Жанр: Любовные романы
Цветущая, как роза
...редставлять себе, что живут люди в Форте Аутпосте и Санктаурии, и
в Нитсхеде, и в Колумбине, и в Салеме — люди, которые считали свои крохотные
поселения центром вселенной, для которых Ральф и Саймон будут казаться
пришельцами с края земли. Столь же странно было размышлять над зовом крови.
Ведь из всех обитателей Зиона одни только цыгане не захотели владеть
собственной землей и снова отправились странствовать. Думая об этом, я
заметил Джудит, не спускавшую глаз с братьев, которые удалялись от нас,
пересекая мост.
— И ты хочешь с ними? — полюбопытствовал я.
Девушка продолжала глядеть на исчезающие в дымке фигуры, пока они совсем не
скрылись из виду. Затем, не поворачивая голову в мою сторону, она сказала:
— Вы ведь сами знаете, хозяин.
Из уст Ральфа, Саймона, или даже Энди, который перенял эту манеру цыган,
слово
хозяин
не значило ничего, не больше чем
Филипп
или
Оленшоу
в
обращении других людей, но Джудит произносила его всегда очень покорно. Мне
не удалось скрыть своего раздражения:
— Сотни раз просил тебя не называть меня так.
Цыганка повернулась ко мне, не отрывая ног от земли, казалось, что тонкий
гибкий стан ее вращался на оси хрупкой талии.
— Что в этом такого? Вот меня можете называть хозяйкой, сколько угодно.
С этими словами она скрылась в доме, оставив меня, онемевшего от удивления.
Четыре дня спустя я взял ее в свою постель. Это был ужасный и неразумный
поступок. Я не любил Джудит. Сердце мое принадлежало Линде. Ни на мгновение
мои чувства к Линде не ослабевали, они были такой же частью меня самого, как
моя больная нога. Я, конечно, мог придумывать тысячи оправданий своему
безумию, но ничуть не стремился обмануть самого себя. Во-первых, виной тому
было время года, опасное своим буйством красок, обреченных на скорое
увядание и своей недолговечностью пробуждающее даже у самых легкомысленных
людей мысли о бренности бытия, недолговечности молодости и близости
последнего часа. Кроме того, рядом со мной была девушка, готовая упасть в
мои объятия. Были живы еще воспоминания о той ночи, когда она спала у меня
на плече, и о множестве других мелких событий, которые произошли с того
времени. — Знай я тогда то, что известно мне сегодня, пусть в тысячах
темных закоулков моей жизни подстерегали бы меня тысячи молодых цыганок, я
овладел бы каждой из них, не испытав и не позволив себе испытать при этом то
рвущее душу, раздирающее, унизительное раскаяние, которое я почувствовал в
ту ночь, когда понял, что моя измена самому себе может сравниться только с
изменой Линде.
Начнем с того, что я не был вполне трезв. В столь часто цитируемой Эли
догме, наверное, есть немного здравого смысла:
Вино — насмешник, крепкие
напитки — безумие
. Майк заказал Ральфу новую партию спиртного, и как только
цыган покинул Зион, принялся опустошать свои заветные запасы. И я, член
совета старшин, пил с ним, коротая вечера в своей незавершенной гостиной. И
по мере того, как я пил, раздвигались и рушились серые стены моего скучного
быта, и мне снова приходила на ум циничная философия Ральфа:
Все они
одинаковы в темноте
. Мог ли оспаривать справедливость этой истины, я,
который не знал, что таит в себе ночь? Ведь это могло оказаться сущей
правдой. Тогда я просто даром растрачивал свою жизнь, расточал силы и
энергию ради того, что, правда под другим именем, стучало в мою дверь.
Откуда мне было знать? Я подумал о своем отце: интересовали ли его имена
девушек? Как бы не так, через месяц после расставания с Линдой, ради
обладания которой он стал пособником смертоубийства, он уже и не припомнил
ее имени. А ведь у него был достаточно богатый опыт, видит Бог. Алкоголь
ударил мне в голову, и я уже начал сомневаться, не был ли я в
действительности юным глупцом, как часто называл меня отец. Преследовать
чужую жену, мать двух близнецов! Вся женская прелесть, вся красота была для
меня сосредоточена в женщине, которая растила детей другого мужчины.
Близнецы... Это почему-то осложняло дело еще больше. Сыновья Линды
издевательски обнажали передо мной свои беззубые рты, белые от молока,
источаемого грудью той, которую я любил больше жизни.
Я осушил свой бокал и посмотрел на Майка, не видя его проницательного
добродушного лица, не слыша болтовни. И про себя я подумал, что должен
познать то, что известно всем, кроме меня. Пусть я хром, но в остальном я
полноценен и получу свою долю. Каждый поэт, каждый шут, даже распутники типа
моего отца и набожные, как Эли, даже бродяги, вроде Ральфа, — все
владеют одной тайной. И я не стану жить как евнух только потому, что девушка
в малиновом платье повстречалась мне когда-то в Хантер Вуде. Никогда мне
больше не увидеть тот лес и малиновый наряд, и любовь, которую сулила та
встреча, никогда не придет ко мне. Но я могу взять то, что мне сегодня
доступно.
С этими мыслями я взобрался по винтовой лестнице и остановился возле опорной
колонны в нерешительности, то ли позвать ее, то ли отправиться на поиски
самому. В конце прохода было окно, и поскольку не хватило стекол, я вставил
в него чугунную решетку узором в виде цветка в центре. На ночь окно
прикрывалось ставнями. Джудит Свистун стояла у окна.
Прихрамывая и покачиваясь, я преодолел расстояние между нами, некоторое
время не отрывая взгляда от усыпанного звездами ночного неба, рассеченного
узором решетки. Я обнял девушку за гибкую талию, и в нос мне ударил запах
сушеного сена, исходящий от ее густых черных волос.
— Пошли, — сказал я и увлек Джудит за собой в спальню.
Подобно затишью после горячечного бреда, разум вернулся ко мне. Ты была
прекрасна, Джудит, прекрасна и добра, и любой мужчина был бы опьянен тобою.
Но я не любой мужчина. Я человек, идущий четким курсом, и малейшее
отклонение от него влечет скорбное повторение уже пройденного пути, позорное
возвращение с радостных тропинок, по которым доводится блуждать в поисках
выхода. Я приобрел опыт, и испытанное мною облегчение напоминало облегчение
от плевка. С Линдой это было бы таинством. С Джудит, при всей ее прелести,
доброте и терпимости к моей неуклюжести, это было бессмысленной,
механической уступкой самому примитивному земному инстинкту, подобному
совокуплению животных, находящихся на грани вымирания. Слезы от горя и слезы
от ветра — это почти одно и то же, не считая тех чувств, которые придают им
смысл. Без этого чувства я с тем же успехом мог бы сплюнуть. И это
невозможно было скрыть.
Джудит все поняла. Она несколько раз вздохнула и безмолвно выскользнула из
комнаты. Мне пришло в голову, что это и был самый приятный момент. Ее
необъяснимая привязанность ко мне теперь уступит место презрению, и она
выйдет за Джейка или какого-нибудь другого парня, и исполнит то, что
предназначено ей природой и предписано судьбой. Я вспомнил о любовницах
своего отца, деревенских девушках, которые впоследствии выдавались замуж за
сговорчивых простаков, привлеченных парочкой золотых монет, призванных
искупить отсутствие невинности невесты. Я должен позаботиться, чтобы Джудит,
сделав свой выбор, не осталась с пустыми руками. Я заснул, а когда проснулся
в своей огромной кровати, солнце уже залило светом мою комнату веселыми
лучами. Из кухни доносился звон посуды и голоса Энди и Майка, обсуждавших
свои обычные утренние дела. Я умылся, не спеша оделся, безуспешно пытаясь
оттянуть как можно дальше момент, когда придется спуститься и предстать
перед Джудит. В конце концов все мои приготовления были завершены, я настежь
отворил окно, чтобы вдохнуть сладкий осенний аромат. Глядя сквозь листву
деревьев у реки и думая о Линде, уже проснувшейся и хлопочущей в своем
маленьком домике, я вспомнил Джудит. И тотчас понял, что я распутник. Все
зло в мире происходит от глупцов и распутников, и я со вздохом причислил
себя к их компании.
Все же не было смысла оставаться еще дольше в спальне, и тяжко вздохнув, я
спустился в кухню в мучительном предвкушении пытки утренней трапезы. Джудит
склонилась над печью, но при стуке моего железного башмака выпрямилась и
откинула со лба непослушную прядь волос. Я весь подобрался, чтобы взглянуть
ей в лицо, и сразу же понял, насколько это глупо, так как она совершенно
спокойно сказала:
— Ваши шкварки уже как прутики. Мне показалось, что вы давно встали. Может, приготовить другие?
— Да нет, я и эти съем с удовольствием, — успокоил ее я и
сосредоточился на своем завтраке.
Я был необычайно рад появлению Майка.
— Прекрасное утро, — весело сообщил он. — Вы не думаете, что
нам лучше было бы свезти зерно на мельницу к Хэри, пока не развезло дорогу?
— Именно это мы и сделаем после завтрака, — согласился я. —
Где Энди? В ответ донесся шорох ног о решетку для обуви у входа, и Энди,
перенявший у Свистунов их манеру обращения ко мне, вошел с мрачным видом и
сказал:
— Хозяин, у нас не достает двух свиней. Они были в загоне на откорме и
исчезли.
— Ты закрывал калитку, когда заходил туда в последний раз?
— Да. Более того, она и сейчас заперта. Только они не вырвались,
выломав дверь. Их забрали. И не хищник это. Кто-то с руками и ногами.
Я отложил в сторону нож.
— Похоже, что так. Но кто мог это сделать? Мне страшно представить, что
их просто украли. Я даже не представляю, как это можно выяснить. Все свиньи
одинаковы.
— Только не Толстуха. Ее я узнаю, где бы она ни была. К ней только
подойди с палочкой в руке, она подбежит сразу и подставит спинку почесать.
По правде говоря, я не очень-то хотел убивать ее, хоть она и не дает хороших
выводков. Все равно, если ее нужно было съесть, это должны были сделать мы
сами. Я только вот поем, возьму палочку и пройдусь по всем свинарникам этого
благословенного селения. Я буду звать ее и показывать трость. И заберу
первую же свинью, которая подставит свою спину, да и соседку прихвачу в
придачу.
— Так нельзя, Энди, — возразил я. — Ты вызовешь только бурю
негодования.
— А я обделаю все ловко, — не смутился Энди. — Я просто буду
похаживать так и незаметно напевать:
Прийди ко мне Толстуха, моя ты душка
.
Мы расхохотались. Однако потеря свиней была делом серьезным. И не столько
из-за ценности самих животных, хотя их в долине явно не хватало, а еще и
потому, что нужно выяснить, ничего ли не пропало у других. Мы с Майком
решили поехать на мельницу и по дороге заглядывать во все дома. Нагрузив
телегу, мы тронулись в путь. Я испытывающе всматривался в лица людей, к
которым обращался со словами.
У меня сегодня ночью пропали две свиньи
, и
сам ненавидел себя за это. Но никто не выглядел виновным, некоторые даже
выражали сочувствие. Приехав к Картерам, мы увидели Мэри, успокаивавшую
юного Джонни, у которого пропал щенок.
— Говорю ему, вернется собака, — произнесла она, поднимая
встревоженное лицо. — Ей всего ведь год, видите ли, еще глупенькая и
часто убегает.
— Я хочу, чтобы он пришел. Где мой Пушок? — упрямо твердил
ребенок.
— Когда он исчез? — поинтересовался я у Мэри.
— Сегодня утром. Он всегда спал во дворе. Думаю его кто-то спугнул, он
порвал цепь и сбежал. — При этом Джонни заголосил еще громче. — Но
он вернется. Послушай, мамочка еще позовет. Пушок, Пуши, Пуши!..
Ответа не последовало, только эхо ее голоса отдалось в лесу за домом. —
Еще что-нибудь пропало? — спросил я.
— Нет, — удивилась женщина. — А что?
— Мы недосчитались пары свиней.
— Муж ни о чем таком не говорил за завтраком, — ответила Мэри, в
этот момент ребенок снова потянул ее за юбку, и она отвлеклась, выбросив из
головы наших исчезнувших свиней. Женщина сказала малышу:
— Ладно, крошка. Пойдем, поищем Пушка вместе.
Мне вовсе не нравилось то, что произошло. Пропали две свиньи, сбежала
несмышленая молодая собачка — какая тут связь? Я щелкнул поводьями о спины
лошадей и поспешил к дому Ломаксов. При стуке колес нашей повозки в кухонном
окне появились лица двух женщин, опухшие от слез. Наверняка, ни одной из них
не хотелось предстать перед нами в таком виде, и прошло немало времени,
прежде чем Эдит, младшая девушка, отворила дверь и глухим голосом
произнесла:
— Доброе утро.
— Доброе утро, — ответил я. — Дядя или отец дома?
— А вы разве не встретили их? Они уехали. Дядя Оливер просто взбешен.
Адам убили. Ей горло перерезали.
И она зарыдала, закрыв лицо передником.
— Адам? — озадаченно переспросил я. — Кто это?
Она опустила фартук и посмотрела на меня с выражением лица, близким к
ненависти.
— Адам — это наша собака... Конечно, имя не для женского пола, но мы ее
так назвали еще до того, как она принесла щенков. А теперь ее нет.
— Мне очень жаль, — бессмысленно проговорил я.
— Кому-то тоже придется здорово пожалеть, — яростно пригрозила
девочка. — Дядя Оливер взял с собой ружье... если он найдет того, кто
это сделал...
Я развернул телегу.
— Ну, раз уж мы так далеко заехали, давай оставим все-таки зерно у
Хэрри, а я пойду к Эли. Не нравится мне все это, Майк.
— Вы о чем-то догадываетесь? — спросил Майк, мусоля жалкие остатки
своего уха.
— Индейцы?
— Хм. Хорошенькая идея, не правда ли?
Мельница Хэрри стояла на самом западном конце реки. Прямо за ней начинались
горы, и стремнина неслась с силой вполне достаточной, чтобы вращать колесо.
Отъехав от дома Ломакса, мы последовали вдоль берега реки. Мельница еще не
показалась на горизонте, а дом Ломакса еще не скрылся из виду, как из-за
поворота прямо на нас выскочила женщина. Только резкий скачок моих лошадей
помог избежать столкновения. Она упала на колени, и не успел я усмирить
лошадей, как Майк был уже на земле, помогая несчастной встать. Это была
Ханна Райт — дочь квакера, которая вышла замуж за Хэрри еще во время
путешествия, возле Форта Аутпоста. Она отчаянно вырывалась из рук Майка и
безумно вопила.
Я сидел, не в состоянии ничего предпринять и крепко держал поводья, так как
лошади бесновались от душераздирающего крика.
— Придержи ее немного. Я отъеду за поворот и вернусь, — крикнул я
Майку.
Как только появилась возможность сделать остановку, я слез и закрутил
поводья за ветвь придорожной ивы. Затем быстро, насколько только мог,
побежал обратно. Майк все еще изо всех сил старался удержать женщину,
которая продолжала вопить и сопротивляться.
— Она сошла с ума. Ни одного слова толком не говорит, — задыхаясь,
пояснил Майк.
— Ну, — начал я. — Ты же врач. Что нужно делать в таких
случаях?
— Плеснуть холодной воды — это может помочь.
Шляпой я набрал воды из реки и плеснул Ханне в лицо. Она замерла, прекратила
визжать, обвела нас безумным взглядом и сказала:
— Хэрри погиб.
— Утонул? — спросил я, думая о мельнице и предполагая, что его еще
можно спасти.
— Нет, зарезали его. Как свинью. О, Боже! О, Боже! Это восклицание,
полное отчаяния и безысходности было страшнее воплей. Она руками закрыла
лицо, и слезы потекли сквозь пальцы.
— Правильно, — сказал Майк, мягко обнимая ее за плечи. —
Поплачь, милая. Полегчает.
Она плакала долго, навзрыд, до тех пор, пока, казалось, не иссушила себя до
последней капли, затем мы все направились к Ломаксу.
— Это произошло вчера ночью, — начала она. — Наша маленькая
собачка все лаяла, и Хэрри подумал, что лиса или какой другой хищник
охотится на нашу птицу. Он встал и вышел. И не вернулся к завтраку. А я
ждала, ждала его. — Ее снова начали душить глухие рыдания, но она
подавила их и нашла в себе силы продолжить. — Трудно, знаете, искать в
лесу. Сначала я увидела собаку, ей перерезали глотку... затем нашла Хэрри. У
него не было... не было... он был без головы... совсем... от Хэрри вообще
ничего не осталось. Она задохнулась, и мы немного приостановились. Этой
обездоленной женщине уже ничем не поможешь, ни словом, ни делом. Мы как
могли успокаивали и поддерживали ее, произнося нечленораздельные утешения.
Наконец показался дом Ломакса, и мы сразу же наткнулись на двух братьев,
возвращавшихся домой. Вильям выглядел немного расстроенным, а Оливер был
просто в ярости. Он, как и сообщила нам Эдит, шел с ружьем в руках.
Я начал разговор первым:
— Мы знаем, кто убил вашу собаку, Оливер. Позовите женщин, пожалуйста.
Обе хозяйки вышли из дома, и мы шепотом поведали им о горе, постигшем Ханну.
Они бережно обняли ее и повели к себе.
А я обратился к Оливеру:
— У вас есть еще ружья?
Он кивнул и пошел в дом, вернувшись с оружием и запасом пороха. Без лишних
слов мы отправились на мельницу Хэрри, минуя по дороге мою груженую телегу,
которую уже не было проку брать с собой. Пересекая двор мельничного дома,
через приоткрытую дверь кухни я заметил затухающий очаг и нетронутый завтрак
на столе, обставленном с присущей Ханне квакерской аккуратностью. Уголки
клетчатой скатерти колыхал утренний ветерок. Через двадцать ярдов от дома
начинался лес. Сначала это были редкие осины и березы, которые постепенно
переходили в густые заросли с плотным кустарником и высокой травой. Нам не
пришлось даже присматриваться к следам, оставленным Ханной, так как это была
единственная тропинка, ведущая в глубь леса. Именно здесь шла несчастная
женщина — и я словно слышал, как она звала, звала, звала. Я даже ощущал ее
страх, будто само это место дышало ужасом. Наконец мы наткнулись на желтую
собачонку, одну из тех дворняжек, рождение которых произвело такое волнение
в те скучные, бедные событиями дни мучительного ожидания возле пораженного
эпидемией селения. Кровь из рассеченного ножом горла залила ее желтую
шерстку. — Вот так и Адам, — сказал Оливер, тяжело дыша сквозь
сузившиеся от ярости ноздри. Лучшая собака, которая у меня когда-либо была.
Самая преданная.
Мы продвигались вперед медленно, напряженно, подготовившись к зрелищу
убитого хозяина собаки. Мы старались двигаться как можно тише, хотя в этом
не было особой необходимости, индейцы наверняка знали, что это им не сойдет
с рук, и вряд ли стали бы задерживаться на месте преступления. Еще в Салеме
мы наслышались рассказов об ужасах прошлой войны — так в Англии обычно
вспоминают о нашествии датчан. Волосы вставали дыбом от описаний
кровопролитий, и стоило только вообразить себе все это, как шаги наши
становились тише, каждый треск веточек заставлял нас вздрагивать, а любая
тень или шорох крыльев птиц, пролетающих с ветки на ветку, — резко
оборачиваться. И вскоре мы набрели на тело Хэрри, молодого человека, который
воплотил свою мечту во вращении мельничного колеса, который собственными
руками построил дом на краю леса, расчистив землю вокруг, который пел псалмы
и гимны и который вчера ночью встал и ушел в темноту, чтобы найти здесь
страшную смерть. Нож, пронзивший глотку собаки Ломакса и маленькой
дворняжки, не остановил на этом свои черные деяния. В самой чудовищности
происшедшего просматривалось какое-то дьявольское мастерство.
Как и описывала Ханна, от Хэрри мало что осталось. Вряд ли стоит детально
описывать все подробности. Это выглядело почти символично — как коряво
начертанное предупреждение: смотрите, мол, что ждет тех, кому слишком дороги
их свиньи и куры, лежите себе в своих теплых постелях, если вам шкура
дорога.
Содрогнувшись, я снял пальто и накрыл то, что когда-то было красивым телом
молодого человека, со словами:
— Нет смысла нести его назад. Майк, принеси-ка из дома лопату, будь
добр. Я устал.
И я опустился в изнеможении на землю.
Когда Майк вернулся с лопатой, мы выкопали могилу, но не сразу решились
приблизиться к останкам. Вскоре все было кончено, и мы забросали могилу
мягкой пухлой землей, сделав нечто вроде надгробного холмика. Мне пришла в
голову мысль о бесконечной доброте и великодушии этой земли, которая
порождает и терпеливо носит на себе столь непримиримые вещи, чтобы затем все
принять в свое лоно. Минуту назад зрелище тела Хэрри могло навести ужас на
самого бывалого и отважного воина, а теперь, прикрытое землей, оно нисколько
не привлекло внимания, и можно было пройти мимо, даже не ведая того, что
таится под этим надгробием. Оливер Ломакс поднял ружье и произнес:
— Да примет Бог душу твою.
Я всегда считал Оливера хладнокровным и неспособным на проявление чувств, но
в этот момент я даже полюбил его.
Мы вернулись к дому Хэрри, и я прикрыл дверь, сквозь которую был виден
накрытый стол с завтраком, приготовленным для того, кому уже никогда не
вернуться и не почувствовать вкуса земной пищи. Мы обошли все хозяйство в
поисках животных, которые могли нуждаться в нашем внимании и уходе. Но двор
был пуст. Немудрено, что так отчаянно лаяла собака.
— Это не просто вор, — сделал я вывод, возвращаясь назад. —
Мельница и мой дом находятся в противоположных концах долины. Вы, Ломакс,
располагаетесь посредине. Не очень-то приятно сознавать, что мы все спокойно
спали, пока под нашими окнами совершался грабительский налет. Плохо то, что
жилища наши так разбросаны. Надо было последовать примеру жителей Форта
Аутпоста и строиться поближе друг к другу. Ведь Пиклов могли запросто всех
вырезать, так что мы ничего и не услышали бы.
— Скоро все прояснится, — сказал Оливер Ломакс. — Нужно
собраться и обсудить, что делать дальше.
Общее мнение собрания, на котором присутствовали все мужчины без исключения,
было таково: опасаться особенно нечего, набег был просто воровством, а
дворняжка Хэрри, несчастная Адам и сам беспокойный Хэрри поплатились за то,
что помешали грабителям. И тем не менее, было решено повысить бдительность,
загонять на ночь скот и запирать его как можно надежнее. Спать нам
предстояло не так крепко, как раньше, и ружья держать наготове.
Но тут Эли высказал мои затаенные опасения.
— Это слишком слабые меры, — сказал он. — Если уж мы
признаем, что небезопасно оставлять коров в сарае или свиней в загоне, а при
наступлении лета нельзя выпускать лошадей на выпас, значит, надо эту
безопасность обеспечить. Для этого мы здесь и собрались. Если мы начнем
запираться, значит покажем, что боимся даже нос высунуть наружу. Они знают,
что мы здесь, и надо показать, что с нами шутки плохи.
— И что вы думаете предпринять, мистер Мейкерс? — послышался чей-
то благонравный голос — Картера, либо Денди, а можем Стеглса.
— Прочесать лес, — предложил Эли. — Ввести ночные дежурства.
Идет зима, отоспаться можно днем, если уж так будет трудно.
— Хэрри Райт проснулся, — осторожно напомнил я. — А мы
отлеживались в постелях и потеряли скот, но спасли свои жизни. Если уж мы
организуем сопротивление, нужно предпринять нечто разумное и как можно менее
опасное. — Ладно, мистер Оленшоу, организуйте, а мы будем подчиняться.
Мистер Оленшоу
, звучало для меня вызовом. То, что может пропустить мимо
ушей
Филипп
, чего может избежать
мистер Филипп
, то
мистер Оленшоу
обязан рассмотреть и решить. Мысль моя отчаянно заработала.
— Ну, это не простое дело... — наконец отважился я.
Перед глазами встали склоны гор, кишащие подкрадывающимися врагами, и мы —
горстка растерянных, беспорядочно стреляющих в темноте людей.
— ...Я не могу предложить ничего, кроме как собрать всех женщин и детей
на длительное время в спальный барак, где они провели прошлую зиму, а всех
животных поместить в один-два надежных загона, приставив к ним охрану из четырех-
пяти человек. Тогда, по крайней мере, воры натолкнутся на совсем неожиданный
прием. Это будет достаточно трудно и неприятно, но если у кого-либо есть
лучшие идеи, я готов выслушать.
Последовала тишина.
Наконец было решено, что ничего лучшего не придумаешь. И мы определили
опорными точками дом Эли, мельницу Хэрри и жилище Картеров, которое было
ближе остальных к самому центру селения, где располагался общий барак. С
трудом распределили скот и людей.
Эли перенес свое имущество на мою сторону реки, и мы с ним, Энди и Майком
установили там наблюдательный пост. Пиклы и Крейны, за исключением Мэтью и
Моисея, которые отправились на мельницу Хэрри, остались у Прохо
...Закладка в соц.сетях
