадратики решетки через плотные
занавески на наших окнах пробивается свет: она была там; она первая
оказалась дома.
Пламкетт, в европейских домах, без особых усилий доступных вам и другим, вы
не можете вообразить себе этого счастья возвращения, за которое не жаль
заплатить никакой усталостью и никаким риском...
Придет время, когда от любовных грез ничего не останется; когда все будет
поглощено вместе с нами самими глубокой ночью; когда все, что было нами,
исчезнет, включая наши имена, выбитые на могильном камне...
Есть на свете край, который я люблю и который я хотел бы увидеть: это
Черкессия с ее сумрачными вершинами и густыми лесами. Этот край имеет над
моим воображением власть, связанную с именем Азиаде: именно там началась ее
жизнь.
Когда мимо проходят свирепые черкесы, полудикари, одетые в звериные шкуры,
что-то притягивает меня к этим незнакомцам, потому что в их жилах течет
кровь, подобная крови моей возлюбленной.
Азиаде вспоминает большое озеро, на берегу которого, она полагает, родилась,
деревню, затерянную среди лесов, название которой забыла, поляну, где играла
на воле с другими детьми горцев...
Мне хотелось бы вернуть прошлое моей любимой, увидеть ее лицо, каким оно
было в детстве, лицо, меняющееся год от года, мне хотелось бы ласкать ту
девочку и видеть, как она растет у меня на глазах, но чтобы при этом никто
другой не ласкал ее, не любил, не дотрагивался до нее, не видел ее. Я ревную
к прошлому, ревную ко всему, что до меня она дала другим; ревную к
мельчайшим движениям ее души, к каждому слову, которое до меня слышали
другие. Настоящего мне мало, мне нужно все ее прошлое и все будущее. Сейчас
мы вместе, рука в руке; грудь касается груди, губы прижаты к губам, мы
хотели бы прильнуть друг к другу всем телом сразу; испытывая неуловимо
тонкие чувства, мы хотели бы стать единым существом, раствориться друг в
друге.
— Азиаде, — говорю я, — расскажи мне что-нибудь о своем
детстве, расскажи о старом учителе в школе Канлыджи.
Азиаде улыбается и ищет в памяти какую-нибудь новую историю, примешивая к
ней недавние размышления и причудливые отступления. Самые любимые из этих
историй — те, где колдуны играют главную роль; они же и самые старые,
наполовину исчезнувшие из ее памяти.
— А теперь ты, Лоти, — говорит она, — продолжай; мы
остановились на том, что тебе исполнилось шестнадцать лет...
Увы!.. Все, что я говорю ей на языке Чингиса, на других языках я говорил и
другим! Все, что мне сказала она, другие говорили мне до нее! Все эти
бессвязные слова, восхитительно безрассудные, чуть слышно произносимые, и до
Азиаде повторяли мне другие!
Подчиняясь очарованию других молодых женщин, память о которых умерла в моем
сердце, я любил другие страны, другие края, другие ландшафты, и все это
прошло!
С другими я тоже тешил себя мечтой о бесконечной любви. Мы клялись друг
другу, что, после того как мы предавались любви на Земле, мы и покинем ее
вместе, пока в наших жилах еще будет биться жизнь, мы ляжем в одну могилу,
чтобы наш прах смешался навеки. И все это прошло, стерлось, рассеялось!.. Я
еще очень молод, но уже о многом забыл.
Если существует вечность, с кем начну я жить сначала? Будет ли это с ней,
малышкой Азиаде?
Кто мог бы отделить в этом необъяснимом экстазе, в этом разрушительном
опьянении то, что идет от страстей, и то, что идет от сердца? Возвышенное ли
это стремление души к небу или слепая мощь природы хочет снова зарождаться и
снова жить? Вечный вопрос, который ставили перед собой все, кто жил, хотя
ставить его перед собой снова и снова — значит заниматься пустой болтовней.
Мы почти верим в нематериальный и вечный союз, потому что любим друг друга.
Но сколько тысяч людей, которые верили на протяжении тысяч лет, поколение за
поколением, сколько людей любили друг друга и, озаренные надеждой, уснули
вечным сном, поддавшись обманчивому миражу смерти! Увы! Через двадцать лет,
а может быть и через десять, где будем мы с тобой, бедняжка Азиаде? Будем ли
мы покоиться в земле — неведомые останки бренной жизни? Сотни лье будут
разделять наши могилы — и кто вспомнит тогда, что мы любили друг друга?
Придет время, когда от любовных грез ничего не останется; придет время,
когда мы оба затеряемся в глубокой ночи; когда все, что было нами, исчезнет;
когда все сотрется, все, включая наши имена, выбитые на надгробьях.
Маленьких черкешенок и тогда будут красть и покупать для гаремов
Константинополя. Заунывное пение муэдзина будет оглашать тишину январского
утра — однако нас оно уже не разбудит!
Путешествие в Ангору, кошачью столицу, было задумано давно.
Я получил от своих начальников разрешение на поездку, действительное в
течение десяти дней, при условии, что я не ввяжусь ни в какую неблаговидную
историю, которая потребовала бы участия посольства.
Компания была сколочена в Скутари в ясный день; дервиши Риза-эфенди, Махмуд-
эфенди и многие наши друзья из Стамбула решили участвовать в экспедиции;
в нее включились также несколько дам-турчанок и их слуги; с нами
было много багажа.
Живописный караван двинулся по длинной кипарисовой аллее, пересекающей
громадные кладбища Скутари. Местность эта отмечена мрачным величием;
с холмов открывается несравненный вид на Стамбул.
По мере того как мы углубляемся в горы, снег все больше и больше затрудняет
наше движение. Становится понятно, что меньше чем за две недели до Ангоры
нам не добраться.
Через три дня я принимаю решение распрощаться со своими компаньонами; вместе
с Ахметом на двух лошадях мы сворачиваем на юг, чтобы посетить Никомедию
(Измит) и Никею, древние христианские города.
От этой первой части нашего путешествия в памяти осталась мрачная и дикая
природа, холодные родники, глубокие лощины, поросшие дубами, бересклетом и
рододендроном. Все слегка припорошено снегом и освещено зимним солнцем.
Переночевали мы на безымянном постоялом дворе.
Постоялый двор в Мюдюрлю показался мне весьма примечательным. Мы прибыли
туда ночью и поднялись на первый этаж в задымленное помещение, где уже спали
цыгане и вожаки медведей. Это была громадная закопченная комната с таким
низким потолком, что двигаться по ней можно было только пригнув голову.
Сервировка стола состояла из большого котелка, где в густом соусе плавало
нечто непонятное. Котелок ставится на пол, и все садятся вокруг него.
Единственное полотенце длиной в несколько метров обходит по очереди всех
гостей.
Ахмет заявил, что лучше погибнуть от холода на улице, чем спать в этом
грязном притоне. Однако через час, продрогшие и изнуренные усталостью, мы
легли и заснули глубоким сном.
Проснулись мы еще до рассвета и отправились к роднику, чтобы на
пронизывающем ветру вымыться с ног до головы прозрачной родниковой водой.
На следующий вечер, уже в темноте, мы прибыли в Измит. У нас не было
паспортов, и нас задержали. Однако местный паша оказался так любезен, что
выправил паспорта на месте, и после долгих переговоров нам удалось избежать
ночевки в караульне. Наших лошадей, однако, увели на ночевку в специально
отведенное место.
Измит — большой турецкий город, достаточно цивилизованный, расположившийся
на берегу великолепного залива; торговые кварталы оживленны и живописны.
Жителям запрещено показываться на улице после восьми часов вечера, даже с
зажженным фонарем.
Я с удовольствием вспоминаю проведенное здесь утро, первое утро весны, когда
солнце на ясном синем небе уже греет вовсю. Вкусный завтрак возвратил нам
веселье и бодрость; наши бумаги в порядке, и мы поднимаемся к мечети Оркана
по узким, поросшим травой улочкам, крутым, словно козьи тропы. Летают
бабочки, жужжат насекомые, птицы воспевают весну, ветерок ласкает лицо...
Старые деревянные дома, ветхие и покосившиеся, расписаны цветами и
арабесками. Аисты устраивают на крышах свои гнезда, да так по-хозяйски, что
их сооружения мешают обитателям этих домов открывать окна.
С высоты мечети Оркана взгляду открывается Измитский залив с голубой водой,
плодоносные горы Азии и Олимп, вздымающий вдали свою заснеженную вершину.
Из Измита в Таушанджиль, из Таушанджиля в Карамусар — второй этап, на
котором нас застал дождь.
Из Карамусара в Изник по мрачным горам ведет вьючная тропа. Начался
снегопад, зима вернулась. В дороге нас поджидали приключения; мы столкнулись
с неким Измаилом, путешествующим в сопровождении трех охранников,
вооруженных до зубов; они хотели нас ограбить. Все закончилось благополучно
благодаря неожиданной встрече с башибузуками, и мы приехали в Изник, понеся
урон лишь от дорожной грязи. Я уверенно предъявил свой паспорт оттоманского
подданного, изготовленный пашой Измита; несмотря на мое сомнительное
произношение, четки и одеяние перевесили, и вот я в самом деле стал эфенди.
В Изнике — старые храмы первых веков христианства, Айя-София (Святая София),
старшая сестра самых древних храмов Запада. Во время ночлега компанию нам
опять составляли вожаки медведей.
Мы хотели вернуться через Бурсу и Муданью; однако наши деньги были на
исходе, и мы поехали в Карамусар, где потратили на завтрак последние
пиастры. Мы держали совет, в результате которого я отдал свою рубашку
Ахмету, и он ее продал. Этих денег хватило на обратную дорогу, и мы
погрузились на судно с легким сердцем и легким кошельком.
Стамбул мы увидели с радостью. Несколько дней изменили его облик; новые
растения выросли на крыше моей лачуги; щенята, появившиеся на свет перед
моим путешествием у порога моего дома, теперь уже умели тявкать и вилять
хвостиками; их мамаша встретила нас с нескрываемой радостью.
Азиаде пришла в первый же вечер и рассказала мне, как она за меня
беспокоилась и сколько раз молила Аллаха:
— Аллах! Селамет версии, Лоти! (Аллах! Оберегай Лоти!)
Она принесла мне что-то тяжелое, в маленькой коробочке, пахнущей, как и она
сама, розовой водой. Она вся сияла, вручая мне этот таинственный маленький
предмет, старательно запрятанный в ее платье.
— Держи, Лоти! Бу бенден сана хедие. (Это тебе подарок от меня.)
Подарком оказался тяжелый перстень из кованого золота, на котором было
выгравировано ее имя.
Она уже давно мечтала подарить мне перстень, на котором я мог бы увезти ее
имя в мою страну, но у бедняжки не было денег. Она жила в полном довольстве,
даже в относительной роскоши; она могла принести мне куски вышитого шелка,
подушки и всякие другие вещи, которыми могла распоряжаться, как своими.
Однако деньги ей выдавались только маленькими суммами; все платежи проходили
через руки Эмине, ее служанки, и Азиаде было трудно купить кольцо на деньги,
что она сэкономила. Тогда она подумала о своих драгоценностях; однако ей
было боязно выставить их на продажу или обменять; пришлось прибегнуть к
крайнему средству. Ее собственные драгоценности тайком расплющил молотом
один кузнец из Скутари, и она принесла их мне превращенными в массивный,
неправильной формы, громадный перстень.
Я поклялся ей, что этот перстень будет со мной до конца жизни...
Стояло сияющее зимнее утро — мягкое утро Леванта.
Азиаде, покинувшая Эюп за час до меня и спустившаяся к Золотому Рогу в сером
платье, направлялась, теперь уже в розовом платье, в Мехмед-Фатих, в гарем
своего господина. Из-под белой вуали виднелось ее весело смеющееся лицо.
Рядом с ней была старая Кадиджа, и они обе удобно расположились на корме их
удлиненного каика, нос которого был украшен жемчугом и позолотой.
Мы с Ахметом двигались по Золотому Рогу в противоположном направлении,
вытянувшись на красных подушках, в каике с двумя гребцами.
Передо мной открывалось утреннее великолепие Константинополя; дворцы и
мечети, розовые от лучей восходящего солнца, отражались в спокойных глубинах
Золотого Рога; черные ныряльщики — целая ватага — прыгали и кувыркались
вокруг рыбацких баркасов, ныряя головой вперед в ледяную воду.
Нечаянно или по капризу лодочников наши золоченые лодки прошли одна мимо
другой так близко, что пришлось отталкиваться веслами. Лодочники обрушили
обычные для таких случаев проклятия друг на друга:
Сука! Сукин сын! Сукин
внук и правнук!
При этом Кадиджа исхитрилась послать нам улыбку, показав
свои длинные белые зубы. Азиаде, наоборот, даже бровью не повела.
Она, казалось, была поглощена проделками ныряльщиков.
— Не шайтан хайван! — сказала она Кадидже. (Ну и чертенята!)
Кто знает, когда минует эта прекрасная пора, кто из нас останется в живых?
Веселитесь, радуйтесь, ведь весна проходит быстро, она не вечна.
Вслушайтесь в песню соловья: пора весны приближается.
В каждую рощу весна приносит колыбель радости.
Миндальное дерево осыпает свои серебряные цветы.
Веселитесь, радуйтесь, ведь пора весны проходит быстро, она не вечна
.
...Еще одна весна, миндаль цветет, и я с ужасом вижу, что каждое время года
все дальше уводит меня в ночь, каждый год приближает меня к пропасти... Куда
я иду, Бог мой?.. Что будет дальше? И кто окажется возле меня, когда мне
придется испить эту печальную чашу?..
Это пора радости и удовольствия: пришла весна.
Не молись вместе со мной, священник; время для этого еще не пришло
.
...............................................................
МЕНЕ, ТЕКЕЛ, ПЕРЕС Приказ об отплытии грянул как гром среди ясного неба:
Дирхаунд
отзывали в
Саутгемптон. Я перевернул все вверх дном, чтобы уклониться от исполнения
приказа и продлить свое пребывание в Стамбуле; я стучал во все двери,
включая дверь оттоманской армии, которая легко открылась передо мной.
— Дорогой друг, — сказал на чистейшем английском принявший меня
паша, демонстрируя безукоризненное воспитание, какое получали высокородные
турки, — мой дорогой друг, собираетесь ли вы также принять ислам?
— Нет, ваше превосходительство, — сказал я, — мне не трудно
принять оттоманское подданство, изменить имя и родину, но официально я
предпочел бы остаться христианином.
— Хорошо, — сказал он, — я тоже предпочитаю такой вариант;
принимать ислам нет необходимости, и мы тоже не любим отступников. Хочу вас
предупредить, — продолжал паша, — ваши услуги не могут быть лишь
временными, этому воспротивилось бы и ваше правительство; решение о переходе
к нам на службу должно быть окончательным и бесповоротным. Подумайте, хотите
ли вы у нас остаться. Если вы не уйдете на вашем корабле, это создаст, мне
кажется, дополнительные трудности: у нас остается слишком мало времени для
необходимых процедур. Если же уйдете, вы сможете подольше поразмышлять над
столь важным для вас решением и присоединиться к нам позже. Если же вы
хотите решить все немедленно, я постараюсь сегодня же вечером представить
ваше заявление его величеству султану. У меня есть основания полагать, что
ответ будет благоприятным.
— Ваше превосходительство, — сказал я, — я предпочел бы, если
это возможно, чтобы все решилось немедля; позже вы обо мне забудете. Я
только попрошу у вас отпуск для того, чтобы навестить мать.
Согласившись на то, что мне будет предоставлен час на размышления, я вышел
на улицу.
Этот час показался мне очень коротким, минуты мчались словно секунды, и мои
мысли теснились, отталкивая одна другую.
Я шел наугад по улицам старого мусульманского квартала, расположенного на
холмах Таксима между Перой и Фюндюклю. Погода стояла пасмурная и мягкая.
Старые деревянные дома демонстрировали все оттенки — от темно-серого и
черного до коричнево-красного; по сухим мостовым разгуливали турчанки в
маленьких желтых туфельках, закутанные до глаз в шелковые ткани, алые или
оранжевые, расшитые золотом. В просветы между строениями, с трехсотметровой
высоты, открывался вид на белое здание сераля, его черные кипарисовые сады,
на Скутари и Босфор, наполовину затянутый голубой дымкой.
Покинуть родину, отказаться от имени — это слишком серьезно, чтобы можно
было это обдумать, когда действительность подгоняет и у тебя есть лишь час,
чтобы решить вопрос. Буду ли я любить Стамбул, когда меня прикуют к нему
навсегда? Англия, монотонное течение жизни по-британски, докучливые друзья,
неблагодарность, — я оставляю все это без сожаления и без угрызений
совести. Я привязался к этой стране в критический для нее час; весной война
решит и ее судьбу, и мою. Я буду юзбаши Арифом; так же, как во флоте ее
величества, буду брать отпуск, чтобы повидать тех, кого люблю, чтобы еще
разок посидеть у камина, под старыми липами Брайтбери.
Бог мой — да!.. Почему бы нет, я могу стать заправским турком, получить чин
юзбаши
и не расставаться с Азиаде...
Еще я представлял себе эту восхитительную минуту: в один прекрасный день я
вернусь в Эюп в мундире юзбаши и объявлю ей, что никуда не еду.
К исходу часа я принял окончательное решение: уехать и оставить ее я не
могу, иначе у меня разорвется сердце. Я снова отправился к паше, чтобы
торжественно сказать ему
да
, которое должно было навсегда привязать меня к
Турции, и попросить его в тот же вечер передать мое прошение султану.
Когда я предстал перед пашой, то почувствовал, что весь дрожу; у меня
темнело в глазах:
— Благодарю вас, ваше превосходительство, — сказал я, — я
передумал. Благоволите только не забывать обо мне. Когда я доберусь до
Англии, я, быть может, вам напишу...
Итак, надо было всерьез подумать об отъезде.
Перебегая от двери к двери, я в тот же вечер сбыл с рук акции Перы, обменяв
их, не спрашивая сдачи, на ценные бумаги Р. Р. С.
Ахмет в парадной форме шел за мной в трех шагах и нес мое пальто.
— О, — говорил он, — о Лоти, я догадался. Ты покидаешь нас и
ходишь по домам прощаться. Но если ты нас в самом деле любишь, а здешние
тебе надоели, плюнь на них; если в самом деле условия их жизни тебе не
подходят, оставь их; скинь свое безобразное черное одеяние и эту смешную
шапку. Поехали вместе с нами в Стамбул, а всех этих людишек прогони.
Я внял советам Ахмета и отказался от большей части прощальных визитов.
Стамбул, 20 марта 1877
Последняя прогулка с Самуилом. Настала пора прощаться. Ненасытное время
уносит последние часы; скоро мы расстанемся навсегда — часы зимы, серые и
холодные, с порывами мартовского ветра уйдут в прошлое.
Было условлено, что Самуил сядет на пароход, отплывающий на его родину
раньше, чем я уеду в Англию. Он попросил, как последней милости, чтобы я
покатался вместе с ним в открытом экипаже до третьего пароходного гудка.
Ахмет, который занял его место и должен был в дальнейшем сопровождать меня в
Англию, увеличивал его страдания; Самуил заболел с горя. Бедный, он не
понимал, что между его бурной любовью и спокойной и братской любовью Михран-
Ахмета — пропасть; что он, Самуил, — тепличное растение и его нельзя
пересадить на землю моей родины, под мой мирный кров.
Наш кучер вовсю погонял лошадей, и они мчались крупной рысью. Самуил сидел,
закутавшись, как паша, в мое меховое пальто, которое я ему подарил; его
красивое лицо было бледным и грустным; он смотрел на проплывающие мимо
кварталы Стамбула, громадные пустынные площади, поросшие травой и мхом,
гигантские минареты, старые, с облупившимися стенами мечети, казавшиеся
белыми на фоне серого неба; отмеченные печатью древности и упадка старые
памятники, которые скоро превратятся в руины, как и ислам.
Последние порывы зимнего ветра загнали в дома жителей Стамбула; город
выглядит опустевшим и мертвым; муэдзины призывают к трехчасовой
послеполуденной молитве; наступает час отъезда.
Я все же любил беднягу Самуила; я сказал ему, как говорят детям, что
вернусь ради него и приеду к нему в Салоники; но он понял, что больше меня
не увидит; его слезы тронули мое сердце.
21 марта
Бедняжка Азиаде! Мне не хватило храбрости сказать ей вчера:
Послезавтра я
уезжаю
.
Вечером я возвращался домой. Заходящее солнце освещало мою комнату косыми
лучами; в воздухе пахло весной. Содержатели кофеен по-летнему выставили
столики на тротуары; соседи, усевшись на улице, курили кальяны под цветущими
ветвями миндаля.
Ахмет был посвящен в мои планы. Мы с громадным трудом поддерживали общий
разговор; однако Азиаде почти догадалась, в чем дело, и переводила с одного
на другого вопрошающий взгляд; наступившая ночь застала нас в глубоком
молчании.
В час по-турецки (семь часов) Ахмет принес старый ящик, который, если его
опрокинуть, мог служить столом, и поставил на него ужин бедняков. (Последние
расчеты с евреем Исааком оставили нас без гроша.)
Обычно вечерние трапезы вдвоем проходили весело, мы смеялись над своей
нищетой; вот, мол, два человека, одетые в шелка и золото, сидят на турецких
коврах, а ужинают сухим хлебом на старом перевернутом ящике.
Азиаде сидела напротив меня, не притрагиваясь к еде; она не сводила с меня
глаз, и мы оба боялись нарушить молчание.
— Я все поняла, Лоти, — сказала она. — Это ведь последний
раз?
И слезы, которые она до поры сдерживала, закапали на сухой хлеб.
— Нет, Азиаде, нет, милая! Завтра я еще здесь, клянусь тебе. А что
будет дальше, не знаю...
Ахмет понял, что ужинать мы не будем. Ничего не говоря, он унес старый ящик,
глиняные миски и ушел, оставив нас в темноте...
На следующий день мы разоряли дорогой наш дом, который мы постепенно, с
любовью обставляли, в котором каждый предмет рождал воспоминания.
Двое грузчиков, которых я нанял для этой работы, ждали моих распоряжений;
мне пришло в голову послать их пообедать, чтобы выиграть время и отложить
разорение дома.
— Лоти, — сказал Ахмет, — почему бы тебе не нарисовать свою
комнату? Пройдут годы, наступит старость, а ты будешь смотреть на нее и
вспоминать о нас.
И я потратил последний час, чтобы нарисовать мою турецкую комнату. Годам
нелегко будет стереть очарование этих набросков.
Когда пришла Азиаде, стены были уже голые, всюду царила разруха. Это было
начало конца. В доме ничего, кроме ящиков, тюков и беспорядка; то, что она
любила, было разрушено навсегда. Белые циновки, закрывавшие пол, ковры, по
которым ходили босиком, были унесены к евреям, и дом приобрел унылый и
жалкий вид.
Азиаде вошла почти веселая, ценой Бог знает каких усилий высоко держа
голову; но вид разоренной комнаты доконал ее, и она залилась слезами.
Она попросила у меня милости, какую оказывают осужденным на смерть: весь
этот последний день делать то, что ей нравится.
— Что бы я сегодня ни попросила, не отвечай
нет
. Я буду делать все,
что мне заблагорассудится, а ты не скажешь ни слова, будешь все принимать.
В девять часов вечера, возвращаясь на лодке из Галаты, я услышал, как из
моего дома доносится необычный шум; это вырывались на улицу песни и какая-то
странная музыка. В недавно по
...Закладка в соц.сетях
