Жанр: Любовные романы
Азиаде
...sh; я
хорошо знаю, что буду делать, когда ты уедешь: буду веселиться и пить каждый
день; за мной будет ходить шарманщик и играть мне с утра до вечера. Я
прокучу все свои деньги, но мне на это наплевать (зарар йок). Я — как
Азиаде; когда ты уедешь, с твоим Ахметом будет кончено.
Я заставил его поклясться, что он будет благоразумен, но это было нелегко.
— А может, и ты дашь мне клятву, Лоти? Когда ты женишься и
разбогатеешь, ты приедешь за мной, и я стану твоим управляющим. Платить ты
мне будешь не больше, чем в Стамбуле, но я буду рядом с тобой, и это все,
что мне надо.
Я обещал Ахмету дать ему место в моем доме и доверить ему будущее моих
детей.
Перспектива воспитывать моих малышей и надеть на них фески показалась ему
весьма привлекательной; он развеселился, и мы провели целый вечер, обсуждая
приемы воспитания, основанные на чрезвычайно оригинальных принципах.
ПЛАМКЕТТ — ЛОТИ
Дорогой друг!
Я не писал Вам потому, что мне нечего было Вам сказать. В подобных случаях я
предпочитаю молчать.
И в самом деле, что мог бы я Вам рассказать? Что я был очень занят
неприятными вещами; что был прижат к стене дамой по имени Реальность, из
объятий которой очень трудно вырваться; что изнывал и грустил в обществе
морских офицеров и колониальных чиновников; что узы симпатии, мистическая
близость, которая в определенные моменты сближала меня со всем, что есть
вокруг дружелюбного и прекрасного, были порваны.
Я уверен, что Вы хорошо все это понимаете, потому что сами пережили нечто
подобное.
Склад Вашей души похож на мой, и, видимо, поэтому Вы мне симпатичны: в
других больше всего любят себя. Когда я встречаю
второго себя
, мои силы
удваиваются; похоже, что симпатия — это лишь желание, стремление к сложению
сил, которое, на мой взгляд, есть синоним счастья. Если хотите, это можно
было бы назвать
большой парадокс симпатии
.
Я говорю с Вами на не вполне литературном языке. Я замечаю за собой, что
использую словарь, заимствованный у простолюдинов и существенно отличающийся
от словаря наших славных писателей; впрочем, он хорошо выражает мои мысли.
Симпатия может быть вызвана разными способами. Допустим, Вы — музыкант.
Скажите, пожалуйста, что находит отклик в Вашей душе? Что такое звук? Просто-
напросто ощущение, которое зарождается в нас в ответ на колебания воздуха,
действующие на наши барабанные перепонки и далее на наш слуховой нерв. Что
происходит в нашем мозгу? Взгляните на этот странный феномен: на Вас
производит впечатление чередование звуков, Вы слышите музыкальную фразу,
которая Вам нравится. Почему она Вам нравится? Потому что музыкальные
интервалы, чередование которых ее и составляет, другими словами, соотношение
пауз и вибраций звучащего инструмента выражено скорее этим числом, чем каким-
либо другим; измените это число, и Вы перестанете ощущать симпатию; Вы
говорите, что это уже немузыкально, что это бессвязный набор звуков. Вы
слышите одновременно много звуков, испытываете радость или печаль; это
результат числовых соотношений, которые выражают связь внешнего объекта с
Вами, существом воспринимающим.
Встречается истинная близость между Вами и определенным сочетанием звуков,
между Вами и определенными красками, между Вами и какими-то вспышками света,
между Вами и определенными линиями и определенными формами. Хотя отношения
сходства между всеми этими различными явлениями и Вами слишком сложны, чтобы
выразить их, как я это сделал на примере музыки, Вы, однако, подтвердите,
что они существуют.
Почему любят женщину? Часто это связано исключительно с формой ее носа, с
изгибом бровей, с овалом лица — кто скажет, с чем еще? Нечто неуловимое
отзывается в Вашей душе чем-то таким же неуловимым и производит потрясение.
Не возражайте! По крайней мере, в половине случаев любовь основывается
только на этом.
Вы станете меня убеждать, что эту женщину отличает необыкновенное обаяние,
тонкость чувств, возвышенный характер и что именно эти достоинства и
являются настоящей причиной Вашей любви... Увы!.. Берегитесь, Вам грозит
опасность спутать то, что есть в Вас, с тем, что есть в ней. Все наши
иллюзии происходят именно из этого: мы приписываем то, что есть в нас, тому,
кто нам нравится. Мы добиваемся расположения женщины, которую любим, и
готовы считать своего друга гением.
Я был влюблен в Венеру Милосскую и в одну из нимф Корреджо. Меня привлекало
не очарование беседы с ними и не стремление к интеллектуальному общению;
нет, меня влекло их физическое совершенство — единственный вид любви,
известный древним, любви, которая создавала художников. Ныне все настолько
сложно, что немудрено и растеряться; девять десятых людей не понимают, как
это все происходит.
Установив это, перейдем к определению Вашей собственной личности, Лоти. Вы
принимаете существующий порядок вещей. Вас влекут к себе художнические и
интеллектуальные радости, и Вы можете быть счастливы лишь в той среде,
которая удовлетворяет Ваши духовные запросы, не знающие предела. Вне этих
чувств для Вас нет счастья; вне среды, которая может вызвать эти чувства, Вы
всегда будете бедным изгнанником.
Люди, способные на эмоции высшего порядка, о которых большинство не имеет
понятия, останутся равнодушными к общепринятым радостям жизни. Что такое
вкусный обед, добрая охота, хорошенькая девушка для того, кто проливал слезы
восхищения, читая поэтов, кто с упоением предавался нежной мелодии, кто
погружался в мир грез, далекий от рассудка, возвышающийся над чувством и
невыразимый словом? Что за удовольствие смотреть на вульгарные физиономии,
на которых отпечатались все оттенки глупости, на нескладные фигуры в
коротких штанах или черном платье, что копошатся на грязных мостовых вдоль
обшарпанных стен, возле лачуг и лавок? Ваше воображение цепенеет, Ваша мысль
замирает...
Велика ли радость разговаривать с теми, кто Вас окружает, если между Вашими
мыслями и их мыслями нет гармонии? Если Ваша мысль устремляется в
пространство и время, если она охватывает бесконечное множество явлений,
одновременно происходящих на поверхности Земли — всего лишь одной из планет,
вращающихся вокруг Солнца, в свою очередь всего лишь одного из центров
Вселенной; если Вы задумаетесь над тем, что эта бесконечная одновременность
только мгновение в вечности, которая тоже бесконечна, и если все это Вы к
тому же рассмотрите с Вашей точки зрения, а точек зрения, как известно, тоже
бесконечное множество; если Вы задумаетесь над тем, что смысл, суть всего
этого Вам неведомы; если Вы оживите в своем сознании эти вечные проблемы:
что же все это такое и кто я посреди этой бесконечности?
Весьма вероятно, что Вы не станете вступать в интеллектуальное общение с
теми, кто Вас окружает.
Разговоры с ними затронут Вас не больше, чем беседа с пауком, который будет
рассказывать Вам о том, как разрушительное перо сломало часть его кровли;
или рассказ жабы о том, как она получила в наследство большую кучу
штукатурки, в которой она может устроиться в свое удовольствие. (Один
господин рассказал мне сегодня, что у него плохой урожай и что он получил в
наследство дом в деревне.)
Вы были влюблены, быть может, и теперь еще влюблены; Вы почувствовали, что
на свете есть совершенно особый вид жизни, особое состояние духа, благодаря
которому все принимало для Вас абсолютно новые очертания.
Ваша личность раскрывается по-новому; в таких случаях говорят, что
человек рождается заново, ибо чем дольше он живет, тем полнее проявляет
себя; все его мысли и чувства пробуждаются и оживают, как пламя пунша, когда
его раздувают. (Литература будущего!)
Короче говоря, Вы расцветаете, Вы счастливы, а все, что предшествует
счастью, будто исчезает в ночи. Вам кажется, что Вы в преддверии рая; Вы
живете с ощущением, что все впереди, жизнь только начинается. Чувства,
которые Вы при этом испытываете, поддаются описанию лишь в тот самый момент,
когда Вы влюблены, я же не чувствую ничего подобного. И все-таки, черт
возьми! Я воодушевляюсь: перебирая все эти идеи, я загораюсь, я теряю
голову, я не знаю, где я!.. Это прекрасно — любить и быть любимым! Знать,
что чья-то возвышенная натура понимает Вас; что кто-то посвящает все свои
мысли, все свои поступки Вам; что Вы — центр, цель, ради которой существо,
столь же сложное и утонченное, как Вы, живет, думает и действует! Вот что
придает нам сил, вот что способно создавать гениев!
И потом, этот прелестный образ женщины, которую Вы любите, которая, быть
может, не столько реальность, сколько чистейший плод Вашего воображения, и
эта смесь впечатлений, физических и моральных, чувственных и духовных
ощущений, абсолютно не поддающихся описанию, которые можно вызвать лишь в
сознании того, кто их уже испытал, ощущений, которые может пробудить
благодаря таинственной цепи ассоциаций мельчайший предмет, принадлежащий
Вашей возлюбленной, — ее имя, когда Вы слышите, как его произносят,
когда Вы видите его написанным на бумаге, и тысячи других возвышенных
пустяков, прекраснее которых, быть может, нет ничего в мире.
Дружба — чувство более строгое, более прочное, поскольку оно покоится на
том, что есть в нас самого возвышенного, на чисто интеллектуальных сторонах
нашей личности. Какое счастье иметь возможность сказать все, что чувствуешь,
тому, кто поймет тебя до конца, а не до известной степени, тому, кто
заключает твою мысль тем самым словом, которое было у тебя на языке, чья
реплика вызывает у тебя ураган ассоциаций, поток идей. Полслова, сказанное
твоим другом, говорит больше, чем многие фразы, потому что вы привыкли
думать вместе. Ты понимаешь все его чувства, и он это знает. Вы — два
интеллекта, которые взаимодействуют и дополняют друг друга.
Разумеется, это касается того, кто знает все, что я сейчас сказал, но того,
кто этого лишен, можно пожалеть.
Никого близкого, никого, кто бы думал обо мне... Стоит ли иметь идеи, если
ими не с кем поделиться? Стоит ли иметь талант, если нет в этом мире
человека, мнение которого для меня важнее, чем любое другое? Стоит ли
обладать умом, общаясь с людьми, которые меня не поймут?
Предоставьте всему идти своим путем; Вы испытали разочарование, Вы каждый
день будете испытывать новые разочарования; Вы убедились в том, что ничто в
этом мире не прочно, что ни на что нельзя рассчитывать; Вы готовы отрицать
все. Нервы натянуты, мысли текут вяло; мое
я
сжимается до такой степени,
что, когда остаешься один, впору спросить себя, наяву ли все это происходит
или во сне. Воображение отказывает, другими словами — никаких воздушных
замков. С таким же успехом можно сказать — больше никаких надежд. Вы
начинаете вести себя развязно и принимаетесь высмеивать то, что должно бы
вызывать слезы.
Вы ничего не любите, хотя созданы для того, чтобы любить все; Вы ни во что
не верите, хотя, быть может, могли бы верить всему; Вы были способны на все,
а теперь — ни на что.
Обладать недюжинными способностями и предвидеть, что Вас ждет провал,
обладать обостренной чувствительностью, богатством чувств и не знать, что с
этим делать, как это жестоко! Жизнь при этих условиях превращается в
каждодневное страдание, страдание, от которого какие-то удовольствия
способны ненадолго Вас отвлечь (Ваша цирковая наездница, одалиска Азиаде и
другие турецкие кокотки), но вслед за этим Вас ждет новое падение, и Вы
ушибаетесь сильнее, чем когда-либо.
Вот Ваш символ веры, изложенный, объясненный и в значительной степени
преувеличенный чудаком, который Вам пишет.
Вывод из этой пространной галиматьи таков: я отношусь к Вам с живейшим
интересом не столько потому, что Вы таковы, какой есть, сколько потому, что
чувствую, кем бы Вы могли стать.
Почему Вы сочли выходом из Вашей скорби развитие мышц, которое убьет в Вас
то единственное, что могло бы Вас спасти? Вы клоун, акробат и хороший
стрелок; лучше бы Вы стали большим художником, мой дорогой Лоти.
Я хотел бы внушить Вам мысль, которая кажется мне верной: нет на свете
такого горя, от которого не было бы лекарства. В наших силах найти его и
применить в зависимости от характера несчастья и от темперамента субъекта.
Отчаяние — состояние абсолютно неестественное; это болезнь, которую можно
вылечить, как многие другие; лучшее лекарство от него — время. Когда Вы
чувствуете себя несчастным, сделайте так, чтобы в Вас сохранился маленький
уголок, защищенный от несчастья: этот маленький утолок и будет Вашей
аптечкой. Аминь!
Пламкетт.
Расскажите мне о Стамбуле, о Босфоре, о Трехбунчужных пашах и т. д.
Целую руки Вашим одалискам и остаюсь преданный Вам
Пламкетт.
Я сказал Вам, дорогой мой друг, что я несчастен? Не думаю, но если я Вам это
сказал, я, должно быть, ошибся. Сегодня под вечер, возвращаясь домой, я
повторял про себя, что я один из самых счастливых людей на свете, мир —
прекрасен. Я ехал верхом в тот прекрасный час, когда январское солнце
заходит, золотя черные кипарисы, старые зубчатые стены Стамбула и крышу
моего уединенного дома, где меня иногда ждет Азиаде.
Комнату согревала жаровня, воздух был пропитан запахом розовой эссенции. Я
закрыл дверь на засов и уселся, скрестив ноги, — поза, очарования
которой Вы не понимаете. Мой слуга Ахмет приготовил два кальяна, один для
меня, другой — для себя самого и подвинул к моим ногам медное блюдо, на
котором курились благовония.
Азиаде с серьезным выражением лица пела песню о джиннах, аккомпанируя себе
на барабане, отделанном металлическими бляшками; дым выписывал в воздухе
синеватые спирали, я созерцал три дружеских физиономии, на которые так
приятно было смотреть: моей возлюбленной, моего слуги и моего кота, и мало-
помалу забывал о печальной человеческой участи.
Никаких незваных гостей, никаких неожиданных или неприятных посетителей.
Если кто-то из турок, откликнувшись на мое приглашение, наносит мне
конфиденциальный визит, мои друзья на время забывают дорогу к моему дому, и
решетки из ясеня надежно охраняют мои окна — ни в какой час дня любопытный
взгляд не может ко мне проникнуть.
Люди Востока, мой дорогой друг, одни знают, что такое быть у себя дома;
в ваших европейских квартирах, открытых всем прохожим, вы можете
считать, что вы у себя дома, в той же мере, в какой можно чувствовать себя
дома на здешней улице, под любопытными взглядами докучливых и беспардонных
людей; европейцы не знают, что такое неприкосновенность жилища, не ощущают
затаенной прелести этого понятия.
Я счастлив, Пламкетт, и беру назад все свои жалобы, сейчас мне кажется
смешным, что я писал такие жалобные письма... Тем не менее я еще страдаю из-
за того, что надорвало мое сердце: я чувствую, что нынешнее благоденствие —
всего лишь передышка, которую посылает мне судьба, что нечто зловещее реет
над моим будущим, и сегодняшнее счастье завтра неизбежно приведет за собой
ужасное несчастье. Даже сейчас, когда она рядом со мной, у меня бывают
приступы душераздирающей тоски, которую можно сравнить с приступами
необъяснимого страха, нередко овладевавшего мною в детстве при наступлении
ночи.
Я счастлив, Пламкетт, более того, я чувствую, что помолодел; я уже не
тот юнец, который столько скитался, столько пережил и наделал столько
глупостей во всех странах, какие только можно вообразить.
Трудно поверить, что я был большим ребенком, чем Ахмет или Азиаде, или даже
Самуил. Я был старым скептиком; рядом с ними я был похож на тех персонажей
Булвера, которые проживали десять человеческих жизней, и при этом прожитые
годы не оставляли следа на их физиономиях; они вкладывали старые усталые
души в юные тела двадцатилетних.
Юность моих спутников омолодила мое сердце, и — Вы правы — я, быть может,
еще мог бы верить во все, хотя сам же полагал, что не буду уже верить ни во
что.
В один из январских дней мрачное, без единого просвета небо нависло над
Константинополем; холодный ветер сек лицо мелкими каплями январского дождя;
день был серым, как в Британии.
Я ехал верхом по длинной широкой дороге, окаймленной нескончаемыми стенами в
тридцать футов высоты, гладкими и неприступными, как стены тюрьмы.
В одном месте над дорогой возвышался сводчатый мост из серого мрамора на
мраморных же, причудливо высеченных опорах; он связывал правую и левую части
этого печального сооружения. Стены эти были стенами сераля Чераг-хана. С
одной стороны простирались сады, с другой был расположен дворец и павильоны,
а мраморный мост позволял красавицам султаншам переходить незаметно для
постороннего глаза из сада во дворец и обратно.
В крепостной стене сераля, на большом расстоянии одни от других были
вырезаны трое ворот из серого мрамора с железными створками, отделанными
золотом и чеканкой.
Высокие, торжественные ворота позволяли догадываться, какие богатства
скрывают скучные однообразные стены.
Солдаты и чернокожие евнухи охраняют эти ворота. Стиль портиков, казалось,
предупреждал, что пересекать их порог опасно; опоры и мраморные фризы в
арабском вкусе украшены странными рисунками и таинственными завитками.
Мечеть из белого мрамора с золотым куполом и полумесяцами стоит вплотную к
угрюмым скалам, заросшим густым кустарником. Можно подумать, что чья-то
волшебная палочка одним прикосновением вызвала к жизни эту снежную белизну,
не нарушив при этом дикого и сурового вида окружающей природы.
Проехал богатый экипаж, в нем — три турчанки, одна из которых под прозрачной
вуалью показалась мне необыкновенно красивой.
Двое евнухов, их сопровождавших, указывали на то, что женщины принадлежат к
высшему свету. Турчанки держались вызывающе, как, впрочем, обычно вели себя
все женщины из богатых домов, которые совершенно не боялись, оказавшись на
улице, посылать европейцам взгляды, выражавшие поощрение или насмешку.
Та, которая была особенно хороша, улыбнулась мне гак приветливо, что я
повернул, решив следовать за ней.
Началась длинная двухчасовая прогулка, во время которой прекрасная дама
одарила меня через приоткрытую занавеску целым набором самых обольстительных
улыбок. Экипаж мчался во весь опор, а я сопровождал его на всех участках
пути, держась то сзади, то спереди, то замедляя ход, то переходя на галоп,
чтобы его опередить. Евнухи, которых в комических операх изображают ужасно
свирепыми, добродушно созерцали эти маневры, сохраняя полную невозмутимость;
лошади шли привычной рысью.
Мы миновали Долмабахче, Сали-Базар, Топхане, сверкающий квартал Галату;
потом Стамбульский мост, печальный Фанар и черный Балат. Наконец в Эюпе на
старой турецкой улице перед древним конаком с роскошным, хотя и мрачным
фасадом карета остановилась, и дамы вышли. Прекрасная Сениха (на следующий
день я узнал ее имя), прежде чем войти в свой дом, обернулась и послала мне
последнюю улыбку; она была покорена моей дерзостью. Ахмет предсказывал, что
это приключение плохо кончится.
Турчанки, особенно дамы из высшего света, нисколько не считаются с тем, что
обязаны сохранять верность своим супругам. Свирепый надзор стражей и страх
наказания не способны их удержать. Праздные, снедаемые скукой в оторванных
от мира гаремах, они готовы отдаться первому встречному — слуге, который
попался им под руку, или лодочнику, вывозящему их на прогулку, если он хорош
собой и им нравится. Все они с большим любопытством заглядываются на молодых
европейцев, а те были бы не прочь воспользоваться этим, если б понимали
ситуацию, если бы у них хватало смелости или просто если бы условия для
этого оказались благоприятными. Мое положение в Стамбуле, знание языка и
турецких обычаев, мой уединенный дом, дверь которого бесшумно поворачивается
на старых петлях, чрезвычайно благоприятствуют такого рода приключениям; мой
дом, без сомнения, стал бы, если б я этого захотел, местом встреч с
прекрасными бездельницами из гаремов.
Несколькими днями позже на мой мирный дом обрушилась буря; страшная туча
сгустилась надо мной и той, кого я не переставал любить. Азиаде восстала
против циничного проекта, который я ей предложил; она воспротивилась ему с
такой силой, которая укротила мою волю, при этом ни одна слеза не выкатилась
из ее глаз, голос ее не дрогнул ни на мгновение.
Я объявил ей, что на следующий день она не будет мне нужна; что другая на
несколько дней займет ее место; но что вслед за этим Азиаде вернется и будет
по-прежнему любить меня, забыв о нанесенной ей обиде.
Она знала эту Сениху, известную в гаремах своей беспардонностью; Азиаде
ненавидела эту тварь, которую Бехидже-ханум всегда осыпала проклятиями; сама
мысль о том, что ее может вытеснить эта женщина, наполняла ее горечью и
стыдом.
— Я твердо решила, Лоти, — сказала она, — если эта Сениха
придет, все будет кончено, я не буду больше тебя любить. Моя душа
принадлежит тебе, я — твоя, ты свободен сделать так, как решил. Но, Лоти,
все будет кончено; я, может быть, умру от горя, но ты меня больше не
увидишь.
Через час любовь заставила ее пойти на немыслимый компромисс: она
согласилась уйти, но поклялась вернуться, только если я сам позову ее.
Азиаде ушла — у нее горели щеки, но глаза оставались сухими; Ахмет двинулся
за ней, на пороге обернулся и сказал мне, что больше не вернется. Арабские
портьеры, закрывавшие вход в мою комнату, упали за ним, и я слышал, как их
бабуши до самой лестницы шлепали по ковру. Азиаде опустилась на ступеньку
лестницы и дала волю слезам; ее рыдания нарушили ночную тишину.
Однако я не тронулся с места, и она ушла.
Я сказал Азиаде — и это была правда, — что я ее обожаю и совершенно не
люблю Сениху, но сгораю от страсти к ней. Я со страхом думал о том, что если
Азиаде, оказавшись за стенами гарема, действительно не захочет больше меня
видеть, то будет потеряна для меня навсегда, и никакие силы мне ее больше не
вернут. Мое сердце сжалось от невыразимой боли, когда я услышал, как дверь
дома закрылась за ними. Но мысль о красавице, которая должна была появиться,
будоражила мою кровь; я их не окликнул.
На следующий вечер мой дом был убран и надушен, готовый достойно встретить
важную даму, которая оказала мне честь, пожелав посетить мое одинокое
жилище. Прекрасная Сениха явилась, окруженная тайной, ровно в восемь часов —
в неурочную для Стамбула пору.
Она приподняла вуаль и чадру из серой шерсти, которую надела из
осторожности, приняв облик женщины из простонародья, и высвободила шлейф
французского туалета, вид которого меня отнюдь не пленил. Этот туалет
сомнительного вкуса, вышедший из моды, хотя и дорогой, не шел Сенихе, и она
это поняла. Допустив промашку, она, однако, непринужденно уселась и
затрещала так, что ее уже нельзя было остановить. У нее был неприятный
голос; глаза с любопытством обшаривали мою комнату; она усиленно
расхваливала ее оригинальное убранство и подбор благовоний. Она подчеркивала
странность моего образа жизни и бесцеремонно засыпала меня вопросами, на
которые я старался не отвечать.
Я смотрел на Сениху-ханум...
Это была роскошная дама со свежей и бархатистой кожей, с пунцовыми и
влажными губами. Она высоко и гордо держала голову, сознавая неотразимость
своей красоты.
Жаркое сладострастие таилось в ее улыбке, в медленном движении черных глаз,
наполовину спрятанных за бахромой ресниц. Мне редко приходилось видеть более
красивое существо, которое ожидало бы моего благоволения в теплом уединении
надушенной комнаты; тем не менее во мне неожиданно для меня самого началась
борьба; мои чувства сражались с чем-то, что трудно определить и что принято
называть душой, а душа сражалась с чувствами. В эту минуту я обожал
прелестную малышку, которую прогнал; мое сердце переполняла нежность к ней,
меня терзала совесть. Прекрасное создание, сидевшее рядом со мной, внушало
мне больше омерзения, чем любви; я возжелал ее, и она пришла; лишь от
меня зависело ею овладеть, но я этого больше не хотел, ее присутствие было
мне отвратительно.
Разговор замирал. У Сенихи появились иронические интонации. Я боролся с
собой и в конце концов принял твердое решение.
— Мадам, когда вы огорчите меня, решив меня покинуть (а я хотел бы,
чтобы этот миг не приходил еще долго), вы позволите мне вас проводить?
— Спасибо, — сказала она, — у меня есть провожатый. Это была
весьма предусмотрительная дама: смазливый евнух, без сомнения привыкший к
выходкам своей хозяйки, топтался на всякий случай у дверей дома.
Красавица, уходя, издала оскорбительный смешок; кровь ударила мне в лицо, я
был недалек от того, чтобы схватить ее за круглое плечо и удержать.
Однако я успокоился, подумав о том, что не понес никакого ущерба и что из
двух ролей в только что разыгранной пьесе мне досталась не самая смешная.
Ахмет, который не собирался возвращаться, явился на следующий день в восемь
часов.
У него была хмурая физиономия, он холод
...Закладка в соц.сетях
