Жанр: Любовные романы
Азиаде
...вился в Салоники на поиски зеленоглазой красавицы и
тоже пропал.
Боже! Если она так и не приедет в ближайшие дни, другая займет ее место, но
это будет совсем не то. Азиаде я почта любил, и это ради нее я стал турком.
ЛОТИ — ОТ СЕСТРЫ
Брайтбери, 1876
Дорогой брат!
Со вчерашнего дня я пребываю в отчаянии, в которое ввергло меня твое
письмо... Ты хочешь исчезнуть!.. Ты решил, что в тот день, быть может
близкий, когда наша любимая матушка нас оставит, ты исчезнешь, покинешь меня
навсегда. Ты не дорожишь нашими общими воспоминаниями, ты губишь наше
прошлое — старый дом в Брайтбери продан, старые драгоценные вещи раскиданы
Бог знает где, — но ты ведь еще живешь, и будешь ли ты корчиться в
когтях дьявола или прозябать неизвестно где, я буду чувствовать, что тебе
плохо, что ты страдаешь!..
Лучше бы Бог отнял у тебя жизнь! Я оплакала бы тебя, я знала бы, что
страшной пустоты не избежать, и смиренно склонила бы голову.
Твои слова возмущают меня, сердце мое кровоточит. Но раз ты так сказал, так
ты и поступишь, и лицо твое будет холодно и сердце черство; раз ты сам
убедил себя следовать этим проклятым путем, раз я больше ничего в твоей
жизни не значу... Твоя жизнь — моя жизнь, в моей душе есть утолок, этот
уголок принадлежит тебе, и, когда ты меня покинешь, он опустеет и будет
обжигать меня болью.
Я потеряла брата, я предупреждена — это дело времени, быть может, нескольких
месяцев — он умирал уже тысячью смертей и потерян для вечности. Все рушится.
Вот он, милое дитя, падает в бездонную пропасть, страшнее которой нет ничего
на свете! Он страдает, ему не хватает воздуха, света, солнца; он обессилел,
глаза его прикованы ко дну, он больше не подымает головы, Князь Тьмы
запретил ему... Однако же он еще пытается оказать сопротивление. Он слышит
далекий голос, тот голос, который слышал в колыбели, но Князь Тьмы говорит
ему:
Ложь, тщета, безумие!
Бедное дитя, со связанными руками и ногами
брошенное на дно пропасти, рыдает в беспамятстве, научившись у своего
учителя называть добро злом, а зло — добром, и что же он делает?.. Он
улыбается.
Ничто не удивляет меня в твоей бедной, истерзанной душе, даже насмешливая
улыбка Сатаны... Так и должно было быть!
Мой бедный брат, ты уже не жаждешь справедливости, той справедливости, о
которой ты мне говорил. Ты отвергаешь свою милую подружку, скромную и
нежную, красивую и любящую, будущую мать твоих детей, которых бы ты так
любил. Я просто вижу ее в нашей старой гостиной, под старыми портретами...
Все сметено каким-то злым ветром. Брат, чье сердце не может жить без любви,
пренебрегает ею, не хочет чистых чувств. Он будет стареть, но рядом с ним не
будет никого, кто приласкал бы его и разгладил морщины на его лбу. Его
любовницы будут смеяться над ним, да большего с них и не спросишь;
и тогда, всеми брошенный, отчаявшийся... тогда он умрет!
Чем больше ты колеблешься, чем сильнее твое смятение, чем ты несчастнее и
беззащитнее, тем больше я тебя люблю. Ах, бедный брат, мой дорогой, если бы
ты захотел вернуться к жизни! Если бы Господь этого захотел! Если бы ты
увидел скорбь моего сердца, если бы ты почувствовал жар моих молитв!..
Но страх, тоска, сопутствующая обращению, тяготы христианской жизни...
Обращение — какое отвратительное слово!.. Нудные проповеди, нелепые люди,
угрюмое протестантство, суровость, не скрашенная ни ярким цветом, ни лучом,
высокопарные слова,
наречие Ханаана
!.. Неужели все это может тебя
соблазнить? Все это не Иисус, а тот Иисус, в которого веришь ты, — не
лучезарный Учитель, которого я знаю, которого обожаю. Этого Иисуса ты не
будешь бояться, не будешь испытывать ни скуки, ни отчужденности. Ты
страдаешь, горе сжигает тебя... он будет плакать вместе с тобой.
Я не устаю молиться, милый брат; никогда мысль о тебе так не переполняла мое
сердце... Пусть это будет через десять, через двадцать лет, но придет день,
когда ты поверишь. Быть может, я об этом никогда не узнаю, быть может, я
скоро умру, но я всегда буду надеяться и молиться!
Думаю, что я написала слишком много. Столько страниц, их и прочитать-то
трудно! Мой братик пожимает плечами. Наступит ли день, когда он не будет
больше читать мои письма?..
— Старина Хайрулла, — говорю я, — приведи мне женщин!
Старый Хайрулла сидит передо мной на земле. Он скукожился, как зловредное и
нечистое насекомое; его лысый продолговатый череп блестит при свете моей
лампы.
Восемь часов, за окном — зимняя ночь, и квартал Эюп черен и безмолвен, как
могила.
У старого Хайруллы есть двенадцатилетний сын по имени Иосиф, красивый, как
ангел, которого он обожает и ничего не жалеет для его воспитания. Во всем
остальном он совершеннейший мерзавец. Он занимается всеми темными делами,
какими только может заниматься в Стамбуле старый опустившийся еврей,
поддерживает отношения с юзбаши Сулейманом и со многими из моих друзей-
мусульман.
Однако же его допускают и принимают повсюду только потому, что его привыкли
видеть в течение долгих лет. Встретив его на улице, обычно говорят:
Добрый
день, Хайрулла!
И даже касаются кончиков его длинных волосатых пальцев.
Старый Хайрулла долго обдумывает мою просьбу и наконец отвечает:
— Господин Маркето, женщины теперь очень дороги, но, — добавляет
он, — есть и не такие дорогие развлечения, я мог бы предложить их вам
сегодня же вечером... Послушать музыку, к примеру, вам наверняка было бы
приятно...
Произнеся эту загадочную фразу, он зажег фонарь, надел балахон, деревянные
башмаки и исчез.
Через полчаса портьера в моей комнате раздвинулась, пропуская шестерых
еврейских мальчиков в красных, синих, зеленых и оранжевых одеяниях, подбитых
мехом. Их сопровождает Хайрулла и еще один старик, еще более безобразный,
чем Хайрулла. Вся команда, отвесив поклоны, усаживается на полу, в то время
как я бесстрастно и неподвижно, словно сфинкс, взираю на все это.
Мальчики принесли с собой маленькие золоченые арфы, по которым тотчас
забегали их пальцы, украшенные дешевыми золотыми кольцами. Зазвучала
оригинальная музыка, несколько минут я ее слушаю.
— Как они вам нравятся, господин Маркето? — спрашивает меня старый
еврей, наклоняясь к моему уху.
Я уже понял, что к чему, и не выказываю никакого дивления. Мне лишь хочется
продолжить изучение глубин человеческой низости.
— Старина Хайрулла, — отвечаю я, — твой сын красивее, чем
они...
Старик какое-то время раздумывает и наконец отвечает:
— Господин Маркето, мы могли бы отложить этот разговор на завтра...
...Я выгоняю всю эту компанию, как паршивых насекомых, но вдруг снова вижу
удлиненный череп Хайруллы, бесшумно отодвинувшего портьеру.
— Господин Маркето, — говорит он, — сжальтесь надо мной! Я
живу очень далеко, а люди думают, что у меня есть золото. Лучше убейте меня
своей рукой, чем в такой час выставлять за дверь. Разрешите мне прилечь в
каком-нибудь уголке вашего дома, и, клянусь вам, еще до рассвета я исчезну.
У меня не хватило духу выгнать старика, который умер бы на улице от холода и
страха, даже если бы никто не покушался на его жизнь. Я указал ему место в
углу дома, где он провел всю ледяную ночь, съежившись, как старая мокрица, в
своей потертой шубе. Я слышал, как он дрожит, хриплый кашель вырывается из
его груди; мне стало так его жалко, что я поднялся с постели и бросил ему
ковер, чтобы он укрылся.
Когда небо начало светлеть, я приказал ему выметаться и посоветовал никогда
больше не переступать порога моего дома и никогда не показываться мне на
глаза.
ВДВОЕМ В ЭЮПЕ Эюп, 4 декабря 1876
До меня дошла весть:
Она приехала!
, и два дня я провел в лихорадочном
ожидании.
— Сегодня вечером, — сказала Кадиджа (старая негритянка, которая в
Салониках ночами сопровождала Азиаде и рисковала жизнью ради
хозяйки), — сегодня вечером каик привезет ее к причалу Эюпа, перед
твоим домом.
Я прождал там три часа.
День выдался прекрасный, сияющий; движение по Золотому Рогу было необычайно
оживленным; в конце дня тысячи лодок приставали к причалам Эюпа,
доставляя в этот спокойный квартал турок, которых заботы приводили в людные
центры Константинополя, Галаты или на Большой Базар.
Меня начинали уже узнавать в Эюпе, и я не раз слышал:
— Добрый вечер, Ариф! Кого вы здесь поджидаете? Все хорошо знали, что
меня не могли звать Арифом и что я христианин с Запада, но мои восточные
фантазии больше не внушали никому подозрений, и меня называли тем именем,
которое я себе придумал.
О, светоч, Порция!
Дай руку; это я.
Альфред де Мюссе.
Порция
Солнце уже два часа как скрылось за горизонтом, когда появился одинокий
каик, отплывший с Азар-Капу; на веслах был Самуил; закутанная по-восточному
женщина сидела на корме на подушках. Это была она!
Когда они подплыли, площадь у мечети уже опустела; похолодало.
Не говоря ни слова, я взял ее за руку, и мы побежали к дому, забыв о бедном
Самуиле.
Когда неисполнимая мечта исполнилась, когда Азиаде была здесь, в
приготовленной для нее комнате, наедине со мной, за двумя дверьми,
отделанными железными скобами, мне не оставалось ничего другого, как упасть
к ее ногам и обнять ее колени. Я чувствовал, что безумно люблю ее; ничего
больше для меня не существовало.
И тут я услышал ее голос. Впервые она говорила, а я понимал, — восторг,
доселе неведомый! Однако я не мог вспомнить ни слова по-турецки — на языке,
который я выучил ради нее; я несвязно отвечал ей на добром старом
английском, не слыша сам себя!
— Северим сени, Лоти! (Я люблю тебя, Лоти!) — сказала она. —
Я люблю тебя!
Эти слова мне говорили и до Азиаде, эта вечные слова; но впервые сладостная
музыка любви коснулась моих ушей на турецком. Восхитительная музыка, которую
я было забыл! Неужели я снова ее слышу? И с каким восторгом вырывается она
из чистого сердца молодой женщины! Я слушаю ее словно впервые, и она звучит,
как песня небес, в моей пресыщенной душе.
Я взял мою возлюбленную на руки, повернул ее головку к свету, чтобы
полюбоваться ею, и сказал, как Ромео:
— Повтори! Скажи еще раз!
И сам я обрушил на нее множество слов, которые она должна была понять. Дар
речи вернулся ко мне вместе с турецкими словами, и я засыпал ее вопросами,
повторяя снова и снова:
— Ответь мне!
Она смотрела на меня неотрывно, но я видел, что она отсутствует, что я
говорю в пустоту.
— Азиаде, — сказал я, — ты меня не слушаешь?
— Нет, — ответила она и произнесла серьезным голосом сладостную и
дикарскую фразу: — Я хотела бы съесть слова с твоих губ! Сенин лаф емек
истерим! (Лоти, я хотела бы съесть звук твоего голоса.)
Эюп, сентябрь 1876
Азиаде мало говорит; она часто улыбается, но никогда не смеется; ступает она
совершенно неслышно; ее движения гибки, плавны, бесшумны. Это маленькое
таинственное существо обычно исчезает с приходом дня, но ночью, в час, когда
появляются джинны и призраки, она возвращается ко мне.
Она сама похожа на видение и словно освещает те места, по которым проходит.
Вы начинаете искать нимб вокруг ее детского и в то же время серьезного
личика и действительно находите его, особенно когда свет падает на воздушные
локоны, которые не знают парикмахера и так прелестно обрамляют ее щеки и
лоб.
Она полагает, что эта локоны ужасно неприличны, и каждое утро бьется целый
час, тщетно стараясь их выпрямить. Эта работа, а также уход за ногтями,
которые она красит в красно-оранжевый цвет, — два главных ее занятия.
Она ленива, как все женщины, выросшие в Турции; тем не менее она умеет
вышивать, приготовлять розовую воду и писать свое имя. Она пишет его повсюду
на стенах с такой серьезностью, как если бы дело шло о сложной операции, и
уже сточила все мои карандаши.
Азиаде разговаривает со мною скорее глазами, чем голосом: у нее удивительно
живая мимика и настолько выразительный взгляд, что она могла бы вообще
обходиться без слов.
Вместо ответа она часто напевает куплеты турецких песен, и эта манера,
которая казалась бы пошлой у европейки, у нее по-восточному обольстительна.
У нее грудной голос, звучит он молодо и свежо; к тому же она обычно
использует низкие ноты, а благодаря придыханиям, свойственным турецкому
языку, он кажется хрипловатым.
Азиаде восемнадцать или девятнадцать лет. Она способна самостоятельно
принимать важные решения и следовать им, чего бы это ни стоило, даже
подвергая риску свою жизнь.
Когда в Салониках мне приходилось подвергать опасности жизнь Самуила и мою
собственную, чтобы провести с ней какой-нибудь час, я выносил безумную
мечту: жить с ней где-нибудь на Востоке, в укромном уголке, куда бедняга
Самуил тоже перебрался бы вместе с нами. Я почти осуществил эту мечту,
несмотря на мусульманские каноны, представлявшие, казалось, непреодолимую
преграду.
Константинополь — единственное место на земле, где можно попробовать нечто
подобное; как некогда Париж, Константинополь соединяет в себе множество
больших городов, где каждый человек может жить, как ему заблагорассудится и
безо всякого контроля, где можно заниматься несколькими делами сразу,
принимая обличье разных людей — Лоти, Арифа и Маркето.
...Пусть воет зимний ветер, пусть декабрьские шквалы сотрясают засовы дверей
и решетки на окнах.
Охраняемые тяжелыми железными затворами, целым арсеналом заряженного оружия,
да еще и неприкосновенностью турецкого жилища, мы сидим перед медной
жаровней... Маленькая Азиаде, как нам здесь хорошо!
Дорогая сестренка!
Я был жесток и неблагодарен, не написав тебе раньше. Я огорчил тебя, судя по
твоему письму. К несчастью, все, что я тебе написал, — правда;
я продолжаю думать по-прежнему, и я не могу утишить боль, которую тебе
причинил: виноват я только в том, что разрешил тебе заглянуть в глубины
моего сердца, но ты сама этого хотела.
Я верю, что ты меня любишь; твои письма доказали бы мне это, даже если бы у
меня не было других доказательств. Я тоже люблю тебя, и ты это знаешь.
Мне следовало, считаешь ты, проявить интерес к чему-нибудь доброму и
благородному, хоть что-то принять близко к сердцу. Но у меня уже есть цель,
цель, которую я сам перед собой поставил; это заботы о моей дорогой матушке.
Ради нее я притворяюсь веселым и храбрым; к ней обращена добрая и
разумная сторона моего существа. Для нее я — Лоти, морской офицер.
Я согласен с тобой, нет ничего более отвратительного, чем старый развратник,
который расстается с жизнью опустошенный и изнуренный, всеми покинутый. Но я
никогда не буду таким: когда я почувствую, что сдаю, что я уже немолод и
нелюбим, тогда я исчезну.
Однако ты меня не поняла: если я исчезну, это будет значить, что я мертв.
Вернувшись к вам, я сделаю для вас, для тебя все, на что я только способен.
Когда я окажусь среди вас, мои мысли изменятся; если бы вы нашли мне молодую
девушку, которую вы полюбили бы, я тоже постарался бы ее полюбить и
остановиться из любви к вам на этом чувстве.
Поскольку я уже рассказывал тебе об Азиаде, я могу добавить, что она
приехала. Она любит меня всей душой и не думает о том, что я могу решиться
ее покинуть. Самуил тоже вернулся; они окружают меня такой любовью, что я
забываю прошлое, забываю неблагодарных, а также отчасти и отсутствующих...
Скромный поначалу дом Арифа-эфенди мало-помалу становился все более
роскошным: персидские ковры, занавеси из Смирны, фаянс, оружие. Все эта
предметы появились у меня постепенно, ценой немалых усилий; такой способ
пополнения обстановки придает ей особую прелесть.
Рулетка снабдила нас драпировками из голубого атласа, вышитого красными
розами, отслужившими свое в каком-нибудь серале; стены, еще недавно голые,
теперь обиты шелком. Эта роскошь, поселившаяся в лачуге, кажется
фантастическим видением.
Азиаде тоже приносит каждый вечер какой-нибудь новый предмет; дом Абеддина-
эфенди — это склад старинных драгоценных вещей, и жены, по словам Азиаде,
имеют право черпать из запасов своего хозяина.
Она заберет все обратно, когда сказка кончится, а то, что было моим,
продадут.
Кто вернет мне мою жизнь на Востоке, свободную жизнь на свежем воздухе,
долгие прогулки без цели, кто вернет мне шум и гам стамбульских улиц?
Выйти утром из Атмейдана, с тем чтобы к ночи оказаться в Эюпе;
с четками в руках обойти все мечети, посидеть во всех кофейнях,
поглазеть на все гробницы, мавзолеи и бани; выпить турецкого кофе из
микроскопических синих чашечек на медных подставках; греться на солнце и
потихоньку посасывать кальян; болтать с дервишами или прохожими; быть самому
частицей этой картины, исполненной движения и света; быть свободным,
беззаботным и безвестным и думать о том, что вечером ваша возлюбленная будет
поджидать вас в вашем доме...
Каким славным попутчиком был мне во время этих прогулок Ахмет — это дитя
улицы, — то веселый, то задумчивый, однако с поэтичной душой, с вечной
улыбкой на устах, преданный мне до смерти!
По мере того как мы углубляемся в старый Стамбул и приближаемся к священному
кварталу Эюпа и больших кладбищ, картина становится все более мрачной. Еще
проглядывает синяя пелена Мраморного моря, виднеются острова и горы Азии, но
прохожих все меньше и дома все печальнее; сами улицы, что несут на себе
отпечаток ветхости и тайны, словно рассказывают страшные истории, дошедшие
до нас из далекого прошлого.
Чаще всего до Эюпа мы добираемся глубокой ночью, поужинав в одной из
маленьких турецких харчевен, где Ахмет лично следит за чистотой продуктов и
наблюдает за их приготовлением.
Мы зажигаем фонари и возвращаемся домой — в наш маленький домик, такой
затерянный и такой уютный, само одиночество которого составляет его
очарование.
Моему приятелю Ахмету двадцать лет, по подсчетам его старого отца Ибрагима,
и двадцать два года, по утверждению его старой матери Фатимы; турки никогда
не знают своего возраста. Это забавный малый, небольшого роста, очень
стройный. Его худое бронзовое лицо позволяет предположить в юноше некоторую
хрупкость; у него маленький нос с горбинкой, маленький рот, маленькие
глаза, которые то излучают печаль, то искрятся весельем и умом. Другими
словами, в нем есть своеобразное обаяние.
Обычно этот странный паренек весел, как птица; о чем бы ни зашла речь,
он высказывает самые неожиданные, самые комические и оригинальные суждения;
у него возвышенные представления о честности и чести. Он не умеет
читать; много времени проводит в седле. Сердце у него такое же щедрое, как
рука: половину своих доходов он раздает старым уличным попрошайкам. Две
лошади, которых он арендует, составляют все его имущество.
Ахмет потратил два дня, чтобы выяснить, кто я такой, и обещал никому не
выдавать моего секрета при условии, что он и в дальнейшем останется моим
доверенным лицом. Постепенно он стал держаться совсем по-свойски и завоевал
себе место у камина. Верный рыцарь Азиаде, он ее обожает и заботится о ее
счастье больше, чем она сама; за тем, усердно ли я служу ей, он следит со
сноровкой опытного полицейского.
— Возьми меня к себе, — сказал он однажды, — на место малыша
Юсуфа, а то он и нечистоплотен, и на руку нечист; ты будешь мне платить
столько, сколько платишь ему, если ты вообще захочешь мне платить;
я буду считаться слугой шутки ради, но останусь жить в твоем доме, и
мне это будет приятно.
На следующий день я рассчитал Юсуфа, и Ахмет вступил в должность.
Через месяц, преодолевая неловкость, я предложил Ахмету две меджидии; Ахмет,
который был до того само терпение, пришел в ярость и разбил два стекла. На
следующий день он вставил их за свой счет, и вопрос об оплате был таким
образом урегулирован навсегда.
Помню, как однажды вечером он стоял в моей комнате и негодующе кричал:
— Сен чок шайтан, Лоти!.. Анламадим сени! (Ты большой хитрец, Лоти! Ты
ужасно коварный, Лоти! Я не понимаю, кто ты такой!)
От его гневных движений то и дело взлетали широкие рукава его рубахи; над
головой танцевала шелковая кисточка его фески.
Они сговорились с Азиаде, каким образом вынудить меня остаться: он предложил
мне половину своего состояния, то есть одну из своих лошадей. Я смеясь
отказался и был прозван за это
Чок шайтан
.
С этого вечера я искренне полюбил его.
Бедная маленькая Азиаде! Она не скупилась на слова и слезы, чтобы удержать
меня в Стамбуле. Неумолимо приближающийся день моего отъезда черным облаком
наплывал на ее счастье.
Исчерпав все аргументы, она взмолилась:
— Беним джан сенин, Лоти! (Моя душа принадлежит тебе, Лоти!) Ты мой
бог, мой брат, мой друг, мой возлюбленный; когда ты уедешь, для Азиаде все
будет кончено, ее глаза закроются, Азиаде умрет. А теперь делай что хочешь,
ты ведь понимаешь!
Ты ведь понимаешь
— непереводимая фраза, которой Азиаде хотела сказать
примерно следующее:
Я всего лишь бедное создание, которому не дано тебя
понять, я склоняюсь перед твоим решением, я тебя обожаю
.
— Когда ты уедешь, я уйду далеко в горы и буду петь для тебя мои
песенки:
(Дьяволы, джинны, тигры, львы, враги да минуют моего возлюбленного!) А я
умру в горах от голода, обращая свою песню к тебе.
За этим следовала длинная, монотонная, построенная на странных ритмах, с
невероятными интервалами и финалом, проникнутым печалью Востока, песня. Она
пела ее каждый вечер тоненьким голоском.
Когда я покину Стамбул, когда я окажусь навсегда вдали от нее, еще много
ночей мне будет слышаться песня Азиаде.
Брайтбери, декабрь 1876
Дорогой Лоти!
Я читала и перечитывала твое письмо! Это все, на что я могу рассчитывать
сейчас, и я могу сказать, как Сюнамит, когда она увидела своего сына
мертвым:
Все хорошо!
Твое бедное сердце полно противоречий, как все смятенные сердца, что
движутся без руля и без ветрил. Ты издаешь крики отчаяния, ты говоришь, что
почва уходит у тебя из-под ног, что ты страстно взываешь к моей нежности, но
когда я с той же страстью предлагаю тебе ее, вдруг оказывается, что ты
забываешь отсутствующих
и что ты так счастлив в своем уголке Востока, что
хотел бы навеки продлить этот Эдем. Я же всегда с тобой, и это надежно, это
незыблемо; ты это снова почувствуешь, когда твои сладостные безумства будут
забыты, уступив место чему-то другому. И ты станешь дорожить этим больше,
чем сейчас себе это представляешь.
Дорогой брат, ты принадлежишь мне, ты принадлежишь Богу, ты принадлежишь
нам. Я чувствую: в один прекрасный день, быть может недалекий, ты снова
обретешь мужество, веру и надежду. Ты увидишь, насколько это
заблуждение
восхитительно и драгоценно, прекрасно и благотворно. О! Пусть будет тысячу
раз благословенна та ложь, которая дает мне силы жить и даст силы умереть
без сожалений и без страха; та ложь, которая веками ведет за собой мир,
которая порождает страдальцев, которая создает великие народы, которая
превращает траур в ликование, которая провозглашает повсюду:
Любовь,
свобода и милосердие!
...............................................................
Сегодня десятое декабря, посещение падишаха.
Все бело как снег во дворах Долмабахче, даже земля: причалы из мрамора,
мраморные плиты, мраморные ступени. Охрана султана в ярко-красных камзолах,
музыканты в небесно-голубых костюмах, украшенных золотом, слуги в зеленых
ливреях, подбитых оранжевым, — все это подчеркивает неправдоподобную
белизну.
Скульптурные украшения и карнизы дворца служат насестом для чаек, нырков и
аистов.
Внутри дворца — роскошь и великолепие.
Стражи с алебардами стоят шеренгами вдоль лестниц, застыв под высокими
плюмажами, словно позолоченные мумии. Гвардейские офицеры отдают им команды
жестами.
Султан — бледный, серьезный — кажется усталым и удрученным.
Прием длится недолго, начинается прощание; гости уходят, пятясь, сгибаясь до
самой земли. В большой гостиной, выходящей на Босфор, подается кофе.
Слуги, опустившись на колени, зажигают вам двухметровые чубуки с янтарными
набалдашниками, украшенные драгоценными камнями; жаровни помещаются на
серебряных подносах.
Зарфы
(подставки для кофейных чашечек) изготовлены из чеканного серебра с
расположенными по окружности крупными бриллиантами и россыпью драгоценных
камней.
Напрасно было бы искать среди мусульман более незадачливого супруга, чем
старый Абеддин-эфенди. Старик постоянно был в отъезде, чаше всего — в Азии;
четыре женщины, старшей из которых было тридцать лет, удивительным образом
понимали друг друга и, словно ловкие сообщники, хранили молчание о своих
проделках.
К Азиаде ее п
...Закладка в соц.сетях
