Жанр: Любовные романы

Цветущая, как роза

сторінка №6

ка
поддержит служителей этого заведения, а не меня. Мне трудно было бы
объяснить что-либо сторожу, или даже прохожему. Я был грязен, от меня
нестерпимо воняло. И кроме того, я был почти нагой. Послышался звук шагов, а
затем с крыльца донеслись голоса.
— Ты иди налево, я пойду направо, — командовал старик. — Мы
должны поймать его, пока он никого не встретил. Не мог он уйти далеко. Мне
показалось, что он хромой.
— Ага! — ответил Том.
Я увидел, как свет озарил что-то желтое перед крыльцом, и снова раздался
стук.
— Проклятье, Том, — снова заскрежетал старческий голос. — Я
же велел тебе идти налево. Ты что, не знаешь, где у тебя левая рука, ты
неуклюжий болван?
Выйдя, я инстинктивно направился направо. Так, говорят, делает всякий
человек, передвигающийся вслепую. Я услышал шаги Тома, удалившегося налево,
и увидел, как старик вышел на крыльцо и поднял фонарь, вглядываясь в
темноту, которая сгущалась от света фонаря. Он казалось, не спешил, или
просто не мог уже быстро передвигаться. Когда старик обошел крыльцо,
раскачивая фонарем, я наклонился вперед и схватил его за колени. Он с
грохотом рухнул на землю, перевернулся и замер, но был ли он действительно
оглушен или просто притворялся, чтобы избежать дальнейших ударов, этого я
понять не мог. Дыхание его было достаточно ровным. Я стянул с него
полотняные штаны и надел их на себя, натянул ему рубаху на голову и туго
связал ноги его же шейным платком. Затем вынул свечу из фонаря и ползком
направился направо. Один только раз я остановился, чтобы попить из лужи,
образовавшейся в щели между булыжниками, и это был самый сладкий напиток в
моей жизни.
Вскоре кожа на моих руках и ногах была содрана до крови, сердце колотилось
так, что сотрясалось все тело. Наконец я увидел крыльцо, ведущее к какой-то
двери. Под ним стояли дубовые скамейки, я забрался под одну из них и замер.
Я не думал ни о чем, но и не спал. Я даже не думал об опасности, которой мне
едва удалось избежать, и о разбойном поведении служителей. Я просто лежал,
наслаждаясь возможностью отдохнуть от погони, и прошло много времени, прежде
чем я увидел, что серое небо над крышами домов стало озаряться золотисто-
розовым светом.
Было еще очень рано, хотя уже довольно светло, когда я вздрогнул от звука
открывающегося засова. Я отодвинулся и встал на ноги, опираясь на ступеньки
крыльца. Дверь отворилась, и на пороге показалась миловидная девушка в
рабочем чепце с метлой в руках. При виде меня она тихонько вскрикнула, но я
поспешил сказать:
— Не бойтесь, я не причиню вам зла.
Она стояла, недоверчиво глядя на меня, готовая в любой момент запереть дверь
на засов. Затем я увидел, что взгляд ее остановился на моей больной ноге,
которая беспомощно болталась на четыре дюйма над землей.
— Я калека, — пояснил я. — Кто-то украл мой костыль, и я не
могу продолжать свой путь без него.
— Но у меня нет костыля, — растерянно ответила она, убедившись,
что я не сделаю ей ничего плохого.
— Метла могла бы заменить его, — сказал я, покосившись на ее
метлу.
— Но она совсем новая, еще и двух недель не прошло, как ее купили,
запротестовала девушка.
— А старая?
— Ее можете взять.
Она пошла в дом, закрыв дверь на задвижку. Я думал, что она не вернется, но
через некоторое время она показалась на крыльце со старой метлой в одной
руке и куском пирога в другой.
— Мой хозяин очень благоволит к нищим и калекам, — сказала она
довольно почтительно. — Он хочет, чтобы вы приняли вот это.
Она положила пирог на мою ладонь и резко отпрянула, учуяв неприятный запах.
— Сейчас достаточно тепло, чтобы помыться, — резко бросила она, и
на вытянутой руке подала мне метлу.
Я поставил ее под мышку, поблагодарил девушку и заковылял прочь.
Если ничего другого не получится, я пойду в Лондон, пусть без башмака,
просто опираясь на метлу! Задолго до того, как я нашел пожитки и добрался до
своего дома в Лондоне, какая-то леди, идущая, как я полагаю, к утренней
службе, бросила мне серебряную монету. Я поднял ее. Потом джентльмен,
выехавший на раннюю прогулку верхом, швырнул мне два медяка. И эта
благотворительность была вызвана отнюдь не тем, что нищие и калеки были
редкостью, напротив, город просто кишел ими. Но многие из них были
притворщиками, в то время как моя беда была совершенно очевидной. Я не
побрезговал подобрать медяки из канавы, куда они упали, потому что мне не на
что было поесть, и никакая гордость не могла накормить меня в этом
положении.

Наконец, я повстречал водовоза, делающего свой утренний обход, и попросил
его помочь мне найти Нью Кат. Следуя его замысловатым указаниям, я вышел на
знакомые улицы, и как раз когда последние силы уже начали покидать меня,
увидел долгожданный переулок, и добрался до ступенек, которые вели к двери
моего дома. Я присел на последнюю ступеньку. Можно было и не стучать: в доме
жили более двадцати человек, и рано или поздно, кто-нибудь из них должен был
появиться на пороге. И действительно, в скором времени сама матушка Краске
открыла дверь, чтобы выбросить мусор на кучу, возвышавшуюся посредине
дороги.
— Пшел вон! — крикнула она, завидев меня.
— Миссис Краске, — обратился я к ней. — Помогите мне войти в
дом. Со мной случилось нечто невероятное, и я совсем выбился из сил.
Она не двигалась, возвышаясь на крыльце, как будто окаменела от увиденного
зрелища. Ее широкое бордовое лицо посинело, глазки заморгали.
— Вы не можете меня обвинять, — наконец произнесла она. — Я
сделала для вас все, что было в моих силах. Вы не имеете права приходить
сюда и нападать на меня.
— Я нападаю на вас? Я прошу вас помочь мне войти в дом и дать мне
прилечь, пока я не найду в себе силы снова встать.
— Здесь ничего вашего нет, — невпопад ответила она, не спускаясь с
крыльца.
— Мне нужны только мои башмаки.
Скромность моей просьбы открыла всю глубину моего бедственного положения. Я
был болен и грязен, мои деньги пропали вместе с надеждой, что я могу помочь
Линде. Я даже не знаю, как долго я болел. Попросив башмаки, я уронил голову
на руки, и, не смея поднять глаз, сказал:
— Какой сегодня день?
— Двенадцатое июля. Вы пролежали здесь две недели, а четыре дня тому
назад вас унесли, — сказала она уже почти жалостливо.
— У меня так много дел, — произнес я в крайнем отчаянии. —
Помогите мне войти в дом, вы же добрая душа, дайте мне бумагу и перо. И
немного бренди с яйцом, — добавил я, подумав. — Но я сказала им,
что вы умерли, — и на этот раз голос женщины прозвучал действительно
испуганно.
— Кому сказали?
— Людям, которые спрашивали вас. Я думала, что вы мертвы.
На четвереньках я вполз на крыльцо.
— Когда они приходили? Какие они?
— В тот самый день, когда вас увезли. Молодая женщина и мужчина. Очень
хорошенькая, а у мужчины была огромная светлая борода. Она так плакала.
— Линда! — вскричал я. — Быстро, миссис Краске, найдите мою
рубашку и мои башмаки, или я буду кричать на всю улицу, что меня обокрали, и
даже ваша репутация не спасет вас от полиции. — Я прополз мимо нее и
начал взбираться по лестнице в свою комнату.
— Принесите горячей воды и бритву! И НАЙДИТЕ МОИ БАШМАКИ!
В комнате, которая когда-то была моей, не осталось ничего из моих вещей, и
по расстеленной постели и грязной воде в умывальнике я понял, что там уже
жил кто-то другой. Но мне было все равно. Миссис Краске, которая наконец
ожила, появилась на пороге с водой, бритвой и яйцом, и — слава Богу! —
моими башмаками. Даже в том состоянии я не мог удержаться, чтобы не спросить
ее, почему, распорядившись всеми моими вещами, она решила сохранить их.
— Думала, что, может, еще попадется джентльмен с короткой ногой,
откровенно призналась она. — Никому больше они ведь не могут
пригодиться. Она попятилась было из комнаты, но я остановил ее.
— Минуточку, миссис Краске. Ничего с вами не случится, если вы увидите
мужчину без рубашки. Расскажите, как я болел. Не помню, что произошло после
того, как я спустился за водой той ночью.
— Ну, — начала она довольно неохотно, — вы не вышли на
следующий день, и я решила подняться к вам. Вы лежали на кровати и называли
меня тем именем, которое только что произнесли — Линда — вы просили меня не
поддаваться никаким уговорам. Я приносила вам воду и молоко, иногда вы пили,
иногда нет, затем настал день оплаты. Я порылась у вас в вещах и нашла
деньги. Я бедная женщина, мистер Оленшоу, и я должна обеспечивать себя.
Когда я взяла деньги, то подумала, что вы могли бы заплатить лекарю, и
позвала тут одного. Он сказал, что у вас жар, взял горсть монет и потом
передал лекарство, которое вы отказывались пить. Вы бредили ужасно. —
Она поскребла голову, едва прикрытую редкими волосами. — Говорили что-
то там нехорошее про вашего отца. Я, бывало, подходила к вам и говорила:
Успокойтесь, вы переполошили весь дом, а вы глядели мне в глаза и
отвечали: Так ты думал, что получишь ее, старый развратник? Погоди,
немощная навозная куча еще покажет тебе
. Под конец недели снова пришел
лекарь и сказал, что это чума и что у вас бычье здоровье, если вы так долго
протянули, но что вы все равно умрете ночью, поэтому вас надо отвезти в
морг, иначе его арестуют за то, что он не сразу распознал болезнь. И мы
послали за телегой. Эти мужики или сам доктор забрали все деньги, и когда
опять подошло время платить, я продала ваши книги и вещи, чтобы заплатить
самой себе. И вы не имеете права меня ни в чем обвинять. Родная мать не
сделала бы для вас больше, чем я.

С некоторыми оговорками я принял ее версию.
— А теперь, идите, — сказал я. — Мне нужно помыться.
Она удалилась, и я медленно помылся и оделся. Вещи, которые принесла
хозяйка, были не совсем чистыми, но по крайней мере, от них не несло моргом,
и я был не в том положении, чтобы привередничать.
Цепляясь за черные от грязи перила, я спустился на первый этаж и попросил:
— Подайте мне носилки.
Усевшись, я приказал носильщикам доставить меня к дому сэра Джона Талбота и
задернул занавески. Они несли меня довольно быстро — их презрение к Нью Кат
исчезло, когда они услышали адрес, который я им дал, и вскоре мы были у
дверей друга мистера Горе.
— Подождите, — приказал я. — Вы можете еще понадобиться.
Я застал сэра Джона в кабинете за бутылкой портвейна.
— О да, — сказал он, пытаясь разглядеть меня. — Вы навещали
меня по поводу Сибрука. Я наводил о них справки на следующий же день после
вашего визита и узнал, что они в надежных руках, а именно, у вашего отца.
Почему вы не сказали мне об этом? А? Я ведь чуть было не написал своим
друзьям в Букингемшир и чуть не начал строить разные планы. Вы говорили мне,
что им очень нужно найти пристанище, а они все это время были в
безопасности!
— Забудьте все это, — я даже не пытался оправдываться. Я ведь не
соврал, сказав, что они в опасности. — Скажите лучше: Линда Сибрук не
приходила к вам сюда?
— Последний раз она была здесь с отцом, чтобы попрощаться со мной. Это
было до Рождества.
— Не смею вас больше беспокоить. Если она придет к вам, скажите, что я
в третьем доме на Нью Кат. Прощайте, сэр.
Я поспешил к носильщикам, которые, ожидая меня, задремали на солнышке. Я
догадался, что мое письмо к Линде, в котором я упоминал о сэре Джоне
Талботе, так и не было доставлено, а ей и в голову не придет, что случайное
имя, проскользнувшее в бредовой речи ее отца, могло запасть мне в голову.
Она не догадается обратиться к нему. Проклятая болезнь, недаром ее назвали
чумой! Но они наверняка прибыли экипажем! Мой мятущийся разум наградил меня
этой догадкой, как хорошую собаку куропаткой.
Экипаж из Колчестера!
— Бегом! — приказал я носильщикам. — В Трубадур на
Стренде. — И там мне повезло. Хозяин постоялого двора сразу вспомнил
молодую красивую женщину, которая прибыла со стариком. Им пришлось оставить
багаж в таверне, но на следующий день девушка вернулась и забрала одну
коробку, которую приказала отнести в дом на Ладгейт Хилл, — тот, что
сразу за Спиндлерс Грин.
Носильщики, которым я к тому времени уже изрядно надоел, отнесли меня к
этому дому, отдаленному от дороги и огороженному железными прутьями. Я
предложил им серебряную монету, которую мне подала леди.
— Этого недостаточно за полдня беготни, — сердито заметил один из
них. — То там сбивали каблуки, то в другом месте.
— Достаточно или нет, но это все что у меня есть, — объяснил
я. — Мне самому не очень приятно, поверьте, лишить вас того, что вам
причитается, но все мое имущество украдено, и я не могу сейчас заплатить.
Господь воздаст мне и вам.
Они продолжали ворчать, но я уже стучал в дверь дома.
Мне открыла высокая сухопарая женщина с прядями неаккуратных черных волос,
обрамлявших серое лицо.
— Я знаю, что здесь живет мисс Линда Сибрук. Проведите меня к ней,
пожалуйста.
К этому моменту мое нетерпение достигло такого предела, что мне хотелось
оттолкнуть ее и ворваться в дом, изо всех сил выкрикивая любимое имя.
— Здесь нет такой особы, — ответила женщина. — Здесь живет
только мой брат Эли Мейкерс и его жена. Что с вами, молодой человек?
Я пришел в себя уже в доме, на стуле с высокой спинкой. Мои ноздри щекотал
едкий запах жженных перьев. Я поднял глаза и увидел Линду, склонившуюся надо
мной. Опустив голову, я разглядел ее руку, подносящую тлеющие перья к моему
носу.
— Я перенес тяжелую болезнь, Линда, — сказал я.
Моей первой мыслью было: она ничего не должна узнать. Я все буду оправдывать
своей болезнью.
— Я знаю. Женщина из Нью Кат сказала, что ты умер, — произнесла
девушка. Голос ее звучал очень тихо.
Я руками закрыл лицо.
— Так ты вышла замуж за Эли, Линда. Что заставило тебя пойти на это?
Тут ее пальчик взметнулся к губам, а глаза приняли выражение, которое мне
было слишком хорошо известно и понятно. Из глубины комнаты, недоступной
моему полю зрения, донесся голос Эли.
— Ты лучше расскажи мистеру Филиппу о своем отце, жена.
Ее глаза наполнились слезами, но она смахнула их и прошептала:
— Он умер, Филипп.

— Он так и не оправился тогда?
— Ему стало лучше. Но его убили на летней ярмарке.
— Убили! — воскликнул я. — Почему? Кто убил его?
— Я сам расскажу, жена, и покончим с этим. А ты пойди помоги Кезии
приготовить обед и попроси, чтобы она поставила еще одну тарелку на стол. Ни
слова не возразив, Линда оставила меня и направилась к двери. Из ее походки
исчезла легкость, в ушах не было сережек, на ней было черное простое платье.
— Парень, — начал Эли, глядя на меня с высоты своего великанского
роста, — эта история, которую я не очень хочу тебе рассказывать, может
задеть твои чувства к отцу.
— Ничего, — перебил я. — Говорите быстрее, ради Бога, что
произошло с отцом Линды, что заставило Линду выйти за вас замуж. — Боль
так явно прозвучала в моем голосе, что я попытался скрыть ее, добавив: — Так
внезапно.
Эли протянул свою большую заскорузлую руку и неловким жестом положил ее мне
на плечо. Я вздрогнул от удивления и страха, что он мог угадать мое
состояние, почувствовать, что я люблю Линду, и проникнуться жалостью ко мне.
Но когда он забрал руку и осторожно опустился на высокий стул, я понял, что
мои опасения напрасны. Эли был удручен потому, что ему приходится порочить
передо мной моего отца.
— Ну, давайте же, — резко поторопил его я. — Оставим это.
Видит Бог, я уже давно не питаю к отцу никаких чувств. Расскажите, что
случилось на летней ярмарке.
Эли начал свой рассказ, и чистая комната с блестящим полом и видом,
открывающимся на улицу через маленькие оконные рамы, померкла перед моими
глазами. Если однажды мне довелось поразить Натаниэля Горе описанием
портрета Эли, то трудно сказать, в какое изумление его поверг бы рассказ
Эли. Или, может, это мое воображение дополнило повествование, само по себе
голое и невыразительное, картинами Хантер Вуда с темными тучами
предрассудков, сгущающимися над ним, запахом зрелой пшеницы и тмина,
разносимых по округе башмаками ярмарочной толпы.
Я ясно представил, как все это произошло. Джошуа Сибрук был старым чудаком с
безумными выходками. Он приехал неведомо откуда и поселился в доме, в
котором когда-то жила и умерла старая Мэдж. Деревенские жители в те времена
различали два типа ведьм — безвредных и злых, и Мэдж принадлежала к первым.
Люди старались не обижать ее, мало кто осмеливался пройти ночью мимо ее
дома, но в случаях болезни или иного несчастья приходили к ней и глотали ее
зелье, повторяли за ней заклинания, дарили ей что-нибудь и уходили с
надеждой. И то ли благодаря везению, то ли вследствие ее мудрости, больные
оставались довольны, и ее терпели. Ее даже приглашали в имение лечить меня.
Я сам этого не помню, потому что был слишком мал, но слышал, как об этом
говорили. Она дала прислуге, приставленной для ухода за мной, бутылку едкой
мази, которую надо было втирать в мою ногу. Это не помогло, но и не
причинило никакого видимого вреда, что, по-моему, можно было бы сказать о
большинстве ее лекарств. Отец Линды, с его странностями и по причине того,
что он обосновался в доме Мэдж, неизбежно должен был унаследовать ее
репутацию. Он собирал или для него собирали — травы и растения в лесу и
вдоль дороги. Вероятно, еще задолго до того, как я покинул Маршалси, к нему
обращались за снадобьями больные, и, когда лечение помогало, он снабжал
посетителя запасом лекарственных средств. Никто не жаловался, так могло
продолжаться годами, и он мог создать себе довольно прочную репутацию, как
это удалось сделать Мэдж, если бы не один прискорбный случай. Старик только
оправился после приступа, когда к нему пришла женщина с просьбой помочь ее
сыну, которого мучил удушающий кашель — порча легких, как называют
деревенские люди болезнь, когда человек кашляет кровью. Джошуа осмотрел
мальчика, оттянул веки, постучал по грудке, подержал за руку, —
рассказывал Эли, и затем, отправив ребенка в сад, открыто заявил матери, что
ее сына не спасут никакие снадобья и настойки. Он долго не
проживет
, — сказал Сибрук серьезно, и мать, чрезвычайно рассерженная,
ушла. Но вот в чем была загвоздка. Мальчик был одним из тех, от кого Джошуа
в свое время спас моего пса Квинса, и при этом он говорил мальчишке какие-то
неприятные слова. Отказ дать лекарство и тот факт, что ребенок,
действительно, умер через две недели после визита к старику, — вот вам
и сюжет для убежденного охотника за ведьмами.
С этого момента на Джошуа пало подозрение. Пришла пора летней ярмарки, Грин
и Маршалси заполнились толпами людей и лавками со всевозможными товарами.
Веревками был отгорожен загон для поросят, установлена привязь для
проведения конкурса лошадей. На скорую руку приготовили эль для участников
ярмарки, более крепкий, чем обычно. Издалека и из близлежащих селений
пешком, верхом и на телегах стекался народ на величайшее гулянье года. Линда
с отцом тоже пошли на свою первую экскурсию по лавкам торговцев. И даже если
они и замечали недоброжелательные взгляды и шепот, следовавшие за ними, то
это нисколько не смущало их. Но я думаю, что они вовсе не замечали этого.
Старика интересовали люди вокруг, лекарские товары, книжная лавка, а Линда,
могу поклясться, не сводила глаз с лент и кружев, с тюков муслина и парчи,
которые разбрасывал перед покупательницами торговец материей. В конце
концов, они очутились у ларька с лекарствами. Человек, одетый в костюм
моряка, расхаживал взад-вперед с попугаем на плече. Яркая птица монотонно
выкрикивала одну и ту же фразу: Зачем страдать? Зачем страдать? И люди,
привлеченные необычным смуглым лицом моряка и диковинной говорящей птицей,
прислушивались к скороговорке торговца и про себя повторяли слова попугая:
Зачем страдать?
Зачем, действительно, если не было такого недуга человеческого тела, от
которого этот человек не имел лекарства? Болезнь суставов, порча легких,
паралич, ожоги, парша и чесотка, — все это он брался излечить. Торговец
быстро распродавал свой товар, потому что с готовностью протягивал средство
любому, кто сумел преодолеть смущение и попросить его. Затем он сказал:
— А теперь у меня есть нечто специально для дам. Вы, пузатые мужики,
можете проходить мимо, если, конечно, вам не известна какая-то особа,
нуждающаяся в подобном средстве по известной вам причине, прохвосты вы
эдакие! Ведь у всех дам бывают небольшие неприятности...

Он продолжал болтать.
Все это мне было очень знакомо, Эли, естественно, не описывал всех
подробностей, но в этом не было никакой нужды. Начиная с того самого лета,
когда Шед смастерил мне железную подкову, я не пропускал ни одной летней
ярмарки. Мне были известны хитрые намеки, которыми торговец подхлестывал
интерес толпы к своему товару, и я помнил последнюю фразу его речи:
— Но я знаю, насколько стеснительны дамы, поэтому, красотки, можете
идти своей дорогой, развлекаться, а мой помощник и я будем все время рядом.
Присмотритесь к нам повнимательнее, чтобы узнать нас в толпе, и одного слова
на ушко, одной монетки в ладошку будет достаточно, чтобы заполучить это
чудодейственное средство.
И в этот самый момент Джошуа Сибрук заговорил во весь голос:
— Женщина, купившая эту дрянь, рискует страдать больше, чем от любых
мук деторождения.
Знахарь пришел в неописуемую ярость. Лекарства от суставов и зубной боли
продавались открыто и стоили всего несколько пенсов, но снадобье, которое он
предлагал от женского недуга, обычно продавалось тайно, словно контрабанда,
и поэтому стоило намного дороже. Женщины, пробиравшиеся подальше от
столпотворения, украдкой совали шиллинг или даже два в ненароком протянутую
руку и не требовали сдачи. Джошуа посягнул на его лучший товар. И сойдя со
своего помоста, торговец принялся поносить противника. К нему присоединились
несколько жителей Маршалси, и вскоре их брань переросла во всеобщее
возмущение. И стоило только кому-то из толпы крикнуть: Топи колдуна, как
произошло непоправимое.
— Меня там не было, парень, не тянет меня на ярмарки. Это все
рассказала мне Линда, и, пусть она заносчива, но врать не станет. Эсквайр
был там тоже — это мне сказал Джем Флауэрс — и он не только не остановил их,
парень, а даже подзадоривал толпу. Им так и не удалось дотащить старика до
реки, потому что он был такой старый и дряхлый, что умер от ударов еще на
ярмарочной площади. А грум твоего отца, Джим, был из первых, кто пинал его
ногами и наносил удары.
Во все это очень легко верилось.
— Продолжайте, — попросил я.
И Эли продолжил свой рассказ:
— Девушка чуть не обезумела от горя, и когда старый плотник Куллум
получил заказ от твоего отца на роскошный гроб для старика, она отправилась
в мастерскую сама и выбрала самый простой гроб, поклявшись, что продаст все
в доме, чтобы заплатить за него. Миссис Хант, с фермы Хантов, такая
заботливая женщина, пришла, чтобы успокоить девушку, уговорить ее поспать
немного, но та все рыдала и рыдала, не двигаясь с места.
Ко дню похорон, люди уже начали сожалеть о содеянном, и на похороны все
пришли трезвые и спокойные. А отец твой не заявился, зато Джим, грум его,
околачивался там все время, пока кто-то, видевший как он вонзил свое колено
в печенку старика, не сказал, что лучше бы ему убираться подобру-поздорову.
В ту самую ночь я поздно работал на своей земле в Лайер Филд. Это как раз по
соседству с их домом. И вдруг услышал истошные крики девицы. Я подумал, что
ее мучают кошмары, что она там совсем одна, и поспешил к ней, но застал там
твоего отца, срывающего с девушки ночную рубаху, а она заходилась от крика.
Он ведь громила — твой отец, но во мне так взыграла кровь, что я одним
ударом вышиб его на дорогу. Бедняжка припала ко мне в слезах, она говорила,
что верила этому человеку,

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.