Жанр: Любовные романы
Цветущая, как роза
...ка
поддержит служителей этого заведения, а не меня. Мне трудно было бы
объяснить что-либо сторожу, или даже прохожему. Я был грязен, от меня
нестерпимо воняло. И кроме того, я был почти нагой. Послышался звук шагов, а
затем с крыльца донеслись голоса.
— Ты иди налево, я пойду направо, — командовал старик. — Мы
должны поймать его, пока он никого не встретил. Не мог он уйти далеко. Мне
показалось, что он хромой.
— Ага! — ответил Том.
Я увидел, как свет озарил что-то желтое перед крыльцом, и снова раздался
стук.
— Проклятье, Том, — снова заскрежетал старческий голос. — Я
же велел тебе идти налево. Ты что, не знаешь, где у тебя левая рука, ты
неуклюжий болван?
Выйдя, я инстинктивно направился направо. Так, говорят, делает всякий
человек, передвигающийся вслепую. Я услышал шаги Тома, удалившегося налево,
и увидел, как старик вышел на крыльцо и поднял фонарь, вглядываясь в
темноту, которая сгущалась от света фонаря. Он казалось, не спешил, или
просто не мог уже быстро передвигаться. Когда старик обошел крыльцо,
раскачивая фонарем, я наклонился вперед и схватил его за колени. Он с
грохотом рухнул на землю, перевернулся и замер, но был ли он действительно
оглушен или просто притворялся, чтобы избежать дальнейших ударов, этого я
понять не мог. Дыхание его было достаточно ровным. Я стянул с него
полотняные штаны и надел их на себя, натянул ему рубаху на голову и туго
связал ноги его же шейным платком. Затем вынул свечу из фонаря и ползком
направился направо. Один только раз я остановился, чтобы попить из лужи,
образовавшейся в щели между булыжниками, и это был самый сладкий напиток в
моей жизни.
Вскоре кожа на моих руках и ногах была содрана до крови, сердце колотилось
так, что сотрясалось все тело. Наконец я увидел крыльцо, ведущее к какой-то
двери. Под ним стояли дубовые скамейки, я забрался под одну из них и замер.
Я не думал ни о чем, но и не спал. Я даже не думал об опасности, которой мне
едва удалось избежать, и о разбойном поведении служителей. Я просто лежал,
наслаждаясь возможностью отдохнуть от погони, и прошло много времени, прежде
чем я увидел, что серое небо над крышами домов стало озаряться золотисто-
розовым светом.
Было еще очень рано, хотя уже довольно светло, когда я вздрогнул от звука
открывающегося засова. Я отодвинулся и встал на ноги, опираясь на ступеньки
крыльца. Дверь отворилась, и на пороге показалась миловидная девушка в
рабочем чепце с метлой в руках. При виде меня она тихонько вскрикнула, но я
поспешил сказать:
— Не бойтесь, я не причиню вам зла.
Она стояла, недоверчиво глядя на меня, готовая в любой момент запереть дверь
на засов. Затем я увидел, что взгляд ее остановился на моей больной ноге,
которая беспомощно болталась на четыре дюйма над землей.
— Я калека, — пояснил я. — Кто-то украл мой костыль, и я не
могу продолжать свой путь без него.
— Но у меня нет костыля, — растерянно ответила она, убедившись,
что я не сделаю ей ничего плохого.
— Метла могла бы заменить его, — сказал я, покосившись на ее
метлу.
— Но она совсем новая, еще и двух недель не прошло, как ее купили,
запротестовала девушка.
— А старая?
— Ее можете взять.
Она пошла в дом, закрыв дверь на задвижку. Я думал, что она не вернется, но
через некоторое время она показалась на крыльце со старой метлой в одной
руке и куском пирога в другой.
— Мой хозяин очень благоволит к нищим и калекам, — сказала она
довольно почтительно. — Он хочет, чтобы вы приняли вот это.
Она положила пирог на мою ладонь и резко отпрянула, учуяв неприятный запах.
— Сейчас достаточно тепло, чтобы помыться, — резко бросила она, и
на вытянутой руке подала мне метлу.
Я поставил ее под мышку, поблагодарил девушку и заковылял прочь.
Если ничего другого не получится, я пойду в Лондон, пусть без башмака,
просто опираясь на метлу! Задолго до того, как я нашел пожитки и добрался до
своего дома в Лондоне, какая-то леди, идущая, как я полагаю, к утренней
службе, бросила мне серебряную монету. Я поднял ее. Потом джентльмен,
выехавший на раннюю прогулку верхом, швырнул мне два медяка. И эта
благотворительность была вызвана отнюдь не тем, что нищие и калеки были
редкостью, напротив, город просто кишел ими. Но многие из них были
притворщиками, в то время как моя беда была совершенно очевидной. Я не
побрезговал подобрать медяки из канавы, куда они упали, потому что мне не на
что было поесть, и никакая гордость не могла накормить меня в этом
положении.
Наконец, я повстречал водовоза, делающего свой утренний обход, и попросил
его помочь мне найти Нью Кат. Следуя его замысловатым указаниям, я вышел на
знакомые улицы, и как раз когда последние силы уже начали покидать меня,
увидел долгожданный переулок, и добрался до ступенек, которые вели к двери
моего дома. Я присел на последнюю ступеньку. Можно было и не стучать: в доме
жили более двадцати человек, и рано или поздно, кто-нибудь из них должен был
появиться на пороге. И действительно, в скором времени сама матушка Краске
открыла дверь, чтобы выбросить мусор на кучу, возвышавшуюся посредине
дороги.
— Пшел вон! — крикнула она, завидев меня.
— Миссис Краске, — обратился я к ней. — Помогите мне войти в
дом. Со мной случилось нечто невероятное, и я совсем выбился из сил.
Она не двигалась, возвышаясь на крыльце, как будто окаменела от увиденного
зрелища. Ее широкое бордовое лицо посинело, глазки заморгали.
— Вы не можете меня обвинять, — наконец произнесла она. — Я
сделала для вас все, что было в моих силах. Вы не имеете права приходить
сюда и нападать на меня.
— Я нападаю на вас? Я прошу вас помочь мне войти в дом и дать мне
прилечь, пока я не найду в себе силы снова встать.
— Здесь ничего вашего нет, — невпопад ответила она, не спускаясь с
крыльца.
— Мне нужны только мои башмаки.
Скромность моей просьбы открыла всю глубину моего бедственного положения. Я
был болен и грязен, мои деньги пропали вместе с надеждой, что я могу помочь
Линде. Я даже не знаю, как долго я болел. Попросив башмаки, я уронил голову
на руки, и, не смея поднять глаз, сказал:
— Какой сегодня день?
— Двенадцатое июля. Вы пролежали здесь две недели, а четыре дня тому
назад вас унесли, — сказала она уже почти жалостливо.
— У меня так много дел, — произнес я в крайнем отчаянии. —
Помогите мне войти в дом, вы же добрая душа, дайте мне бумагу и перо. И
немного бренди с яйцом, — добавил я, подумав. — Но я сказала им,
что вы умерли, — и на этот раз голос женщины прозвучал действительно
испуганно.
— Кому сказали?
— Людям, которые спрашивали вас. Я думала, что вы мертвы.
На четвереньках я вполз на крыльцо.
— Когда они приходили? Какие они?
— В тот самый день, когда вас увезли. Молодая женщина и мужчина. Очень
хорошенькая, а у мужчины была огромная светлая борода. Она так плакала.
— Линда! — вскричал я. — Быстро, миссис Краске, найдите мою
рубашку и мои башмаки, или я буду кричать на всю улицу, что меня обокрали, и
даже ваша репутация не спасет вас от полиции. — Я прополз мимо нее и
начал взбираться по лестнице в свою комнату.
— Принесите горячей воды и бритву! И НАЙДИТЕ МОИ БАШМАКИ!
В комнате, которая когда-то была моей, не осталось ничего из моих вещей, и
по расстеленной постели и грязной воде в умывальнике я понял, что там уже
жил кто-то другой. Но мне было все равно. Миссис Краске, которая наконец
ожила, появилась на пороге с водой, бритвой и яйцом, и — слава Богу! —
моими башмаками. Даже в том состоянии я не мог удержаться, чтобы не спросить
ее, почему, распорядившись всеми моими вещами, она решила сохранить их.
— Думала, что, может, еще попадется джентльмен с короткой ногой,
откровенно призналась она. — Никому больше они ведь не могут
пригодиться. Она попятилась было из комнаты, но я остановил ее.
— Минуточку, миссис Краске. Ничего с вами не случится, если вы увидите
мужчину без рубашки. Расскажите, как я болел. Не помню, что произошло после
того, как я спустился за водой той ночью.
— Ну, — начала она довольно неохотно, — вы не вышли на
следующий день, и я решила подняться к вам. Вы лежали на кровати и называли
меня тем именем, которое только что произнесли — Линда — вы просили меня не
поддаваться никаким уговорам. Я приносила вам воду и молоко, иногда вы пили,
иногда нет, затем настал день оплаты. Я порылась у вас в вещах и нашла
деньги. Я бедная женщина, мистер Оленшоу, и я должна обеспечивать себя.
Когда я взяла деньги, то подумала, что вы могли бы заплатить лекарю, и
позвала тут одного. Он сказал, что у вас жар, взял горсть монет и потом
передал лекарство, которое вы отказывались пить. Вы бредили ужасно. —
Она поскребла голову, едва прикрытую редкими волосами. — Говорили что-
то там нехорошее про вашего отца. Я, бывало, подходила к вам и говорила:
Успокойтесь, вы переполошили весь дом
, а вы глядели мне в глаза и
отвечали:
Так ты думал, что получишь ее, старый развратник? Погоди,
немощная навозная куча еще покажет тебе
. Под конец недели снова пришел
лекарь и сказал, что это чума и что у вас бычье здоровье, если вы так долго
протянули, но что вы все равно умрете ночью, поэтому вас надо отвезти в
морг, иначе его арестуют за то, что он не сразу распознал болезнь. И мы
послали за телегой. Эти мужики или сам доктор забрали все деньги, и когда
опять подошло время платить, я продала ваши книги и вещи, чтобы заплатить
самой себе. И вы не имеете права меня ни в чем обвинять. Родная мать не
сделала бы для вас больше, чем я.
С некоторыми оговорками я принял ее версию.
— А теперь, идите, — сказал я. — Мне нужно помыться.
Она удалилась, и я медленно помылся и оделся. Вещи, которые принесла
хозяйка, были не совсем чистыми, но по крайней мере, от них не несло моргом,
и я был не в том положении, чтобы привередничать.
Цепляясь за черные от грязи перила, я спустился на первый этаж и попросил:
— Подайте мне носилки.
Усевшись, я приказал носильщикам доставить меня к дому сэра Джона Талбота и
задернул занавески. Они несли меня довольно быстро — их презрение к Нью Кат
исчезло, когда они услышали адрес, который я им дал, и вскоре мы были у
дверей друга мистера Горе.
— Подождите, — приказал я. — Вы можете еще понадобиться.
Я застал сэра Джона в кабинете за бутылкой портвейна.
— О да, — сказал он, пытаясь разглядеть меня. — Вы навещали
меня по поводу Сибрука. Я наводил о них справки на следующий же день после
вашего визита и узнал, что они в надежных руках, а именно, у вашего отца.
Почему вы не сказали мне об этом? А? Я ведь чуть было не написал своим
друзьям в Букингемшир и чуть не начал строить разные планы. Вы говорили мне,
что им очень нужно найти пристанище, а они все это время были в
безопасности!
— Забудьте все это, — я даже не пытался оправдываться. Я ведь не
соврал, сказав, что они в опасности. — Скажите лучше: Линда Сибрук не
приходила к вам сюда?
— Последний раз она была здесь с отцом, чтобы попрощаться со мной. Это
было до Рождества.
— Не смею вас больше беспокоить. Если она придет к вам, скажите, что я
в третьем доме на Нью Кат. Прощайте, сэр.
Я поспешил к носильщикам, которые, ожидая меня, задремали на солнышке. Я
догадался, что мое письмо к Линде, в котором я упоминал о сэре Джоне
Талботе, так и не было доставлено, а ей и в голову не придет, что случайное
имя, проскользнувшее в бредовой речи ее отца, могло запасть мне в голову.
Она не догадается обратиться к нему. Проклятая болезнь, недаром ее назвали
чумой! Но они наверняка прибыли экипажем! Мой мятущийся разум наградил меня
этой догадкой, как хорошую собаку куропаткой.
Экипаж из Колчестера!
— Бегом! — приказал я носильщикам. — В
Трубадур
на
Стренде. — И там мне повезло. Хозяин постоялого двора сразу вспомнил
молодую красивую женщину, которая прибыла со стариком. Им пришлось оставить
багаж в таверне, но на следующий день девушка вернулась и забрала одну
коробку, которую приказала отнести в дом на Ладгейт Хилл, — тот, что
сразу за Спиндлерс Грин.
Носильщики, которым я к тому времени уже изрядно надоел, отнесли меня к
этому дому, отдаленному от дороги и огороженному железными прутьями. Я
предложил им серебряную монету, которую мне подала леди.
— Этого недостаточно за полдня беготни, — сердито заметил один из
них. — То там сбивали каблуки, то в другом месте.
— Достаточно или нет, но это все что у меня есть, — объяснил
я. — Мне самому не очень приятно, поверьте, лишить вас того, что вам
причитается, но все мое имущество украдено, и я не могу сейчас заплатить.
Господь воздаст мне и вам.
Они продолжали ворчать, но я уже стучал в дверь дома.
Мне открыла высокая сухопарая женщина с прядями неаккуратных черных волос,
обрамлявших серое лицо.
— Я знаю, что здесь живет мисс Линда Сибрук. Проведите меня к ней,
пожалуйста.
К этому моменту мое нетерпение достигло такого предела, что мне хотелось
оттолкнуть ее и ворваться в дом, изо всех сил выкрикивая любимое имя.
— Здесь нет такой особы, — ответила женщина. — Здесь живет
только мой брат Эли Мейкерс и его жена. Что с вами, молодой человек?
Я пришел в себя уже в доме, на стуле с высокой спинкой. Мои ноздри щекотал
едкий запах жженных перьев. Я поднял глаза и увидел Линду, склонившуюся надо
мной. Опустив голову, я разглядел ее руку, подносящую тлеющие перья к моему
носу.
— Я перенес тяжелую болезнь, Линда, — сказал я.
Моей первой мыслью было: она ничего не должна узнать. Я все буду оправдывать
своей болезнью.
— Я знаю. Женщина из Нью Кат сказала, что ты умер, — произнесла
девушка. Голос ее звучал очень тихо.
Я руками закрыл лицо.
— Так ты вышла замуж за Эли, Линда. Что заставило тебя пойти на это?
Тут ее пальчик взметнулся к губам, а глаза приняли выражение, которое мне
было слишком хорошо известно и понятно. Из глубины комнаты, недоступной
моему полю зрения, донесся голос Эли.
— Ты лучше расскажи мистеру Филиппу о своем отце, жена.
Ее глаза наполнились слезами, но она смахнула их и прошептала:
— Он умер, Филипп.
— Он так и не оправился тогда?
— Ему стало лучше. Но его убили на летней ярмарке.
— Убили! — воскликнул я. — Почему? Кто убил его?
— Я сам расскажу, жена, и покончим с этим. А ты пойди помоги Кезии
приготовить обед и попроси, чтобы она поставила еще одну тарелку на стол. Ни
слова не возразив, Линда оставила меня и направилась к двери. Из ее походки
исчезла легкость, в ушах не было сережек, на ней было черное простое платье.
— Парень, — начал Эли, глядя на меня с высоты своего великанского
роста, — эта история, которую я не очень хочу тебе рассказывать, может
задеть твои чувства к отцу.
— Ничего, — перебил я. — Говорите быстрее, ради Бога, что
произошло с отцом Линды, что заставило Линду выйти за вас замуж. — Боль
так явно прозвучала в моем голосе, что я попытался скрыть ее, добавив: — Так
внезапно.
Эли протянул свою большую заскорузлую руку и неловким жестом положил ее мне
на плечо. Я вздрогнул от удивления и страха, что он мог угадать мое
состояние, почувствовать, что я люблю Линду, и проникнуться жалостью ко мне.
Но когда он забрал руку и осторожно опустился на высокий стул, я понял, что
мои опасения напрасны. Эли был удручен потому, что ему приходится порочить
передо мной моего отца.
— Ну, давайте же, — резко поторопил его я. — Оставим это.
Видит Бог, я уже давно не питаю к отцу никаких чувств. Расскажите, что
случилось на летней ярмарке.
Эли начал свой рассказ, и чистая комната с блестящим полом и видом,
открывающимся на улицу через маленькие оконные рамы, померкла перед моими
глазами. Если однажды мне довелось поразить Натаниэля Горе описанием
портрета Эли, то трудно сказать, в какое изумление его поверг бы рассказ
Эли. Или, может, это мое воображение дополнило повествование, само по себе
голое и невыразительное, картинами Хантер Вуда с темными тучами
предрассудков, сгущающимися над ним, запахом зрелой пшеницы и тмина,
разносимых по округе башмаками ярмарочной толпы.
Я ясно представил, как все это произошло. Джошуа Сибрук был старым чудаком с
безумными выходками. Он приехал неведомо откуда и поселился в доме, в
котором когда-то жила и умерла старая Мэдж. Деревенские жители в те времена
различали два типа ведьм — безвредных и злых, и Мэдж принадлежала к первым.
Люди старались не обижать ее, мало кто осмеливался пройти ночью мимо ее
дома, но в случаях болезни или иного несчастья приходили к ней и глотали ее
зелье, повторяли за ней заклинания, дарили ей что-нибудь и уходили с
надеждой. И то ли благодаря везению, то ли вследствие ее мудрости, больные
оставались довольны, и ее терпели. Ее даже приглашали в имение лечить меня.
Я сам этого не помню, потому что был слишком мал, но слышал, как об этом
говорили. Она дала прислуге, приставленной для ухода за мной, бутылку едкой
мази, которую надо было втирать в мою ногу. Это не помогло, но и не
причинило никакого видимого вреда, что, по-моему, можно было бы сказать о
большинстве ее лекарств. Отец Линды, с его странностями и по причине того,
что он обосновался в доме Мэдж, неизбежно должен был унаследовать ее
репутацию. Он собирал или для него собирали — травы и растения в лесу и
вдоль дороги. Вероятно, еще задолго до того, как я покинул Маршалси, к нему
обращались за снадобьями больные, и, когда лечение помогало, он снабжал
посетителя запасом лекарственных средств. Никто не жаловался, так могло
продолжаться годами, и он мог создать себе довольно прочную репутацию, как
это удалось сделать Мэдж, если бы не один прискорбный случай. Старик только
оправился после приступа, когда к нему пришла женщина с просьбой помочь ее
сыну, которого мучил удушающий кашель —
порча легких
, как называют
деревенские люди болезнь, когда человек кашляет кровью. Джошуа осмотрел
мальчика,
оттянул веки, постучал по грудке, подержал за руку
, —
рассказывал Эли, и затем, отправив ребенка в сад, открыто заявил матери, что
ее сына не спасут никакие снадобья и настойки.
Он долго не
проживет
, — сказал Сибрук серьезно, и мать, чрезвычайно рассерженная,
ушла. Но вот в чем была загвоздка. Мальчик был одним из тех, от кого Джошуа
в свое время спас моего пса Квинса, и при этом он говорил мальчишке какие-то
неприятные слова. Отказ дать лекарство и тот факт, что ребенок,
действительно, умер через две недели после визита к старику, — вот вам
и сюжет для убежденного охотника за ведьмами.
С этого момента на Джошуа пало подозрение. Пришла пора летней ярмарки, Грин
и Маршалси заполнились толпами людей и лавками со всевозможными товарами.
Веревками был отгорожен загон для поросят, установлена привязь для
проведения конкурса лошадей. На скорую руку приготовили эль для участников
ярмарки, более крепкий, чем обычно. Издалека и из близлежащих селений
пешком, верхом и на телегах стекался народ на величайшее гулянье года. Линда
с отцом тоже пошли на свою первую экскурсию по лавкам торговцев. И даже если
они и замечали недоброжелательные взгляды и шепот, следовавшие за ними, то
это нисколько не смущало их. Но я думаю, что они вовсе не замечали этого.
Старика интересовали люди вокруг, лекарские товары, книжная лавка, а Линда,
могу поклясться, не сводила глаз с лент и кружев, с тюков муслина и парчи,
которые разбрасывал перед покупательницами торговец материей. В конце
концов, они очутились у ларька с лекарствами. Человек, одетый в костюм
моряка, расхаживал взад-вперед с попугаем на плече. Яркая птица монотонно
выкрикивала одну и ту же фразу:
Зачем страдать? Зачем страдать?
И люди,
привлеченные необычным смуглым лицом моряка и диковинной говорящей птицей,
прислушивались к скороговорке торговца и про себя повторяли слова попугая:
Зачем страдать?
Зачем, действительно, если не было такого недуга человеческого тела, от
которого этот человек не имел лекарства? Болезнь суставов, порча легких,
паралич, ожоги, парша и чесотка, — все это он брался излечить. Торговец
быстро распродавал свой товар, потому что с готовностью протягивал средство
любому, кто сумел преодолеть смущение и попросить его. Затем он сказал:
— А теперь у меня есть нечто специально для дам. Вы, пузатые мужики,
можете проходить мимо, если, конечно, вам не известна какая-то особа,
нуждающаяся в подобном средстве по известной вам причине, прохвосты вы
эдакие! Ведь у всех дам бывают небольшие неприятности...
Он продолжал болтать.
Все это мне было очень знакомо, Эли, естественно, не описывал всех
подробностей, но в этом не было никакой нужды. Начиная с того самого лета,
когда Шед смастерил мне железную подкову, я не пропускал ни одной летней
ярмарки. Мне были известны хитрые намеки, которыми торговец подхлестывал
интерес толпы к своему товару, и я помнил последнюю фразу его речи:
— Но я знаю, насколько стеснительны дамы, поэтому, красотки, можете
идти своей дорогой, развлекаться, а мой помощник и я будем все время рядом.
Присмотритесь к нам повнимательнее, чтобы узнать нас в толпе, и одного слова
на ушко, одной монетки в ладошку будет достаточно, чтобы заполучить это
чудодейственное средство.
И в этот самый момент Джошуа Сибрук заговорил во весь голос:
— Женщина, купившая эту дрянь, рискует страдать больше, чем от любых
мук деторождения.
Знахарь пришел в неописуемую ярость. Лекарства от суставов и зубной боли
продавались открыто и стоили всего несколько пенсов, но снадобье, которое он
предлагал от женского недуга, обычно продавалось тайно, словно контрабанда,
и поэтому стоило намного дороже. Женщины, пробиравшиеся подальше от
столпотворения, украдкой совали шиллинг или даже два в ненароком протянутую
руку и не требовали сдачи. Джошуа посягнул на его лучший товар. И сойдя со
своего помоста, торговец принялся поносить противника. К нему присоединились
несколько жителей Маршалси, и вскоре их брань переросла во всеобщее
возмущение. И стоило только кому-то из толпы крикнуть:
Топи колдуна
, как
произошло непоправимое.
— Меня там не было, парень, не тянет меня на ярмарки. Это все
рассказала мне Линда, и, пусть она заносчива, но врать не станет. Эсквайр
был там тоже — это мне сказал Джем Флауэрс — и он не только не остановил их,
парень, а даже подзадоривал толпу. Им так и не удалось дотащить старика до
реки, потому что он был такой старый и дряхлый, что умер от ударов еще на
ярмарочной площади. А грум твоего отца, Джим, был из первых, кто пинал его
ногами и наносил удары.
Во все это очень легко верилось.
— Продолжайте, — попросил я.
И Эли продолжил свой рассказ:
— Девушка чуть не обезумела от горя, и когда старый плотник Куллум
получил заказ от твоего отца на роскошный гроб для старика, она отправилась
в мастерскую сама и выбрала самый простой гроб, поклявшись, что продаст все
в доме, чтобы заплатить за него. Миссис Хант, с фермы Хантов, такая
заботливая женщина, пришла, чтобы успокоить девушку, уговорить ее поспать
немного, но та все рыдала и рыдала, не двигаясь с места.
Ко дню похорон, люди уже начали сожалеть о содеянном, и на похороны все
пришли трезвые и спокойные. А отец твой не заявился, зато Джим, грум его,
околачивался там все время, пока кто-то, видевший как он вонзил свое колено
в печенку старика, не сказал, что лучше бы ему убираться подобру-поздорову.
В ту самую ночь я поздно работал на своей земле в Лайер Филд. Это как раз по
соседству с их домом. И вдруг услышал истошные крики девицы. Я подумал, что
ее мучают кошмары, что она там совсем одна, и поспешил к ней, но застал там
твоего отца, срывающего с девушки ночную рубаху, а она заходилась от крика.
Он ведь громила — твой отец, но во мне так взыграла кровь, что я одним
ударом вышиб его на дорогу. Бедняжка припала ко мне в слезах, она говорила,
что верила этому человеку,
...Закладка в соц.сетях
