Жанр: Любовные романы

Цветущая, как роза

сторінка №8

шь, что нашу группу можно
считать полной без цыган, Филипп?
Я сразу попал в плен обаяния нашего посетителя. Мысленно перебирая в памяти
всех членов нашего общества, я с удовольствием отметил, насколько отличался
этот человек от Эли и ему подобных. Мне вспомнился обездоленный священник —
Мэтью Томсон, прибывший накануне, и я с огромным облегчением переключил свои
мысли на большого улыбчивого человека, который в отличие от того, так просто
изложил свою просьбу — без всяких оговорок и хождений вокруг да около.
— Если есть места, а вам, Натаниэль это знать лучше, чем мне, я бы
сказал, что чем больше людей мы возьмем, тем лучше, — ответил я. —
Где ваши брат и сестра?
— Там, на улице.
— Приведите их.
Как только наш гость, пригнувшись под притолокой вышел, Натаниэль бросился к
столу, схватил корку хлеба и запихнул ее в рот.
— Ну, — жуя, произнес он. — Что ты думаешь по этому поводу?
— Мне он понравился, — признался я откровенно. — Он выглядит
сильным и здоровым, и он... жизнерадостен.
— А жизнерадостность — это то, чего так не хватает нашему обществу. Но
скажу тебе одно наверняка, Эли это не понравится.
— Это не его затея, — парировал я.
— Конечно, — он разгладил бороду и посмотрел на меня своими
лучистыми глазами, едва заметно подмигивая. — Но есть вещь, которую Эли
не сможет понять. Он видит себя Моисеем, ведущим людей на землю обетованную.
Для него я просто невежественный Арон, полезный, но не слишком значительный.
— А Кезия, как я полагаю, это Мириам?
И не успел смолкнуть смех Натаниэля, как на лестнице послышались шаги. Через
мгновение цыган с братом и сестрой были уже в комнате, которая сразу же
показалась тесной. Брат был немного ниже нашего первого гостя, но тоже
высокого роста, а девушка отличалась ослепительной красотой.
— Моя сестра Джудит и брат Саймон. А меня зовут Ральф.
— А фамилия как?
Наступила тишина, все трое переглянулись, склонив друг к другу свои курчавые
головы. Наконец Ральф проговорил:
— Нас называют свистуны. И если уж так нужно иметь фамилию, то пусть
остается эта.
— Прекрасно, — согласился Натаниэль. — Теперь садитесь все.
Сам он расположился возле стола на высоком стуле. Братья присели по обе
стороны очага, а девушка опустилась на пол. Свет камина розовыми бликами
падал на ее лицо, оставляя в тени ямочки под высокими скулами и глубоко
посаженные глаза.
— Послушайте, — начал Натаниэль. — Я действительно возглавляю
эту экспедицию. Я исследовал страну, в которую мы направляемся, и земля
выдана в мою собственность. Но я не могу принять вас, не посоветовавшись со
своими людьми. Кроме того, я бы хотел вам кое-что объяснить. Мы отправляемся
в путь не в поисках приключений или богатств. Мы ищем покой и
справедливость, свободу приложения нашего труда на собственное благо
соответственно нашим идеалам. Те, кто отправляются в путь вместе с нами,
должны быть трудолюбивыми, благонравными, законопослушными, богоугодными.
Лень и пьянство, всякого рода распутство будут нарушением наших норм. Я
ничего не знаю о вас, но само слово цыган ассоциируется в моем сознании с
рядом вещей, неприемлемых для моих людей и для меня. Если я буду
ходатайствовать за вас, то надеюсь, вы не дадите в дальнейшем повода горько
сожалеть об этом.
— Вы никогда не пожалеете об этом, мистер, — заверила девушка.
— Отлично. Если поразмыслив над услышанным, вы не измените своего
решения, приходите сюда завтра в это же время.
Они гуськом вышли из комнаты, по очереди желая нам спокойной ночи. Натаниэль
закрыл за ними дверь и повернулся ко мне.
— Ничего не выйдет, Филипп. Как только я начал излагать им наши планы,
то сразу понял, что они нам не подходят. Они станут камнем преткновения
каждый божий день, а девушка причинит немало хлопот. Она бросилась к огню,
как собака, а не как человек. Она слишком развязна... Нет. Я скажу им
завтра, что корабль перегружен.
Он вздохнул, и я понял, что, несмотря на все эти рассуждения, достаточно
разумные сами по себе, он сердцем тоже склонялся к этому странному трио.
Взяв один из многочисленных списков, он заточил перо и начал птичками
отмечать, какие вещи нужно будет погрузить завтра. Некоторое время был
слышен только скрип пера о бумагу, потом раздался тяжелый стук в дверь.
— Войдите! — прокричал Натаниэль, не отрываясь от своего занятия.
Дверь отворилась, и на пороге появился Эли Мейкерс.
— Добрый вечер, Эли, что-то случилось? — поинтересовался
Натаниэль, вынув изо рта перо, которое он задумчиво грыз, и положив его на
стол.
— Сами посудите, мистер Горе. Как по мне, то случилось.

— И что же, Эли? Садись и рассказывай.
— Здесь были трое цыган, которые околачиваются в порту последние два
дня. Я прогонял их несколько раз. Минуту назад я встретил их на дороге и
пошел за ними, так как они направлялись к нашему кораблю. Я слышал разговор,
сэр, из которого мне стало ясно, что вы пообещали взять их с собой. Это
правда?
— Частично, — ответил Натаниэль, поднимаясь со стула и глядя на
Эли через стол. — Я пообещал, что мы обсудим этот вопрос с нашими
людьми, чье мнение меня интересует — с тобой, мистером Оливером Ломаксом и
Филиппом. Но коль скоро ты уже здесь, я бы хотел выслушать твои соображения.
— С удовольствием, — сказал Эли, медленно выговаривая каждое слово
сквозь зубы. — Я свернул с пути, чтобы проследить за ними, потому что
не доверяю им и опасаюсь за сохранность груза. Вот мое мнение о них. А вы
еще раздумываете, я удивлен, мистер Горе, удивлен и разочарован.
— А теперь, послушай меня, Эли, — Натаниэль обогнул стол и на
мгновение коснулся рукой плеча Мейкерса. — Тут есть над чем
поразмыслить. Во-первых, их интерес к кораблю — совершенно естественно, что
им хотелось поглядеть на него, если уж они решили пуститься на нем в
плавание. Во-вторых, в местах, куда мы держим путь, будет немало опасностей
и невзгод. Оба мужчины крепкие и работоспособные, что немаловажно, когда
речь идет о таком путешествии как наше. И вот еще что нужно принять во
внимание. В Новой Англии очень мало женщин, и хотя в Салеме и соседних
районах мы можем набрать людей, среди них будет тоже очень мало женщин. Эта
цыганка, как и ее братья, сильная и здоровая. У нас на борту пять холостых
мужчин — себя я не считаю, — которые захотят жениться, Эли, если мы не
хотим, чтобы наша маленькая колония исчезла после нашей смерти Если бы мне
удалось взять с собой пять таких, как эта девица, я бы сделал это, друг мой,
даже если бы мне самому пришлось спать на палубе всю дорогу.
— Бог, — торжественно заявил Эли, — всегда предоставлял
подходящую пару избранникам своим. Эта оборванка совсем не из таких, и вы
совершите неслыханную ошибку, взяв ее или кого-либо из них на борт.
— Хорошо. Так я понимаю, что ты против этого, Эли?
— Более того, мистер Горе, если вы пустите этих бесчестных, безбожных,
ленивых и никчемных цыган на корабль, я больше никогда не буду доверять
вашему мнению.
— Погоди-ка, — и тут я увидел, что маленький человечек ощетинился
и, казалось, вырос, как собака, у которой шерсть встала дыбом. Передо мной
был настоящий автор Ежегодника. — Мои суждения, Эли, какими бы
ошибочными они тебе не казались, сделали возможной эту экспедицию. Все
приготовления были проделаны мной, и земля выписана на мое имя. Я знаю
страну, знаю ее условия и оставляю на твое собственное усмотрение вопрос,
сможешь ли ты лучше обойтись без меня, чем я без тебя. Иди на корабль, друг
мой, и возьми там все, что, по твоему мнению, тебе принадлежит, и помашешь
мне рукой с пристани, когда в среду мой корабль с этими оборванцами
отправится в море. Цыгане едут с нами. И это мое последнее слово. Я видел,
как у Эли отвисла челюсть. Он издал захлебывающийся звук. Затем, прикрыв
ладонью рот, сглотнул и заговорил. В его неторопливой деревенской речи
послышались нотки обреченности.
— Вы зажали меня в угол. Вы имеете власть, мистер Горе, но это не
значит, что правда за вами. Правда не всегда там, где должна быть, и именно
по этой причине мы отправляемся в чужую страну.
Он тяжелой поступью покинул комнату. Натаниэль нервными поспешными
движениями принялся набивать трубку.
— Тысяча проклятий, — вырвалось у него. — Снова мой адский
темперамент! Я же только что говорил тебе, что не стану брать их. И так и
намеревался сделать. А теперь я дал слово. Будь он неладен этот Эли Мейкерс!
— Но вы еще не дали им свой окончательный ответ, — успокаивал его
я. — Нет, но я дал его Эли. И должен сдержать. Я не могу покориться Эли
Мейкерсу, каким бы здравомыслящим человеком он мне не казался. И в конце
концов, все что я тут говорил в пользу Свистунов, — справедливо. И его
несогласие ничего не меняет. Не будем больше об этом, Филипп. Они едут с
нами.
Еще пять дней напряженных подготовительных работ, дней, полных задумчивых
взглядов прохожих, желавших нам попутного ветра и мечтательно глядевших на
запад. И наконец в среду, двенадцатого марта 1679 года в одиннадцать часов
утра, Летящая к Западу отчалила, развернулась носом в открытое море, и
Англия начала исчезать из виду.
Путешествие не было отмечено никакими особыми событиями. Натаниэль, которому
уже дважды довелось совершать подобный вояж, рассчитывал, что мы прибудем к
месту назначения где-то на третьей неделе мая. В действительности почти
двухнедельный штиль, в течение которого паруса вяло висели на мачтах,
задержал наше прибытие в бухту Салем до второго июня. Но эта задержка не
причинила нам особых неудобств, так как Натаниэль щедро запасся водой и
провизией. Мне это путешествие особенно запомнилось благодаря тому, что на
борту были, во-первых, Свистуны, во-вторых, Эли, и наконец, Линда.

Через двенадцать часов после того, как мы взошли на борт судна, всех
поразила страшная морская болезнь. Даже такой закаленный путешественник как
Натаниэль не вставал со своей койки в каюте, которую мы с ним делили, и
стонал, призывая смерть облегчить его участь. Меня самого невероятно мутило,
но даже в таком плачевном состоянии я не мог не испытывать сострадания к
женщинам, которые теснились в своих каютах. Появление Ральфа Свистуна,
пришедшего без всякой брезгливости опорожнить переполненные сосуды нашего
позора, дать нам свежей воды и ломтики лимона, было встречено не менее
радушно, чем явление самого ангела-хранителя. Он рассказал нам, что они с
Саймоном ухаживали за мужчинами, в то время как Джудит присматривала за
женской половиной. Я с трудом, преодолевая слабость и разбитость,
поинтересовался, как себя чувствует Эли Мейкерс. Он тоже был болен, как
сообщил Ральф, и мысль об Эли, нуждающемся в уходе Саймона, заставила меня
улыбнуться. Я был уверен, что крепкие желудки Свистунов привлекли на их
сторону немало союзников — ведь невозможно, как считал тогда я, ненавидеть
или презирать людей, физическая сила которых сослужила вам такую хорошую
службу. Но тут-то я ошибался. Когда шторм закончился, и путешественники один
за другим, бледные с угрюмым взглядом, начали выходить на палубу подышать
свежим воздухом, трое цыган остались в полном одиночестве.
Вскоре после всеобщего выздоровления, Натаниэль обнаружил, что его ожидает
делегация в составе Эли, Оливера Ломакса и Мытью Томаса, которые, по словам
этого достопочтенного джентльмена, были обеспокоены поведением моряков.
Крепкие спиртные напитки, по всей вероятности, стали частью их ежедневного
рациона, и по вечерам, когда алкоголь начинал оказывать свое действие,
кубрик оглашался песнями неприличного содержания, не достойного благородных
ушей.
— В своих глухих каютах вы могли не слышать этого, — пояснил
Оливер Ломакс. — Но уверяю вас, мистер Горе, это дело требует
вмешательства. Здесь наше маленькое суденышко находится в полной зависимости
от строптивой стихии. И каждый вечер, подобно дыму жертвенного костра,
восходит к небесам наша молитва благодарности за каждый благополучно
прошедший день. Молитвы наши не могут омрачаться песнями этих безбожных
парней. Это богохульство.
Мы с Натаниэлем начали регулярно посещать вечерние молитвы, которые
устраивал мистер Томас на мужской половине. И довольно часто до наших ушей
доносились обрывки песен, интригующих своей незавершенностью. Мы даже иногда
задерживались у дверей своей каюты или же оставляли дверь неприкрытой,
готовясь отойти ко сну, чтобы уловить недослышанные слова. Порой слышимость
была превосходной, и однажды после особенно колоритного куплета, Натаниэль
сказал, будто извиняясь:
— Не надо забывать, что матросские песни являются результатом долгих
лет одиночества и оторванности от дома, желаний, которые не находят своего
удовлетворения. Для меня, как для исследователя языка и человеческой
природы, они представляют интерес. Но если они оскорбляют твой слух, Филипп,
ты можешь прикрыть дверь.
Но мои мысли и чувства не имели ничего общего с оскорбленностью. Каждый из
этих грубых парней, вожделенно орущих песенку про какую-нибудь Мэри с
белоснежной грудью, рисовал в своем воображении реальную женщину, которую он
желал так же страстно, как я желал Линду. Я вполне мог бы всей душой
присоединиться к этому вокальному проявлению рвущейся наружу невоплощенной
страсти. Когда Ломакс вынес свой приговор, я поймал взгляд Натаниэля, в
котором смешались юмор и смущение, заставившие его поспешно отвернуться.
— И что вы предлагаете мне предпринять? — спросил он.
— Поговорить с хозяином, — с готовностью ответил Эли. —
Попросить его не выдавать матросам эль и ром до конца путешествия.
Предложить ему отдать приказ о том, что любая песнь должна быть только во
хвалу и с мольбой к тому, кто правит волнами и ветрами, в чьих руках судьбы
тех, кто отважился пуститься в путешествия морские.
— Я могу это сделать, — задумчиво сказал Натаниэль, — но,
друзья мои, вы должны отдавать себе отчет, что это будет только просьба, а
не приказ. Хозяина с его кораблем и командой наняли для того, чтобы он
доставил нас в бухту Салем. Что пьют и что поют его люди, нас касаться не
должно.
— Разве не касается солдата, — взорвался мистер Томас своим
протяжным уэльским акцентом, если он услышит открытый призыв к предательству
короля? А мы, солдаты Господа, присягнувшие ему на верность, по вашему
мнению должны не проявлять подобной преданности нашему небесному монарху?
Нет уж! И если вы сомневаетесь в силе своих слов, мистер Горе, пришлите
хозяина сюда, мы повторим ему все, что вы только что слышали.
Натаниэль поразмыслил и сказал:
— Сначала я сам поговорю с ним, а если это не возымеет действия, то
приведу его к вам.
Когда они удалились, Натаниэль повернулся ко мне с таким удрученным
выражением, которого я никогда еще не видел на его лице, и сказал:
— Я с большим сожалением начинаю постепенно осознавать, Филипп, что не
подхожу нашему обществу, потому что пытаюсь проповедовать терпимость и верю
в то, что человек пожинает результаты собственных деяний и чтит Господа Бога
так, как ему представляется правильным. Я тем самым поставил себя в ложное
положение. Я никогда не стану главой второго поколения пилигримов. Я...

Он быстрым шагом направился к своей койке и, пошарив под одеялом, достал
маленькую книжечку в коричневой обложке, сшитой обычными нитками. Он резким
движением перелистал страницы рукописи:
— Послушай-ка вот что... это написано в прошлом году одним моим другом,
которого уже нет среди нас, упокой Господь его душу...
Он начал с упоением декламировать:
О если б смерть быть в силах обмануть,
Ласкал бы я веками твою грудь,
Столетия помчались бы, как дни,
Столь сладки были б прелести твои.
Дальше:
...В могиле темной, неуютной
Найдешь плоть девы неприступной,
Но сбереженная невинность
Уж отдана земле на милость.
И ты отдашь земле во власть
Свою бушующую страсть.
Вдали от страха и страданий
Уж не познать тебе лобзаний.
И наконец:
Но раз не суждено самим
Нам хода жизни изменить,
Предав себя страстям земным,
На свете этом будем жить!
— Обрати внимание на страстям земным, Филипп. Я восхищаюсь этими
стихами и считаю их великими. Но в кубрике редко попадаются большие поэты,
там довольствуются такими поэтическими перлами, как белоснежная грудь Мэри
или подставляй свои губки. И зная это, имею ли я право отвергать способ,
которым бедняги-парни воплощают вечную тему? Если я заведу этот разговор,
если не захочу пойти против мнения общества, я предам свои убеждения.
Помоги, мне, Филипп. Что бы ты посоветовал?
— Они принимают это слишком близко к сердцу, — высказал свое
мнение я, — что часто случается с людьми, когда речь идет об их долге
перед Богом. Может, просто стоит предложить, чтобы матросы пели потише...
— Наверное, так и придется сделать.
Он одернул свой сюртук и быстрой нервной походкой вышел из каюты. Оставшись
один, я взял книжку со стихами. Она вся была исписана аккуратными черными
буквами и проникнута эротическими настроениями. И тут я наткнулся на
следующие строки, написанные на отдельной странице.
Как влагой полнится иссохшая земля, И ветер нам несет прохлады облегченье,
Так будешь ты поить, любимая моя, Меня любви нектаром, радостью влеченья.
Они задавали тон всему маленькому томику, и почитав затем с полдюжины
стихов, я просто обезумел от боли. Подняв воротник пальто, я вышел на палубу
и остановился, опершись на борт и вглядываясь в темноту ночи. Западный
ветер, который так будоражил зимой автора прочитанных мною строк, тормозил
ход судна, которое с трудом продвигалось вперед. Мягкие воздушные волны
нежно касались моих щек, над головой по небу проплывали тонкие темные
облака, закрывавшие луну.
Думая о Линде и мучая себя мыслями о том, что каждую ночь она находится в
объятиях Эли, я даже не услышал мильтоновского гимна За благодать его мы
страждем
, доносившегося из нижней мужской каюты. В этот момент я вздрогнул
от удивления при виде женщины, бесшумной тенью приблизившейся ко мне и
облокотившейся на перила. Повернув голову как раз в тот момент, когда луна
выглянула из-за облаков, я увидел Линду с развевающимися на ветру волосами.
Через несколько мгновений я уже достаточно овладел собой, чтобы спокойно
проговорить:
— Что ты делаешь здесь, Линда?
— Я покинула собрание, — ответила она. — Там очень душно, я чуть не упала в обморок.
— Принести тебе стул?
— Нет, спасибо, Филипп. Сейчас уже все в порядке. Ветер поменялся, не
так ли? Сегодня воздух пахнет весной.
— Но это не ускоряет хода судна, — заметил я.
— Тебе хочется, чтобы путешествие закончилось поскорее?
— Очень. А тебе?
— Не совсем. Это все как сон. Когда мы сойдем на сушу, все начнется
сначала.
Тут мне пришло в голову, что, проводя ночи в женской каюте, она свободна от
Эли. Между нами было столько невысказанного, что, пытаясь сдержать себя, я
снова отвернулся и начал вглядываться в темноту морской дали. Гимн внизу
смолк, и внезапно наступившая тишина взорвалась веселыми, хотя и не без
завывания, звуками скрипки и голосами матросов, затянувшими Подставляй свои
губки
.
Я почувствовал, как Линда вся сжалась и сказала приглушенным голосом: — Я
думала, что они больше не будут петь.
— Мистер Горе как раз пошел уладить это дело, — ответил я. —
Что касается меня, мне будет не хватать их песен.

— Собрание уже, наверное, подошло к концу, — невпопад пробормотала
Линда. — Нужно идти. Спокойной ночи, Филипп.
Вот таким было свидание с моей любовью в ночь, когда дул западный ветер. Я
еще недолго оставался на палубе, и когда наконец собрался уходить, три
высокие фигуры вышли из кубрика. На палубе матросы взялись за руки,
отчетливо и старательно насвистывая в темноте Подставляй свои губки. И тут
они увидели меня. Песня оборвалась.
— Спокойной ночи, мистер, — сказали они почти в один голос.
Я ответил им:
— Спокойной ночи, — и отошел от борта.
За спиной раздался взрыв смеха, и через секунду свист возобновился.
Это была мелодия песенки В пьяном месяце мае тебя покрепче обнимаю. Я
спустился вниз, чтобы дождаться Натаниэля и узнать результаты его миссии.
Оказалось, что капитан пообещал поговорить с людьми, но при этом заметил
Натаниэлю, что они, так же как и он сам, будут рассматривать это как
неоправданное посягательство на их свободу. Я не сомневаюсь, что Натаниэль
не стал настаивать на своем, и поэтому не удивился, услышав вечером
громкоголосое пение. На следующий день я пошел на службу, чтобы увидеть
Линду. По крайней мере, я мог сидеть там и, не обращая внимания на
завывающие интонации мистера Томаса со всеми его ф вместо в в утроенном
количестве, любоваться Линдой. Гимны, псалмы и молитвы служили всего лишь
фоном для моих мыслей, в голове моей при виде Линды рождались стихи.
На этих собраниях никогда не читали те части Библии, которые мне особенно
нравились. Я отдал бы все пламенные изобличения пророков, все бесцветные
увещевания святого Павла за одну лишь простую строку: Любимая моя, как
ветвь розы
. Время от времени опуская голову, чтобы не привлекать внимание
своим неотрывным взглядом, я продолжал мечтать о ней, и сердце мое кричало:
Линда, Линда, Линда! столь неистово, что порой я задавался вопросом,
почему она не слышит этого призыва и не оборачивается ко мне. И каждая пауза
в наших молитвах и песнопениях заполнялась завываниями голосов и скрипки,
несущимися из кубрика, причем расстояние делало эти звуки такими жалобными,
будто похотливые залихватские песни были страданиями по утраченному. Когда
прощальное аминь! завершило бесконечную службу, я встал и заковылял к
выходу. Натаниэля нигде не было, и я направился в каюту. Через некоторое
время появился Натаниэль. Кивнув головой в знак приветствия, я с удивлением
заметил какое-то странное выражение его лица: одновременно удивленное и
серьезное, озадаченное и взволнованное.
— Филипп, мальчик мой, — сказал он. — Когда ты описывал мне
Эли, ты не совсем отдал ему должное.
— О, — с нескрываемым интересом произнес я. — Что он сотворил
на этот раз?
— Он поставил на колени весь экипаж, за исключением капитана и
вахтенного.
— Избив их до полусмерти? — пошутил я.
— Не иронизируй, — серьезно ответил Натаниэль. — Я не
безграмотный матрос, Филипп, но он заставил меня трепетать от ужаса своим
описанием ада. Видит Бог, в этом парне есть какая-то сила. Воздействовать на
матросов нелегко, они смеялись, отпускали шуточки, кричали. А один вдруг
заорал: Так ты и есть Мейкерс? Ну, если бы у меня была такая красотка жена,
как у тебя, я бы сейчас занимался совсем другим
.
— Полагаю, Эли повалил его, — злорадно сказал я.
— Нет. Он глубоко вдохнул и взревел: На смертном одре и в судный день,
имеет ценность только душа людская, а не женская плоть, друг мой
. Тут я
начал украдкой прислушиваться к тому, что он говорил, и наблюдать за его
действиями. Ему удалось добиться полной тишины, и он начал говорить об этом
утлом суденышке, барахтающемся в морской стихии, кажущейся такой великой и
грозной, а на самом деле являющейся не более, чем песчинкой на длани
Господней. Он говорил, что смерть ожидает нас, некоторые могут даже завтра
встретить свой последний час, и произнес цитату о расплате за грехи так, что
слова ожили перед нашими глазами. Я послушно преклонил колени, когда он
сказал: давайте помолимся о прощении Господнем и о милости Всевышнего. А
ведь он намного моложе меня и вовсе не так опытен, он не проповедник и не
священник. Что ты думаешь по этому поводу?
— Он всегда был таким, — пробурчал я, вспоминая те дни, когда тоже
находился в плену его голоса. — Он, бывало, так внушительно говорил с
людьми в кузнице, что о

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.