Жанр: Любовные романы
Цветущая, как роза
...а какая-то поспешная неловкость.
— Почему? — поинтересовался я. — Ты ведь не виновата.
— Нет, наверное. Даже если бы я и была дома, он все равно мог бы
сделать это. Эли считает, что я не слишком строга с детьми. А Джеймс вечно
такой шалун. Он еще и хитрец. И если Эли увидит ожоги, он спросит меня,
почему я позволила ребенку безобразничать, и эта маленькая обезьянка тут же
выдаст меня:
Мама гулять
. И я решила, что лучше уж я раздобуду это
лекарство и быстро залечу рану.
Дело было не в самом происшествии, и не в том, что она оставила детей без
присмотра, что случалось очень редко, меня насторожила скороговорка, которой
она все это рассказывала. Но это было не то чтобы подозрение, а смутная
догадка, которая тотчас же забылась, когда Линда добавила:
— Я бегала к Люси Стеглс, проведала ее, хотела спросить ничего ли ей не
нужно. Она уже поправляется, сама кормит малыша.
К этому времени мы уже вошли во двор, Майк был там. Он сразу же пошел в дом
за лекарством.
— Где твои негодники? — спросил я.
— Привязала их как щенят, по-другому никак с ними не справиться. Эли
поехал на мельницу с телегой, и я успею вернуться до его приезда, если
потороплюсь. О, спасибо, Майк. Я очень признательна. До свидания. До
свидания, Филипп.
И она бегом припустила к себе.
Зайдя в дом, я подумал, что Эли повез груз на мельницу, и если он должен
вскоре вернуться, значит, выехал спозаранку. Итак, Джофри попрощался с
Линдой, и она видела, как он уносился вдаль, голубоглазый герой в синем
одеянии на роскошной кобыле. А она, размышлял я, такая наивная, что узрела
рыцарство даже в откровенных притязаниях моего отца, и различила доброту в
суровом пуританстве Эли. Разве могла ускользнуть от ее внимания
романтическая натура этого неотразимого искателя приключений?
Следующие два дня я много времени проводил с Диксоном, который уже мог
медленно спускаться вниз и сидеть у открытого окна. Он был интересным
собеседником, хотя и не слишком жизнерадостным. Набег индейцев на Диксонвиль
уничтожил результаты его трудов. Все погибшие были ему знакомы, он уважал
их, многих даже любил. И он не мог, как другие, более молодые беглецы,
стряхнуть горестные мысли, причиненные этой трагедией.
— Будь я моложе, — однажды признался он, задумчиво глядя вдаль
бесцветными стариковскими глазами, — я бы верил в будущее. Этого
Беспокойную Луну, как его называют, постигнет та же участь, что и Могучиего
Грома. НЕИЗБЕЖНО. Время индейских вождей миновало. Час их пробил. И когда с
ним и его воинами будет покончено, земля-то останется, и озера и все, что
делало Диксонвиль Диксонвилем. Но я буду уже слишком стар, чтобы начать все
сначала. Недавно я организовал школу. В селении не должно было остаться ни
одного человека, не умеющего писать и читать. А для женщин мы устраивали
вечера с шитьем и чаем, где они собирались и развлекались, у мужчин был тоже
своего рода клуб, они могли там выкурить по трубке и спокойно пропустить
стаканчик после рабочего дня. И все это стерто с лица земли горсткой дикарей
под предводительством дьявола с неуемными амбициями, которые ему ни за что
не осуществить.
— Но это была их земля, — сказал я только для того, чтобы
продолжить беседу.
— И что они с ней делали? Пахали? Строили цивилизованные селения? Нет.
Вонючие хижины, полные костей, шкур, и грязи. Их женщины — просто вьючные
животные, дети — кровожадные дикари. Нет, право собственности не должно
стоять на пути прогресса. Земля принадлежит тем, кто может на ней работать.
Мы слишком рано объявили войну короля Филиппа законченной. Нельзя было
оставлять в живых ни одного темнокожего на всей территории между озерами и
океаном. Нельзя воткнуть меч в землю, если ты не уверен, что сможешь мирно
пахать и сеять на ней.
— Думаю, вы правы. Но порой я вспоминаю одного индейца, убитого в этом
самом дворе. Я видел его. Он был худой и слабый. Его мертвое лицо было
спокойным и мирным. И я тогда испытал жалость к ним ко всем. Они ведь не
ПРИГЛАШАЛИ нас сюда.
— Да, это конечно аргумент. Но в конце концов, мистер Оленшоу, вы ведь
образованный человек и поймете, что я имею в виду, когда говорю о
беспощадности цивилизации. Это сила, которую нельзя игнорировать. И она
имеет свою форму. Только подумайте. Всякое вторжение шло с востока на запад.
Татары шли на запад, и готы, и римляне. И такие движения, как мусульманство
и христианство, шли на запад. Это что-то вроде мирового плана. И согласно
этому предначертанию белый человек движется в этом направлении через весь
американский континент. Будут еще и Беспокойные Луны и Диксонвили, но им не
остановить этого процесса, как Вейк не преградил в свое время путь викингам.
Будут еще такие старики как я, но боюсь, что от их трудов останутся лишь
воспоминания.
И чтобы отвлечься от печальной темы, я спросил:
— Интересно, что удастся обнаружить Джофри?
— Все, что только можно выяснить, он узнает. И при этом выйдет сухим из
воды. Он рожден под счастливой звездой.
— Вы верите в такие вещи? — удивился я.
Старик казался мне очень трезвомыслящим и лишенным всяких
предрассудков. — Что касается Джофри, то я верю во все. Ему двадцать
четыре года, а о его приключениях можно написать целый роман. Его отец —
француз, и сам Джофри родился во Франции. Уже в семнадцать лет от роду он
записался в армию. Была там какая-то история с женой старшего офицера, и он
решил отправиться в Индию. Корабль потерпел крушение, но его подобрали в
море, снова его счастливая звезда — и вместо Шандернагора, он попал в
британское селение. Мать его была англичанкой, и он питал определенные
чувства к этой нации. Так что он остался там и работал у них на фабрике какое-
то время. В этой связи его направили в Лондон, где он познакомился с
человеком по имени Биллингс; вы, наверняка, слышали о нем от мистера Горе.
Биллингс как раз собирался в Диксонвиль, а Джофри в этот момент взял под
опеку детей Камбоди, родственников по материнской линии, сирот, оставшихся
без единой родной души, даже не имевших друзей. Взять их с собой в Индию он
не мог, так что решил направиться сюда вместе с Биллингсом. И он причинил
нам немало хлопот, смею вас заверить. Но справедливости ради не стоит
забывать, что эти дети, которые всегда были при нем, и я сам, которого он
подобрал по дороге, были единственными, кому удалось спастись в этой
заварухе. Интересно, останется ли он здесь? Нравы у вас довольно строги, не
так ли?
— Что касается меня, то нет. Но не думаю, что ваша идея создать клуб
была бы принята здешним обществом.
— О, да я и не имею права воплощать здесь свои идеи. Если я и останусь
у вас, то ограничусь только тем, что буду зарабатывать хлеб насущный. Я
только думаю о Джофри. Мы не были слишком суровы в Диксонвиле, но и там у
него было одно-два столкновения с местными властями.
— По какому поводу?
— Женские прелести, — коротко сформулировал Диксон. — Он
просто не может устоять. Ничего при этом серьезного у него на уме нет. Но не
все это могут понять. Несколько разъяренных отцов и ревнивых мужей
преследовали его с ружьями. В полном смысле этого слова. Тот же Биллингс,
который привез его сюда, прострелил ему ногу, когда он вылезал однажды ночью
из окна спальни Фелисити Биллингс. У него на одной ноге практически нет
голени.
— Он женат?
Впервые за эти две недели Диксон рассмеялся.
— По крайней мере, я этого не знаю, но почти уверен, что нет. От пули
он еще может увернуться, но сварливая жена дома быстро усмирила бы его пыл.
Ну и жизнь! Совсем не такая, как у меня. Бешеная скачка по сравнению с моей
хромающей трезвой трусцой. А в нем даже легкая хромота казалась
романтической, особенно когда стала известна ее причина. Как никогда раньше,
мне захотелось узнать, была ли Линда или Джудит предметом его интереса на
этот раз. И хотя не было реальных оснований полагать, что это одна из них, я
все равно не мог отделаться от этой мысли. Почему Эдвард задал свой вопрос?
Почему Джофри просто не ответил:
Ты маленький наглец. Я делал то-то и то-
то.
? И Линда сама сказала, что уходила из дому, а я имел доказательство
отсутствия Джудит.
Я пытался откинуть в сторону эти мысли, убеждая себя, что я не разъяренный
отец и не ревнивый муж. Но мысли не покидали меня, и после ужина, оставшись
в кухне наедине с Джудит, я подвел разговор к тому моменту, когда вполне
естественно прозвучал вопрос:
— Джудит, — начал я, полностью сосредоточившись на перьях, которые
точил. — Ты, я думаю, вчера навещала Люси Стеглс?
— Нет, а что?
— Просто хотел узнать, как она. Кажется, Майк не ходил к ней на этой
неделе.
— Миссис Мейкерс же говорила вам сегодня утром. Она была там вчера.
— Так ты видела ее?
— Да, — отрезала девушка, но я при этом испытал такое облегчение,
что даже ее тон не имел никакого значения. И словно чтобы сгладить свою
грубость, она добавила:
— Я ходила к Битонам. Ральф привез отрез муслина из Салема, и Кристина
шьет мне платье.
Теперь я нашел в себе силы поднять глаза. Если Линда была у Люси, а Джудит у
Кристины, то никто из них не мог проводить время с Джофри Монпелье.
Итак, я поднял голову и сказал:
— Скоро уже можно будет надеть платье из муслина. Какого оно цвета?
— Белое в красную крапинку, и к нему вишневые ленты.
— Совет не одобрит, но я уверен, что тебе оно очень подойдет.
Лицо девушки засветилось такой радостью, что я едва ли не раскаялся в своих
подозрениях.
На следующий день, в воскресенье, мы все отправились в дом собраний,
перестроенный в ненадежную крепость. Задняя часть помещения была завалена
запасами провизии, мешками муки, мясом, копченой ветчиной, глиняными
кувшинами с медом и соленой говядиной. Эта картина служила постоянным
напоминанием об опасности, которую еще нельзя было считать миновавшей.
Тягостное впечатление усиливалось молитвами мистера Томаса, который заунывно
тянул что-то о ночном кровопролитии, о сверкающей в лучах солнца вражеской
стреле. А я старался вспоминать все хорошо известные мне псалмы, которые
часто перечитывал с тех времен, как Шед впервые спел их мне, все те
успокоительные строки, в которых можно было найти слова утешения столь
необходимые в нашем положении. И от мыслей этих моя неприязнь к этому
убогому маленькому человечку росла.
Как обычно, я занял место, с которого мог видеть Линду. Рядом с ней сидел
Эли, важно держа на руках одного из близнецов, братец которого сидел на
коленях Линды. Их забавные крошечные личики, такие похожие, сияли румянцем и
здоровой чистотой. Ослепительно золотистые кудряшки отливали на солнце, и,
казалось, отражали солнечные лучи. Линда выглядела как обычно приземленной,
подавленной копией своего былого существа. И все равно что-то неуловимое
отличало ее от других женщин, покорно и неподвижно сидевших с детьми на
коленях. Пряди ее волос, выбившиеся из-под платка, хранили прежний блеск,
головка грациозно сидела на длинной тонкой шее, линия которой плавно
переходила в прямые узкие плечи. Она была укрощена, связана, скована, но не
погасла, не увяла, как другие, под тяжестью замужества и материнства. Даже
Зилла Камбоди в полном расцвете юности не могла сидеть и двигаться с такой
непринужденной грацией. Нетрудно было заметить, который из близнецов был
большим шалуном. Непоседливый близнец с громким визгом протянул пухлую
ручонку через плечо Линды и вцепился в бороду Эли. Линда отодвинулась
подальше на край скамьи, а Эли резко оттолкнул дерзкую ручку. Но в Джеймсе,
вероятно, воплотились все неукротимые черты материнского характера. Он еще
настойчивее потянулся, твердо упершись ножками в колени Линде, и ему удалось
дотронуться до манящей золотистой растительности на отцовской щеке, что
вызвало радостный и удовлетворенный смех малыша. Эли сделал Линде знак и
передал ей Джона спокойного мальчугана, приняв у нее из рук Джеймса,
которого тут же усадил себе на колени сильным и властным движением. Я думал,
что мера эта окажется действенной, на это рассчитывал и Эли. Малыш немного
успокоился, уставился на мистера Томаса, бормотавшего что-то о каре
Господней, которая неминуемо падет на головы отступников. Со своего места
мне было прекрасно видно, как Джеймс сосредоточил все свое внимание на
изучении собственной ноги. И вдруг в воздухе, над головами ошеломленной
публики, пронесся крошечный башмачок Джеймса из овечьей кожи с
развевающимися шнурками. Даже мистер Томас не мог не заметить этого
беспорядка, и мне показалось, что в этот момент он раскаялся в своем
требовании, чтобы все без исключения посещали собрание. Эли встал и на
цыпочках направился к двери, потревожив одного-двух сидящих. Шлеп-шлеп —
раздались увесистые удары руки Эли. Линда оглянулась, встревоженная и
смущенная. Громкий вой, подобного которому мне до того еще не доводилось
слышать, сочетал в себе и возмущение, и ярость, и боль — всю гамму чувств,
вызванных этим жестоким наказанием. Крики оборвались так же резко, как и
начались. Мистер Томас вернулся к своей проповеди, а Эли так же бесшумно
прокрался на место, как мешок, держа под мышкой неугомонного сынишку.
На улице было солнечно, и даже тепло для этого времени года. Люди собирались
группками. Мужчинам еще удавалось общаться в течение недели, для женщин же
собрание было единственной возможностью обсудить новости. Большая толпа
окружила Ральфа и Ханну, наших молодоженов, другие собрались вокруг Люси
Стеглс, впервые за все это время появившейся на людях. Линда и Эли опустили
на землю свою беспокойную ношу, дав детям возможность порезвиться на
солнышке.
— Как тебе этот негодник? — спросила Линда. — Разве не
странно? Они так похожи, что даже я едва различаю их, и все же один — просто
ангел небесный, в другого же словно дьявол вселился. Да, возьми-ка тот
башмачок, Эли. Мне так трудно их шить. Жаль будет, если один потеряется.
Эли вернулся в помещение, а Линда шепнула мне:
— Он так и не заметил ожога, все быстро затянулось.
Взгляд, который сопровождал эти слова, установил между нами нечто вроде
заговора против Эли, от этого сердце мое потеплело и затрепетало.
— Очень проказливый ребенок, — продолжал разговор Эли, вернувшись
к нам. — Его нужно наказывать. Когда я шлепнул его, то заметил что-то
вроде следов ожога на руке. Наверное, он опять баловался с огнем. — А
кто из них кто? — быстро перевел я разговор на другую тему.
— Это Джон, — начала объяснять Линда, показывая на крошку,
который, опустившись на корточки, терпеливо собирал ромашки. — А тот —
наш негодник Джеймс. Их даже по состоянию одежды можно различить.
И будто в подтверждение слов матери, Джеймс заковылял к маленькой Бетси
Стеглс, и ухватился за длинные густые волосы девочки. Крепко сжав косы
цепкими кулачками, мальчуган оторвался от земли повис всей своей тяжестью на
импровизированном канате. Бетси издала пронзительный визг, и Джеймс, как
обезьянка, ловко отскочил и укрылся в складках маминой юбки.
— Видишь, — вздохнула Линда. — Он все понимает. Просто
ужасный ребенок.
— И получит достойную порку, как только мы придем домой, —
заключил Эли, поднимая мальчика на руки и хорошенько встряхивая его. —
Теперь ты попросишь прощения у Бетси.
— Ты просишь прощения у Беси, — громко и отчетливо повторил
Джеймс. Все рассмеялись, а Эли сказал: — И что еще хуже, он слишком много о
себе мнит. — Ладно, пошли.
Объект вселения дьявола весело улыбался толпе собравшихся, сидя на плече
отца. Взгляд мой упал на Джона, которого несла Линда, низко опустив его на
бедро, затем я снова посмотрел на Джеймса. В его раннем развитии и дерзком
поведении было что-то сверхъестественное и зловещее. Он вовсе не походил на
своего брата-близнеца, казался намного старше, и даже умудреннее, насколько
это определение применимо к ребенку его возраста. Мне вспомнились всякие
россказни о заколдованных детских душах, которыми подменяли настоящих детей.
Эти легенды, наверное, были порождены именно такими случаями. Мне даже
охотно верилось, что какая-то злая колдунья создала этого шалуна и подсунула
в колыбельку к серьезному сыну Эли нарочно, чтобы как-то смутить и
растормошить его.
Зилла Камбоди поспешно догнала нас и спросила своим нежным звонким голоском:
— Вы разрешите нам с Эдвардом пойти на обед к миссис Пикл?
Эдвард, который так болезненно воспринял то, что его кузен оставил их на мое
попечение, не переставая дуться, шел следом, с явным волнением ожидая моего
решения.
— Конечно, — сказал я. — Развлекитесь немного.
Хотя я совершенно не представлял себе, как можно развлекаться в обществе
Кезии.
И тут Эли произнес единственные шутливые слова, которые мне за все время
нашего знакомства довелось услышать из его уст:
— Либо Кезия что-то задумала, либо пирог так зачерствел, что Пикл не
может его есть сам.
Зилла взобралась на повозку, уселась рядом с Мэри, а Эдвард и Моисей пошли
следом, шутливо делая вид, что пытаются догнать их, пыхтя, отдуваясь и
хохоча в тон девушкам, которые хихикали, хватаясь друг за дружку.
Такие
молодые, — подумалось мне. — Мрачные собрания, нудная проповедь,
отрезвляющее присутствие старших — все это забыто, потому что светит солнце,
и пробуждается природа.
Солнечные лучи падали на Линду, высвечивая глубину коричневато-зеленых глаз,
освещая нежный овал щек. Через некоторое время Энди и Майк догнали нас,
взяли близнецов на плечи и принялись играть в лошадки, пустившись
наперегонки, что оживило даже серьезного Джона, и оба мальчугана визжали,
болтали толстенькими ножками, крепко вцепившись кулачками в гривы своих
скакунов. Эли смотрел на это развлечение с едва сдерживаемым раздражением и
легким презрением.
— Они совсем их разбалуют, — произнес он.
— Ничего страшного, — спокойно возразила Линда. — Как только
придем домой, я уложу их спать.
И чтобы переключить внимание мужа на другой предмет, она спросила:
— А от мистера Монпелье есть какие-то известия?
— Нет. Вот уже четвертый день. Он должен скоро вернуться.
— Надеюсь, с ним ничего не случилось.
— Я тоже надеюсь.
На мосту мы простились. Энди и Майк сняли с себя седоков и, вручив их
родителям, стояли еще некоторое время, помахивая руками на прощанье и
стараясь отдышаться после бурного веселья.
— Этот Джеймс — просто великолепный мальчуган, — сделал вывод
Майк. — Мы бы с ним отлично поладили. Надеюсь, Эли не посвятит свою
жизнь укрощению его свободного духа.
— С этим малым ничего не выйдет. Это тебе не Джон.
Мы вошли во двор, где застали Джофри Монпелье, распрягавшего лошадей. —
О, Боже, — воскликнул он вместо приветствия. — Индейцы даже не
знают, какое преимущество им дает ваша христианская вера. Это место просто
идеально приспособлено для набега в погожее воскресное утро.
— Мне это как-то и в голову не приходило, — поразился я такой
очевидной мысли.
— Никто об этом не задумывается, пока не становится слишком поздно. Ну,
ничего. Они еще не нападали, и вряд ли им это удастся. Энди, доведи-ка дело
до конца с этой лошадью. Она мне скоро понадобится. Пойдемте, Филипп, мне
нужно о многом вам рассказать.
Мы прошли в зал, и я настежь распахнул окно. Джофри снял сюртук, стащил
башмаки для верховой езды и, как кот, калачиком свернулся в кресле.
Некоторое время он трудился над непокорной трубкой. Наконец к потолку
взметнулись первые клубы дыма, и молодой человек с улыбкой поглядел на меня
и начал:
— Как там Энди любит говорить — ах да, ЖУТЬ КАК. Ну так вот, мне жуть
как повезло. Я нашел лагерь их главаря и выяснил все его планы. — Он
глубоко затянулся. — Это индеец Александр, которого я упоминал под
именем Беспокойная Луна, потому что он родился во время лунного затмения,
кстати, почему у нас нет таких имен?
— Цивилизация, я так думаю, — предположил я. — Я бы,
наверное, получил прозвище Железная нога
или что-нибудь еще менее лестное.
— Ну, — поспешил возобновить разговор Джофри. — Беспокойная
Луна знает о существовании вашего селения. Ему сказали, что у вас так много
мужчин, что некоторые даже не спят ночью и охраняют скот. У него
преувеличенные представления о вашей численности, что само по себе не так уж
плохо. Плохо то, что во вторник или среду на следующей неделе он готовится
совершить нападение. Дело в том, что для оправдания предсказанной гадалкой
судьбы он должен уничтожить все поселения между озерами и побережьем:
Диксонвиль, Зион, а затем и Форт Аутпост. У вас он надеется захватить много
лошадей. Но он не двинется с места в полнолуние в понедельник. Лагерь его в
тридцати милях отсюда, там он ждет прибытия остальных — стариков,
необстрелянных юношей и женщин, прибытие которых ожидается в понедельник или
во вторник. Сейчас он развлекается как может, празднуя победу над
Диксонвилем, объедаясь мясом и обильно запивая его огненной водой. В
Диксонвиле была небольшая таверна с собственными запасами, которые
Беспокойная Луна не оставил без внимания.
Трубка его снова погасла, и он нетерпеливо пытался раскурить ее.
— Минутку, — воспользовался я паузой. — Это что, сам
Беспокойная Луна посвятил вас во все свои тайные замыслы? Если нет, то
как?..
— Как мне удалось получить все эти сведения? Вот именно в этом мне жуть
как повезло. Прямо над их лагерем есть небольшая рощица и ручей. Беспокойная
Луна, конечно же, разбивает лагерь только на открытой местности. Я же
остался в своем укрытии и наблюдал, пытаясь определить, сколько у них
бойцов. Я насчитал где-то около двухсот. Я ждал каких-либо происшествий, но
случившееся превзошло мои ожидания. В пятницу, ближе к вечеру, в лагере
поднялась невероятная суматоха с криками, беготней, я даже подумал, что
Беспокойная Луна подорвался на запасах пороха или что-то в этом роде. Затем
из лагеря вышла группа индейцев, таща на веревке из неотделанной кожи какую-
то жертву. Они вбили в землю столбы, по одному на каждую руку и ногу и
подвесили беднягу лицом вниз. Затем разожгли небольшой огонь под его животом
и принялись плясать вокруг в диком хороводе, подпрыгивая и подбрасывая в
воздух копья. Я опасался, что они не уйдут, пока жертва не сгорит дотла или,
по крайней мере, не потеряет сознание, но начало темнеть, подошло время
ужина, и они отправились обратно в лагерь. Как только они ушли, и сумерки
достаточно сгустились, я развязал несчастного — скорее срезал его, как
недозрелый плод: узлы из неотделанной кожи не для моих пальцев — и потащил
его в рощу. Он был в самом плачевном состоянии. Эти ребята — настоящие
дикари. На его грудь и живот нельзя было смотреть без содрогания, но после
одного-двух глотков рома он смог наконец заговорить. И вот в этом-то и
заключалась моя жуть какая удача. Он был одним из людей Биллико из
Диксонвиля. Ему удалось спастись в той кровавой резне, которую Беспокойная
Луна устроил в селении. Кроме того, он говорил на сносном английском, и я
понимал его. Его укрыла у себя в доме одна из женщин Беспокойной Луны, и он
хотел было выдать себя за одного из них. Но они пронюхали все это. С
женщиной расправились днем раньше еще более жестоким образом.
— И что же вы сделали с ним?
— Я показал пальцем в сторону и сказал:
— Смотри туда, — затем прикончил его ударом по голове. Просто не
рискнул стрелять. Жаль беднягу, но он все равно бы умер от ожогов. Когда
наступила ночь, я вернулся на место казни и снова привязал тело над огнем в
надежде, что они не будут слишком пристально присматриваться к трупу. По
крайней мере, я на это очень рассчитываю.
Некоторое время мысли мои беспорядочно крутились в голове. Тут целая
история. И человек, чудом избежавший смерти и пытающийся замаскироваться под
воина враждебного отряда, и женщина, согласившаяся укрыть его, и ужасная
расправа над обоими. Мне с трудом удавалось сдержать дрожь страха при мысли
о беспощадности, дикости и зверстве этих людей. В Диксонвиле было сорок
мужчи
...Закладка в соц.сетях
