Жанр: Любовные романы
Цветущая, как роза
...шь, что нашу группу можно
считать полной без цыган, Филипп?
Я сразу попал в плен обаяния нашего посетителя. Мысленно перебирая в памяти
всех членов нашего общества, я с удовольствием отметил, насколько отличался
этот человек от Эли и ему подобных. Мне вспомнился обездоленный священник —
Мэтью Томсон, прибывший накануне, и я с огромным облегчением переключил свои
мысли на большого улыбчивого человека, который в отличие от того, так просто
изложил свою просьбу — без всяких оговорок и хождений вокруг да около.
— Если есть места, а вам, Натаниэль это знать лучше, чем мне, я бы
сказал, что чем больше людей мы возьмем, тем лучше, — ответил я. —
Где ваши брат и сестра?
— Там, на улице.
— Приведите их.
Как только наш гость, пригнувшись под притолокой вышел, Натаниэль бросился к
столу, схватил корку хлеба и запихнул ее в рот.
— Ну, — жуя, произнес он. — Что ты думаешь по этому поводу?
— Мне он понравился, — признался я откровенно. — Он выглядит
сильным и здоровым, и он... жизнерадостен.
— А жизнерадостность — это то, чего так не хватает нашему обществу. Но
скажу тебе одно наверняка, Эли это не понравится.
— Это не его затея, — парировал я.
— Конечно, — он разгладил бороду и посмотрел на меня своими
лучистыми глазами, едва заметно подмигивая. — Но есть вещь, которую Эли
не сможет понять. Он видит себя Моисеем, ведущим людей на землю обетованную.
Для него я просто невежественный Арон, полезный, но не слишком значительный.
— А Кезия, как я полагаю, это Мириам?
И не успел смолкнуть смех Натаниэля, как на лестнице послышались шаги. Через
мгновение цыган с братом и сестрой были уже в комнате, которая сразу же
показалась тесной. Брат был немного ниже нашего первого гостя, но тоже
высокого роста, а девушка отличалась ослепительной красотой.
— Моя сестра Джудит и брат Саймон. А меня зовут Ральф.
— А фамилия как?
Наступила тишина, все трое переглянулись, склонив друг к другу свои курчавые
головы. Наконец Ральф проговорил:
— Нас называют свистуны. И если уж так нужно иметь фамилию, то пусть
остается эта.
— Прекрасно, — согласился Натаниэль. — Теперь садитесь все.
Сам он расположился возле стола на высоком стуле. Братья присели по обе
стороны очага, а девушка опустилась на пол. Свет камина розовыми бликами
падал на ее лицо, оставляя в тени ямочки под высокими скулами и глубоко
посаженные глаза.
— Послушайте, — начал Натаниэль. — Я действительно возглавляю
эту экспедицию. Я исследовал страну, в которую мы направляемся, и земля
выдана в мою собственность. Но я не могу принять вас, не посоветовавшись со
своими людьми. Кроме того, я бы хотел вам кое-что объяснить. Мы отправляемся
в путь не в поисках приключений или богатств. Мы ищем покой и
справедливость, свободу приложения нашего труда на собственное благо
соответственно нашим идеалам. Те, кто отправляются в путь вместе с нами,
должны быть трудолюбивыми, благонравными, законопослушными, богоугодными.
Лень и пьянство, всякого рода распутство будут нарушением наших норм. Я
ничего не знаю о вас, но само слово
цыган
ассоциируется в моем сознании с
рядом вещей, неприемлемых для моих людей и для меня. Если я буду
ходатайствовать за вас, то надеюсь, вы не дадите в дальнейшем повода горько
сожалеть об этом.
— Вы никогда не пожалеете об этом, мистер, — заверила девушка.
— Отлично. Если поразмыслив над услышанным, вы не измените своего
решения, приходите сюда завтра в это же время.
Они гуськом вышли из комнаты, по очереди желая нам спокойной ночи. Натаниэль
закрыл за ними дверь и повернулся ко мне.
— Ничего не выйдет, Филипп. Как только я начал излагать им наши планы,
то сразу понял, что они нам не подходят. Они станут камнем преткновения
каждый божий день, а девушка причинит немало хлопот. Она бросилась к огню,
как собака, а не как человек. Она слишком развязна... Нет. Я скажу им
завтра, что корабль перегружен.
Он вздохнул, и я понял, что, несмотря на все эти рассуждения, достаточно
разумные сами по себе, он сердцем тоже склонялся к этому странному трио.
Взяв один из многочисленных списков, он заточил перо и начал птичками
отмечать, какие вещи нужно будет погрузить завтра. Некоторое время был
слышен только скрип пера о бумагу, потом раздался тяжелый стук в дверь.
— Войдите! — прокричал Натаниэль, не отрываясь от своего занятия.
Дверь отворилась, и на пороге появился Эли Мейкерс.
— Добрый вечер, Эли, что-то случилось? — поинтересовался
Натаниэль, вынув изо рта перо, которое он задумчиво грыз, и положив его на
стол.
— Сами посудите, мистер Горе. Как по мне, то случилось.
— И что же, Эли? Садись и рассказывай.
— Здесь были трое цыган, которые околачиваются в порту последние два
дня. Я прогонял их несколько раз. Минуту назад я встретил их на дороге и
пошел за ними, так как они направлялись к нашему кораблю. Я слышал разговор,
сэр, из которого мне стало ясно, что вы пообещали взять их с собой. Это
правда?
— Частично, — ответил Натаниэль, поднимаясь со стула и глядя на
Эли через стол. — Я пообещал, что мы обсудим этот вопрос с нашими
людьми, чье мнение меня интересует — с тобой, мистером Оливером Ломаксом и
Филиппом. Но коль скоро ты уже здесь, я бы хотел выслушать твои соображения.
— С удовольствием, — сказал Эли, медленно выговаривая каждое слово
сквозь зубы. — Я свернул с пути, чтобы проследить за ними, потому что
не доверяю им и опасаюсь за сохранность груза. Вот мое мнение о них. А вы
еще раздумываете, я удивлен, мистер Горе, удивлен и разочарован.
— А теперь, послушай меня, Эли, — Натаниэль обогнул стол и на
мгновение коснулся рукой плеча Мейкерса. — Тут есть над чем
поразмыслить. Во-первых, их интерес к кораблю — совершенно естественно, что
им хотелось поглядеть на него, если уж они решили пуститься на нем в
плавание. Во-вторых, в местах, куда мы держим путь, будет немало опасностей
и невзгод. Оба мужчины крепкие и работоспособные, что немаловажно, когда
речь идет о таком путешествии как наше. И вот еще что нужно принять во
внимание. В Новой Англии очень мало женщин, и хотя в Салеме и соседних
районах мы можем набрать людей, среди них будет тоже очень мало женщин. Эта
цыганка, как и ее братья, сильная и здоровая. У нас на борту пять холостых
мужчин — себя я не считаю, — которые захотят жениться, Эли, если мы не
хотим, чтобы наша маленькая колония исчезла после нашей смерти Если бы мне
удалось взять с собой пять таких, как эта девица, я бы сделал это, друг мой,
даже если бы мне самому пришлось спать на палубе всю дорогу.
— Бог, — торжественно заявил Эли, — всегда предоставлял
подходящую пару избранникам своим. Эта оборванка совсем не из таких, и вы
совершите неслыханную ошибку, взяв ее или кого-либо из них на борт.
— Хорошо. Так я понимаю, что ты против этого, Эли?
— Более того, мистер Горе, если вы пустите этих бесчестных, безбожных,
ленивых и никчемных цыган на корабль, я больше никогда не буду доверять
вашему мнению.
— Погоди-ка, — и тут я увидел, что маленький человечек ощетинился
и, казалось, вырос, как собака, у которой шерсть встала дыбом. Передо мной
был настоящий автор
Ежегодника
. — Мои суждения, Эли, какими бы
ошибочными они тебе не казались, сделали возможной эту экспедицию. Все
приготовления были проделаны мной, и земля выписана на мое имя. Я знаю
страну, знаю ее условия и оставляю на твое собственное усмотрение вопрос,
сможешь ли ты лучше обойтись без меня, чем я без тебя. Иди на корабль, друг
мой, и возьми там все, что, по твоему мнению, тебе принадлежит, и помашешь
мне рукой с пристани, когда в среду мой корабль с этими оборванцами
отправится в море. Цыгане едут с нами. И это мое последнее слово. Я видел,
как у Эли отвисла челюсть. Он издал захлебывающийся звук. Затем, прикрыв
ладонью рот, сглотнул и заговорил. В его неторопливой деревенской речи
послышались нотки обреченности.
— Вы зажали меня в угол. Вы имеете власть, мистер Горе, но это не
значит, что правда за вами. Правда не всегда там, где должна быть, и именно
по этой причине мы отправляемся в чужую страну.
Он тяжелой поступью покинул комнату. Натаниэль нервными поспешными
движениями принялся набивать трубку.
— Тысяча проклятий, — вырвалось у него. — Снова мой адский
темперамент! Я же только что говорил тебе, что не стану брать их. И так и
намеревался сделать. А теперь я дал слово. Будь он неладен этот Эли Мейкерс!
— Но вы еще не дали им свой окончательный ответ, — успокаивал его
я. — Нет, но я дал его Эли. И должен сдержать. Я не могу покориться Эли
Мейкерсу, каким бы здравомыслящим человеком он мне не казался. И в конце
концов, все что я тут говорил в пользу Свистунов, — справедливо. И его
несогласие ничего не меняет. Не будем больше об этом, Филипп. Они едут с
нами.
Еще пять дней напряженных подготовительных работ, дней, полных задумчивых
взглядов прохожих, желавших нам попутного ветра и мечтательно глядевших на
запад. И наконец в среду, двенадцатого марта 1679 года в одиннадцать часов
утра,
Летящая к Западу
отчалила, развернулась носом в открытое море, и
Англия начала исчезать из виду.
Путешествие не было отмечено никакими особыми событиями. Натаниэль, которому
уже дважды довелось совершать подобный вояж, рассчитывал, что мы прибудем к
месту назначения где-то на третьей неделе мая. В действительности почти
двухнедельный штиль, в течение которого паруса вяло висели на мачтах,
задержал наше прибытие в бухту Салем до второго июня. Но эта задержка не
причинила нам особых неудобств, так как Натаниэль щедро запасся водой и
провизией. Мне это путешествие особенно запомнилось благодаря тому, что на
борту были, во-первых, Свистуны, во-вторых, Эли, и наконец, Линда.
Через двенадцать часов после того, как мы взошли на борт судна, всех
поразила страшная морская болезнь. Даже такой закаленный путешественник как
Натаниэль не вставал со своей койки в каюте, которую мы с ним делили, и
стонал, призывая смерть облегчить его участь. Меня самого невероятно мутило,
но даже в таком плачевном состоянии я не мог не испытывать сострадания к
женщинам, которые теснились в своих каютах. Появление Ральфа Свистуна,
пришедшего без всякой брезгливости опорожнить переполненные сосуды нашего
позора, дать нам свежей воды и ломтики лимона, было встречено не менее
радушно, чем явление самого ангела-хранителя. Он рассказал нам, что они с
Саймоном ухаживали за мужчинами, в то время как Джудит присматривала за
женской половиной. Я с трудом, преодолевая слабость и разбитость,
поинтересовался, как себя чувствует Эли Мейкерс. Он тоже был болен, как
сообщил Ральф, и мысль об Эли, нуждающемся в уходе Саймона, заставила меня
улыбнуться. Я был уверен, что крепкие желудки Свистунов привлекли на их
сторону немало союзников — ведь невозможно, как считал тогда я, ненавидеть
или презирать людей, физическая сила которых сослужила вам такую хорошую
службу. Но тут-то я ошибался. Когда шторм закончился, и путешественники один
за другим, бледные с угрюмым взглядом, начали выходить на палубу подышать
свежим воздухом, трое цыган остались в полном одиночестве.
Вскоре после всеобщего выздоровления, Натаниэль обнаружил, что его ожидает
делегация в составе Эли, Оливера Ломакса и Мытью Томаса, которые, по словам
этого достопочтенного джентльмена, были
обеспокоены
поведением моряков.
Крепкие спиртные напитки, по всей вероятности, стали частью их ежедневного
рациона, и по вечерам, когда алкоголь начинал оказывать свое действие,
кубрик оглашался песнями неприличного содержания, не достойного благородных
ушей.
— В своих глухих каютах вы могли не слышать этого, — пояснил
Оливер Ломакс. — Но уверяю вас, мистер Горе, это дело требует
вмешательства. Здесь наше маленькое суденышко находится в полной зависимости
от строптивой стихии. И каждый вечер, подобно дыму жертвенного костра,
восходит к небесам наша молитва благодарности за каждый благополучно
прошедший день. Молитвы наши не могут омрачаться песнями этих безбожных
парней. Это богохульство.
Мы с Натаниэлем начали регулярно посещать вечерние молитвы, которые
устраивал мистер Томас на мужской половине. И довольно часто до наших ушей
доносились обрывки песен, интригующих своей незавершенностью. Мы даже иногда
задерживались у дверей своей каюты или же оставляли дверь неприкрытой,
готовясь отойти ко сну, чтобы уловить недослышанные слова. Порой слышимость
была превосходной, и однажды после особенно колоритного куплета, Натаниэль
сказал, будто извиняясь:
— Не надо забывать, что матросские песни являются результатом долгих
лет одиночества и оторванности от дома, желаний, которые не находят своего
удовлетворения. Для меня, как для исследователя языка и человеческой
природы, они представляют интерес. Но если они оскорбляют твой слух, Филипп,
ты можешь прикрыть дверь.
Но мои мысли и чувства не имели ничего общего с оскорбленностью. Каждый из
этих грубых парней, вожделенно орущих песенку про какую-нибудь Мэри с
белоснежной грудью, рисовал в своем воображении реальную женщину, которую он
желал так же страстно, как я желал Линду. Я вполне мог бы всей душой
присоединиться к этому вокальному проявлению рвущейся наружу невоплощенной
страсти. Когда Ломакс вынес свой приговор, я поймал взгляд Натаниэля, в
котором смешались юмор и смущение, заставившие его поспешно отвернуться.
— И что вы предлагаете мне предпринять? — спросил он.
— Поговорить с хозяином, — с готовностью ответил Эли. —
Попросить его не выдавать матросам эль и ром до конца путешествия.
Предложить ему отдать приказ о том, что любая песнь должна быть только во
хвалу и с мольбой к тому, кто правит волнами и ветрами, в чьих руках судьбы
тех, кто отважился пуститься в путешествия морские.
— Я могу это сделать, — задумчиво сказал Натаниэль, — но,
друзья мои, вы должны отдавать себе отчет, что это будет только просьба, а
не приказ. Хозяина с его кораблем и командой наняли для того, чтобы он
доставил нас в бухту Салем. Что пьют и что поют его люди, нас касаться не
должно.
— Разве не касается солдата, — взорвался мистер Томас своим
протяжным уэльским акцентом, если он услышит открытый призыв к предательству
короля? А мы, солдаты Господа, присягнувшие ему на верность, по вашему
мнению должны не проявлять подобной преданности нашему небесному монарху?
Нет уж! И если вы сомневаетесь в силе своих слов, мистер Горе, пришлите
хозяина сюда, мы повторим ему все, что вы только что слышали.
Натаниэль поразмыслил и сказал:
— Сначала я сам поговорю с ним, а если это не возымеет действия, то
приведу его к вам.
Когда они удалились, Натаниэль повернулся ко мне с таким удрученным
выражением, которого я никогда еще не видел на его лице, и сказал:
— Я с большим сожалением начинаю постепенно осознавать, Филипп, что не
подхожу нашему обществу, потому что пытаюсь проповедовать терпимость и верю
в то, что человек пожинает результаты собственных деяний и чтит Господа Бога
так, как ему представляется правильным. Я тем самым поставил себя в ложное
положение. Я никогда не стану главой второго поколения пилигримов. Я...
Он быстрым шагом направился к своей койке и, пошарив под одеялом, достал
маленькую книжечку в коричневой обложке, сшитой обычными нитками. Он резким
движением перелистал страницы рукописи:
— Послушай-ка вот что... это написано в прошлом году одним моим другом,
которого уже нет среди нас, упокой Господь его душу...
Он начал с упоением декламировать:
О если б смерть быть в силах обмануть, Ласкал бы я веками твою грудь, Столетия помчались бы, как дни, Столь сладки были б прелести твои. Дальше:
...В могиле темной, неуютной Найдешь плоть девы неприступной, Но сбереженная невинность Уж отдана земле на милость. И ты отдашь земле во власть Свою бушующую страсть. Вдали от страха и страданий Уж не познать тебе лобзаний. И наконец:
Но раз не суждено самим Нам хода жизни изменить, Предав себя страстям земным, На свете этом будем жить! — Обрати внимание на
страстям земным
, Филипп. Я восхищаюсь этими
стихами и считаю их великими. Но в кубрике редко попадаются большие поэты,
там довольствуются такими поэтическими перлами, как
белоснежная грудь Мэри
или
подставляй свои губки
. И зная это, имею ли я право отвергать способ,
которым бедняги-парни воплощают вечную тему? Если я заведу этот разговор,
если не захочу пойти против мнения общества, я предам свои убеждения.
Помоги, мне, Филипп. Что бы ты посоветовал?
— Они принимают это слишком близко к сердцу, — высказал свое
мнение я, — что часто случается с людьми, когда речь идет об их долге
перед Богом. Может, просто стоит предложить, чтобы матросы пели потише...
— Наверное, так и придется сделать.
Он одернул свой сюртук и быстрой нервной походкой вышел из каюты. Оставшись
один, я взял книжку со стихами. Она вся была исписана аккуратными черными
буквами и проникнута эротическими настроениями. И тут я наткнулся на
следующие строки, написанные на отдельной странице.
Как влагой полнится иссохшая земля, И ветер нам несет прохлады облегченье,
Так будешь ты поить, любимая моя, Меня любви нектаром, радостью влеченья.
Они задавали тон всему маленькому томику, и почитав затем с полдюжины
стихов, я просто обезумел от боли. Подняв воротник пальто, я вышел на палубу
и остановился, опершись на борт и вглядываясь в темноту ночи. Западный
ветер, который так будоражил зимой автора прочитанных мною строк, тормозил
ход судна, которое с трудом продвигалось вперед. Мягкие воздушные волны
нежно касались моих щек, над головой по небу проплывали тонкие темные
облака, закрывавшие луну.
Думая о Линде и мучая себя мыслями о том, что каждую ночь она находится в
объятиях Эли, я даже не услышал мильтоновского гимна
За благодать его мы
страждем
, доносившегося из нижней мужской каюты. В этот момент я вздрогнул
от удивления при виде женщины, бесшумной тенью приблизившейся ко мне и
облокотившейся на перила. Повернув голову как раз в тот момент, когда луна
выглянула из-за облаков, я увидел Линду с развевающимися на ветру волосами.
Через несколько мгновений я уже достаточно овладел собой, чтобы спокойно
проговорить:
— Что ты делаешь здесь, Линда?
— Я покинула собрание, — ответила она. — Там очень душно, я чуть не упала в обморок.
— Принести тебе стул?
— Нет, спасибо, Филипп. Сейчас уже все в порядке. Ветер поменялся, не
так ли? Сегодня воздух пахнет весной.
— Но это не ускоряет хода судна, — заметил я.
— Тебе хочется, чтобы путешествие закончилось поскорее?
— Очень. А тебе?
— Не совсем. Это все как сон. Когда мы сойдем на сушу, все начнется
сначала.
Тут мне пришло в голову, что, проводя ночи в женской каюте, она свободна от
Эли. Между нами было столько невысказанного, что, пытаясь сдержать себя, я
снова отвернулся и начал вглядываться в темноту морской дали. Гимн внизу
смолк, и внезапно наступившая тишина взорвалась веселыми, хотя и не без
завывания, звуками скрипки и голосами матросов, затянувшими
Подставляй свои
губки
.
Я почувствовал, как Линда вся сжалась и сказала приглушенным голосом: — Я
думала, что они больше не будут петь.
— Мистер Горе как раз пошел уладить это дело, — ответил я. —
Что касается меня, мне будет не хватать их песен.
— Собрание уже, наверное, подошло к концу, — невпопад пробормотала
Линда. — Нужно идти. Спокойной ночи, Филипп.
Вот таким было свидание с моей любовью в ночь, когда дул западный ветер. Я
еще недолго оставался на палубе, и когда наконец собрался уходить, три
высокие фигуры вышли из кубрика. На палубе матросы взялись за руки,
отчетливо и старательно насвистывая в темноте
Подставляй свои губки
. И тут
они увидели меня. Песня оборвалась.
— Спокойной ночи, мистер, — сказали они почти в один голос.
Я ответил им:
— Спокойной ночи, — и отошел от борта.
За спиной раздался взрыв смеха, и через секунду свист возобновился.
Это была мелодия песенки
В пьяном месяце мае тебя покрепче обнимаю
. Я
спустился вниз, чтобы дождаться Натаниэля и узнать результаты его миссии.
Оказалось, что капитан пообещал поговорить с людьми, но при этом заметил
Натаниэлю, что они, так же как и он сам, будут рассматривать это как
неоправданное посягательство на их свободу. Я не сомневаюсь, что Натаниэль
не стал настаивать на своем, и поэтому не удивился, услышав вечером
громкоголосое пение. На следующий день я пошел на службу, чтобы увидеть
Линду. По крайней мере, я мог сидеть там и, не обращая внимания на
завывающие интонации мистера Томаса со всеми его
ф
вместо
в
в утроенном
количестве, любоваться Линдой. Гимны, псалмы и молитвы служили всего лишь
фоном для моих мыслей, в голове моей при виде Линды рождались стихи.
На этих собраниях никогда не читали те части Библии, которые мне особенно
нравились. Я отдал бы все пламенные изобличения пророков, все бесцветные
увещевания святого Павла за одну лишь простую строку:
Любимая моя, как
ветвь розы
. Время от времени опуская голову, чтобы не привлекать внимание
своим неотрывным взглядом, я продолжал мечтать о ней, и сердце мое кричало:
Линда, Линда, Линда!
столь неистово, что порой я задавался вопросом,
почему она не слышит этого призыва и не оборачивается ко мне. И каждая пауза
в наших молитвах и песнопениях заполнялась завываниями голосов и скрипки,
несущимися из кубрика, причем расстояние делало эти звуки такими жалобными,
будто похотливые залихватские песни были страданиями по утраченному. Когда
прощальное
аминь!
завершило бесконечную службу, я встал и заковылял к
выходу. Натаниэля нигде не было, и я направился в каюту. Через некоторое
время появился Натаниэль. Кивнув головой в знак приветствия, я с удивлением
заметил какое-то странное выражение его лица: одновременно удивленное и
серьезное, озадаченное и взволнованное.
— Филипп, мальчик мой, — сказал он. — Когда ты описывал мне
Эли, ты не совсем отдал ему должное.
— О, — с нескрываемым интересом произнес я. — Что он сотворил
на этот раз?
— Он поставил на колени весь экипаж, за исключением капитана и
вахтенного.
— Избив их до полусмерти? — пошутил я.
— Не иронизируй, — серьезно ответил Натаниэль. — Я не
безграмотный матрос, Филипп, но он заставил меня трепетать от ужаса своим
описанием ада. Видит Бог, в этом парне есть какая-то сила. Воздействовать на
матросов нелегко, они смеялись, отпускали шуточки, кричали. А один вдруг
заорал:
Так ты и есть Мейкерс? Ну, если бы у меня была такая красотка жена,
как у тебя, я бы сейчас занимался совсем другим
.
— Полагаю, Эли повалил его, — злорадно сказал я.
— Нет. Он глубоко вдохнул и взревел:
На смертном одре и в судный день,
имеет ценность только душа людская, а не женская плоть, друг мой
. Тут я
начал украдкой прислушиваться к тому, что он говорил, и наблюдать за его
действиями. Ему удалось добиться полной тишины, и он начал говорить об этом
утлом суденышке, барахтающемся в морской стихии, кажущейся такой великой и
грозной, а на самом деле являющейся не более, чем песчинкой на длани
Господней. Он говорил, что смерть ожидает нас, некоторые могут даже завтра
встретить свой последний час, и произнес цитату о расплате за грехи так, что
слова ожили перед нашими глазами. Я послушно преклонил колени, когда он
сказал:
давайте помолимся о прощении Господнем и о милости Всевышнего
. А
ведь он намного моложе меня и вовсе не так опытен, он не проповедник и не
священник. Что ты думаешь по этому поводу?
— Он всегда был таким, — пробурчал я, вспоминая те дни, когда тоже
находился в плену его голоса. — Он, бывало, так внушительно говорил с
людьми в кузнице, что о
...Закладка в соц.сетях
