Жанр: Любовные романы
Анатомия развода
...ась - слушала песни Высоцкого, любимого барда Анатолия, и перечитывала давно
забытую книгу "Трое в лодке, не считая собаки", которую он часто вспоминал. Хриплый
баритон и антигерои Владимира Семеновича ее дремлющую душу не трогали и раньше, а
книга не рассмешила. Вероятно, Полина родилась бесчувственной, как старый серый
валенок.
Анатолию требовалась совсем другая женщина, вовсе не Полина. Они оба ошиблись,
приняв мечту за реальность. "Я для него посторонняя, - печально думала Полина, - была и
осталась. И для себя тоже..."
Потом появилась Катя...
Она работала медсестрой в медицинском центре, где Роман проходил реабилитацию.
Ромка ее даже не слишком запомнил, не выделил среди других шустрых белых халатиков.
Но она сама его выделила и запомнила. И даже очень хорошо.
Катя подошла к Роману, когда за ним приехали на такси брат с сестрой.
- Дай мне свой номер телефона! - потребовала Катя.
Роман пристально взглянул на нее. Девчонка как девчонка... Немножко курносая,
немножко широколицая. Небольшие темные глаза. Милый скуластик... И родинка над
верхней губой. Одновременно притягательная и неприятная.
- Зачем? - холодно спросил он. - б благородство поиграть захотелось? Я в няньках не
нуждаюсь!
- Я дам телефон! - поспешила вмешаться Полина. - У вас есть авторучка?
Катя кивнула. Она запаслась всем необходимым. Алик внимательно рассматривал ее.
Катя позвонила через два дня. Поговорила с Полиной, спросила, не нужно ли чего.
Уколы, массаж... Она, Катя, умеет многое. И живет недалеко. Выяснила это по номеру
телефона.
Потом Катя попросила подозвать Романа. Он нехотя взял трубку.
- Ты, девочка, что здесь забыла? Свои грехи с моей помощью собираешься замаливать?
- Если честно, я не знаю, - призналась Катя. - Папка, если о тебе услышит, меня
прибьет. Можно я приду в гости?
- Нельзя! - немного смягчившись, отрезал Роман. - Папка, он дело говорит. И
понимает, что его дочка достойна лучшей доли, чем безногий инвалид. А у меня, к
счастью, пока имеются родители и брат с сестрой. Так что помощников хватает.
- Я в курсе, - пробормотала Катя. - Но меня пригласила Полина... И я приду в субботу.
Уж извини...
- Дура! - закричал Роман на сестру, швырнув трубку. - Ну что ты лезешь в мою жизнь?!
Кто тебя просит?! Учишь детишек бренчать на пианинке, и учи себе дальше! Лучше бы
мужика приискала на счастье!
Полина отмалчивалась. Родители тоже как-то очень тихо и ловко устранились, а Алик
был еще маловат.
Катя пришла. Принесла конфеты и бутылку красного вина. Его распили дружно, всей
семьей, а потом старшие Суровцевы опять безмолвно исчезли в своей комнате, и они
остались вчетвером. Алик во все глаза рассматривал Катю. И чем дольше смотрел на нее,
тем больше она ему нравилась. Чудилась в ней отрешенность, отстраненность от земли,
какая-то отдаленность от всего, что ее окружало и что находилось с нею рядом. Она
казалась ни к чему не привязанной и ни от чего не зависящей. Простая и легкая, как лист
дерева, и непонятная, как птица в вышине, которую никому не догнать...
Катя... Разве могла она предположить, сколько горя принесет в дом Суровцевых, и без
нее содрогающийся от боли?..
- Мука мне с тобой, - признался медсестре Роман, когда они остались одни.
Деликатные брат с сестрой отправились восвояси. - Зачем ты пришла?
- Я не знаю, - повторила свое Катя.
Если бы она поняла тогда... Но как можно предугадать будущее?..
- А какие у нее грехи? - спросил потом Алик. Роман недоумевающе уставился на брата.
Он и забыл о своих словах.
- Ну, ты вот говорил ей по телефону, - напомнил Роальд. - Где ты о них слышал? Когда
лечился?
- А-а, да... - вспомнил Роман. - Понимаешь, просто грехи есть у каждого из нас. У кого
много, у кого поменьше... И у нее тоже. Обязательно. Пусть даже тебе о них ничего не
известно. И искупать их тоже придется. В этом деле нет избранных.
В тот вечер они еще полчаса посидели - тупо, бездарно, раздражаясь в глубине души
друг на друга и одновременно радуясь всем окружающим. И Катя ушла.
- Зачем она приходила? - поинтересовался Алик.
- Сама не разберется зачем, - иронически объяснил брат. - Я тоже у нее об этом
спрашивал.
Через некоторое время начались скандалы. Катя настаивала на переезде к Роману. Ее
родители были категорически против. Однажды Катин отец позвонил Суровцевым.
Братья оказались вдвоем. Алик передал трубку Роману, не подозревая о том, кто
звонит. Лицо брата, выслушавшего несколько первых фраз, странно и нехорошо
изменилось.
- Кто это? - шепотом спросил Алик.
Роман махнул рукой, чтобы брат вышел из комнаты. Тот послушно закрыл за собой
дверь, но решил подслушивать, хотя раньше никогда не опускался до такого.
- Я ее за руку сюда не тащу! - резко сказал кому-то Роман. - Разбирайтесь со своей
дочкой сами, меня в это дело не вмешивайте! Но запретить ей тоже ничего нельзя -
взрослая! У нее своя голова на плечах.
Роальд догадался, кто звонит.
- А вы предлагаете мне ее отсюда выставить, когда она ко мне снова заявится? -
продолжал брат. - И как вы это себе представляете? Она приходит, а я ей говорю:
"Убирайся, поскольку так требует твой отец!" Вы этого хотите?
Собеседник что-то ответил.
- Нет!! - неистово закричал Роман. Алик даже испугался. - Нет!! Ни за что!! Не
дождетесь! - и швырнул трубку. - Роальд! - заорал брат.
Алик в ужасе ворвался в комнату.
- Этому типу больше меня не подзывай! - приказал брат. - Голос запомнил? И
отправляйся опять к себе! Мне нужно позвонить Катерине.
Алик кивнул и тихо ушел на кухню, где готовил уроки. У Суровцевых была
трехкомнатная квартира. Спали братья вместе, но днем Алик старался не беспокоить
брата и перебирался со своими делами на кухню.
"А где же я буду жить, когда сюда переедет Катя?" - грустно подумал он. Да, в этом
случае ему придется и спать на кухне. Другого варианта не предвидится. Не переселять же
Полину к родителям...
Вечером пришла Катя. Навсегда. С маленьким чемоданом.
- Это все твои вещи? - насмешливо хмыкнул Роман. - Богато живешь!
И Алик безмолвно переселился на кухню. Пока. До поры до времени. Правда, никто не
имел представления о том, как долго это время может продлиться.
- Алечка... - робко, неуверенно завела после ужина разговор мать.
Она мучительно разрывалась между тремя неустроенными и несчастными детьми.
Алик не дал ей договорить.
- Я все понимаю, мама, - вздохнул он. Мать снова заплакала...
Потом началось самое страшное...
Роальд стал бродить за Катей по квартире. Едва Катя переступала вечером порог, Алик
буквально приклеивался к ней и таскался всюду по пятам.
- Хвостом работаешь? - недобро поинтересовался Роман. - Скоро возле сортира ее
караулить станешь... Ты совсем обалдел, братишка?
- Да, - просто признался Алик.
И Роман надолго задумался, изредка пристально оглядывая младшего брата.
Катя Аликовых взглядов не замечала. Она была счастлива. Жили Роман с Катериной
хорошо. И порой, мельком посматривая на себя в зеркало, Алик печально думал, что он
некрасивый. Совсем не похож на Романа, высокого, плечистого, с вьющейся неразберихой
волос и глазами в пол-лица, над которыми удивленно размахнулись темные брови.. Алик
даже искренне забывал о том, что брат без ног. Ему это сейчас казалось незначительным
обстоятельством.
Через несколько месяцев Катя стала раздражаться.
- Что ты ходишь за мной? Не мешай, я буду варить борщ!
Алик равнодушно и удивленно вскидывал плечи.
- А куда мне деваться? Я все равно живу на кухне. Так что куда ты - туда и я.
Катя ненадолго умолкала. Логика оставалась на стороне Роальда.
- Алечка... - вновь робко попробовала заговорить с младшим сыном мать.
И он опять ее оборвал. На этот раз довольно резко.
- Я могу смотреть на кого угодно и сколько угодно в своем родном доме!
И мать в который раз привычно заплакала... Отец хмуро отмалчивался. Попыталась
вмешаться Полина.
- Братик, - она прижала к себе упрямую взъерошенную дерзкую Алькину голову, - ты
ведь понимаешь, мы должны жить ради Романа. Помогать ему. Думать и заботиться о
нем.
Слова подбирались беспомощные, нескладные и чужие.
- Заботиться? - холодно повторил Роальд. - А Катя на что? Знаешь, Поля, я понимал,
понимал вас всех, и надоело. Я устал во всем разбираться. Теперь хочу не понимать!
Полина испугалась по-настоящему. Ей тоже очень тяжело жилось. Она любила обоих
братьев, тосковала по своему женскому заблудившемуся счастью и чувствовала себя в
доме почти лишней. Ушла бы к мужу - освободила бы столь необходимую им комнату...
Но уходить Поле было совершенно некуда.
- Тебе нравится Катя? - прошептала Полина.
- Очень, - тихо отозвался Алик. - Поля, что же мне делать? Я не знаю...
Полина тоже не знала. Она растерялась, заметалась в отчаянии перед непростой
ситуацией и вернулась к своим обычным, ненадолго приносящим облегчение ночным
слезам.
Катя продолжала психовать все сильнее. Роман нервно замыкался в себе. Над
Суровцевыми нависла новая, абсолютно неожиданная беда.
А Роальд действительно не хотел ничего понимать. Он полюбил впервые, впервые
ощутил в себе власть эгоистичного чувства, жестко диктовавшего свои законы, и
полностью подчинился ему, не задумываясь ни о чем.
Разве он собирался отобрать Катю у брата? Ерунда! Ему не приходило в голову ничего
подобного. Чего же он хотел и добивался? И этого он не знал. Просто полюбил впервые в
жизни... И не смог, не пожелал подавить в себе увлечение. А зачем, ради чего ему себя
ломать?
Весной он заканчивал школу. Суровцевы радостно готовились к выпускному. Роман
подарил брату отличную бритву. Первую в Алькиной жизни.
А после праздника, когда Роальд уже поступил на психологический факультет МГУ,
Роман внезапно расстался с Катей.
Об их последнем разговоре так никто и не узнал. Катя молча, тихо сложила свои
немудреные пожитки и так же молча ушла. Навсегда.
- У вас тут слишком боевое братство, - сказала она на прощание.
Милый скуластик...
А Роман начал просить милостыню в метро.
Это было совершенно лишнее. На жизнь Суровцевым вполне хватало. Но Роман
демонстративно, на грани срыва, заявил, что не желает сидеть на шее родителей и сестры.
И раз уж родная страна не хочет о нем заботиться, он позаботится о себе сам. Он начал
раздражаться, срывал свое настроение на родителях, кричал на Полину, которая мучилась
с низким давлением и часто бродила вялая, полусонная и почти обессиленная.
Роальд по-прежнему жил на кухне. Вернуться к брату не захотел...
Учиться ему нравилось. Можно каждого разложить до мельчайших подробностей
души. Человек часто сам не знает, что у него прячется где-то в глубине. Эти тайны иногда
проявляются в сложных ситуациях или просто случайно - основная мысль философии
экзистенциализма.
Он обожал пускать пыль в глаза, очаровывать и потрясать хрупкое воображение юных
девиц непонятными словами и умными сентенциями. "Трепло, - часто беззлобно ворчал
Роман, - понахватался знаний... А в пустой голове они звенят, как в пустой бочке".
Роальд не обижался.
Он стал подрабатывать мойщиком машин, там очень хорошо платили, и снял себе
квартиру. Несколько женщин, которых он даже не запомнил, мелькнули, вроде осенних
листьев на ветру... Жизнь казалась пустой, лишенной всякого смысла и содержания. Зачем
все это? - все чаще и чаще думал Роальд.
Катю он больше не видел.
13
Олины надежды быстро растаяли в жарком блеске черных скудинских глаз. Никакие
замены его не устраивали. Во всяком случае, в Олином лице. Она была теперь хорошо
наслышана - он сам похвалялся на каждом шагу! - что у Игоря множество девок.
- И что интересно! - хвастал он в школьном коридоре Юрию так громко, чтобы хорошо
расслышали окружающие. - Ты понимаешь, замечаю вдруг, что у меня сплошь одни
подружки! Одна другой передает! Во как!
- Обана! Слух о тебе прошел по всей Земле великой?.. - усмехнулся Юрий.
- Ну да! - ярко засиял Игорь. - Именно так! Рассказывают они друг дружке обо мне!
Ольга постояла, послушала... Почему-то ей стало очень противно и горько... И
поплелась восвояси...
Юрий внимательно посмотрел ей вслед. Игорь ничего не заметил.
Теперь надо было выживать и забывать... А это не так просто. Но Ольга очень
старалась.
Начитавшись рекламных газет, она надумала выйти замуж за рубеж и изучила все
объявления иностранных женихов, мечтающих обзавестись русскими женами. Ольга
выбрала одного и проворно настрочила ему письмо по-английски.
Жених ответил быстро. Письмо оказалось деловым, грамотным и набранным на
компьютере. Завязалась переписка. Оля отправила в Штаты свою лучшую цветную
фотографию и получила фото жениха. Все шло о'кей, по намеченной программе.
Но в третьем письме Фредди раскололся и честно сообщил, что сейчас он сидит в
тюрьме, где компьютеры в каждой камере. Фредди отбывает срок за торговлю
наркотиками и скоро выходит на свободу. Он - один из наиболее известных драгдилеров
Америки и связан с поставщиками наркоты из Европы. Жених чудовищно богат, и Оля не
будет ни в чем нуждаться. У нее всегда будет все, что она пожелает. Правда, его снова
когда-нибудь могут посадить, но Фредди впредь постарается вести себя осторожнее...
Оля подумала и отказалась от столь выгодного предложения. Знакомые девицы
дружно, в голос ее осудили. Что за глупость? Разве можно терять такой редкий шанс и
такого богатого мужа? В конце концов, вышла бы там потом за другого. Главное - уехать.
Но Оля думала иначе и писать новым женихам больше не пыталась. В стране, где
компьютеры стоят в каждой тюремной камере, русской невесте слишком легко попасть
впросак.
Но ей пришла пора вступить в настоящую жизнь. Как это сделать поудачнее?..
Наивная учительница литературы - почему взрослых так легко обмануть? - купившись
на Олину тягу к знаниям и поверив ее мнимому интересу к литературе и желанию писать,
познакомила Ольгу со своим знакомым журналистом из редакции журнала "Пионер".
Увидев его, Ольга обмерла. У него оказались точно такие же черно-непрозрачные
скудинские глаза... Уж не родственник ли?- в страхе подумала Ольга. Но о Скудине ее
новый знакомый даже не слыхал.
Журналист оказался старше Оли на восемнадцать лет. Порабощенный тщеславием, он
яростно претендовал на роль великого прозаика и даже опубликовал в московском
издательстве один-единственный сборник рассказов. Они навевали скуку, поскольку
жизнь там оказалась насквозь выдуманная, люди неестественные, с неоправданными
поступками, необъяснимой логикой и неживой речью.
Сказать об этом журналисту Оля по малолетству постеснялась. Да и кто она такая,
чтобы судить чужие книги?..
Но другие, видимо, не молчали, поэтому вторая книга так и не появилась. В редакции
"Пионера" непризнанный гений со всеми разругался, обиделся на критику и ушел на
вольные хлеба. Его не печатали, он тяжко комплексовал и спасался от депрессии с
помощью девочек, к которым явно тяготел. Но все это Оля поняла значительно позже,
когда сама приобрела кое-какой жизненный опыт.
У неудачника подрастала дочь, моложе Оли на пять лет. Он давно разошелся с женой и
жил один в милой однокомнатке, куда Оля и приходила. Через год, став взрослее, она
сообразила, что писатель откровенно слаб в постели и потому с настоящими женщинами
общаться не осмеливается. Опасаясь насмешек и, очевидно, нарываясь на них не раз, он
стал подбирать исключительно неопытных девчонок. Им его мужская слабость не
казалась чем-то ненормальным. В особенностях и достоинствах другого пола малолетки
разбирались не слишком.
Писатель Оле довольно быстро надоел, поскольку говорил только о своих новых
произведениях, с великими трудами вымученных за письменным столом, и о дочери,
которую обожал. Прозаик, считающий себя знатоком человеческих душ, не догадывался о
самых простейших вещах. Например, о том, что любая женщина, тем более молодая,
жаждет, чтобы обожали лишь ее одну, и никого больше. Слабый и абсолютно
беспомощный мужик, он даже сразу не сориентировался, что Оля - девушка. Да и вообще
отличал ли он женщин от девственниц? Позже Ольга сильно засомневалась в этом.
В постели с ним ей тоже было бесконечно скучно и безнадежно тоскливо. Его
монотонные движения тянулись до бесконечности. Оле надоедало ждать чего-то... А,
собственно, чего? Она этого так и не поняла, пролежав рядом с писателем несколько
месяцев подряд. Чем привлекает людей такая унылая любовь? Неужели она не бывает
другой? Но тогда зачем она, для чего?..
Устав от глупости и безысходности ситуации, Оля перестала навещать своего старшего
друга. Он сначала звонил ей и спрашивал, когда она приедет, а потом отвалился. Понял,
наконец. Оля врала, обещала заехать то в конце этой недели, то в начале следующей. И без
конца причитала и жаловалась на отсутствие времени.
Она продолжала усиленно следить за судьбой Игоря, который Олю попросту не
замечал. Но она уже привыкла к этому, притерпелась и даже приняла как данность.
Просто потому, что ничего другого не оставалось.
После школы Оля поступила в первый попавшийся вуз. Попался ей на дороге Институт
связи. Ну и хорошо... Ей было, в сущности, безразлично. Никаких особых талантов и
наклонностей Оля за собой не замечала. Но все вокруг твердили о необходимости,
важности и ценности высшего образования, этой сомнительной дорожки на самый верх,
хотя работали потом вовсе не по специальности. Вообще в России появилась и
утвердилась лишь одна профессия - менеджер. По-английски - руководитель, заведующий,
директор, управляющий... Без всякой узкой специализации, как вроде бы положено - либо
мебель, либо мобильники, либо посуда. Россия - страна особая, здесь все иначе, чем у
других, а потому - да здравствует универсальный менеджер! Просто менеджер на все
случаи жизни.
Оля стремилась, как многие в молодости, менять жизненные картинки по
возможности часто. Хотя они и сами быстро менялись, со скоростью кадров на экране,
что опять же происходит исключительно в молодости.
За двадцать четыре часа в Олиной .голове частенько рождалось не меньше двадцати
четырех желаний, нередко противоречивых, сумбурных, но настойчивых и требующих
исполнения.
То хотелось выйти замуж - все равно за кого, то немедленно родить ребенка, то купить
себе машину, обязательно иномарку... Еще требовалось построить дачу со всеми
удобствами поближе к Москве, устроить там конюшню и псарню, стать известной бизнеследи,
доказав всем, какая она, Ольга, умелая и пробивная, какая богатая, как сама умеет
зарабатывать большие деньги...
Но пока мечты оставались мечтами.
Оля часто звонила Ане и делилась с ней самым сокровенным. Они обе дорожили
дружбой и не хотели ее терять. Поэтому Аня была в курсе и почтового романа с
драгдилером, и настоящего - с неудавшимся писателем.
- Тихая ты, а непоседливая, - заметила как-то Аня. - Словно на одном месте долго
оставаться не можешь. Вот... А нужно выбрать себе для жизни одного мужика и при нем
сидеть неотлучно, как ветка при дереве, при любом раскладе. Куда своего прозаика
девала? Ничего о нем больше не рассказываешь... Может, у вас бы все и сладилось.
Человек солидный, серьезный...
Аня с сожалением вздохнула, словно сетуя о неудавшейся Ольгиной судьбе.
- Нашлась тут одна... - нехотя объяснила Оля. - Приезжаю к нему как-то, а у него сидит
такая курносая... Вся из себя молодая-молодая... По-моему, даже моложе меня. Ну, я
развернулась и ушла. Хотя он меня всяко удерживал... Видно, мечтал о групповухе.
Девочка снизу, девочка сверху...
Значит, разжала ты свои ладошки! - заключила чувствующая себя опытной Аня. -
Выпускать мужика из своих рук нельзя ни на минуту! Чуть недоглядела: он шасть за порог
- и поминай как звали! Хватнулась - а поздно! Учу тебя, учу, а ты как была - ровно гладкая
доска! Что ни напиши, все стирается! Для тебя в жизни слишком много лишнего. А на
самом деле ничего бесполезного и случайного в ней нет. Я бы побоялась так часто менять
привязанности. А тебе разве не страшно? Все-таки ты на редкость спокойная, даже
бояться не умеешь. Завидую я тебе, непробиваемая ты! Но живешь неправильно. Вот...
- Да ты сама все время прыгаешь, а меня поучаешь! - не удержалась Оля.
-Я прыгаю на одном месте! И далеко ни от кого не отбегаю, - отрезала Анюта. - А ты
вроде кузнечика! Странное сочетание с твоей тишиной... Какое-то тут есть
противоречие... Хотя оно есть у всех нас, наверное...
И Аня задумалась.
Оля в эти философские загогулины не вникала. Ей было не до того. Она, конечно,
побаивалась новизны. Но заставила страх, как и любовь, существовать отдельно от нее, не
захватывая целиком, не терзая и не мучая. Ольга просто честно признавалась себе: "Да, я
боюсь! Боюсь завтрашнего дня, людей, себя... Ну и что?" И флегматично перелистывала
страницы своей жизни дальше, холодно рассматривая собственные чувства и настроения
со стороны, взглядом постороннего бесстрастного наблюдателя. Оля теперь никакими
эмоциями старалась не проникаться и глубоко в душу их не допускать. Пыталась от них
спрятаться, чтобы ненароком снова не сделать себе больно. Они сами по себе, она - сама
по себе, совершенно отдельно. Чувствам больше не доверяла, они вообще чересчур
абстрактны и спорны. Отныне Ольга признавала и Ценила лишь действия и поступки, то
есть реальность, а все, что таилось и пряталось в ее тени, обусловливало и направляло -
все это оставалось для Ольги надуманным и мало значащим. И если бы не Игорь...
Оля сознавала, что не права, но ничего не могла с собой поделать. Она как бы
подчинилась продиктованным писателем условиям, приняла их... выбора у нее не
оставалось. Но Ольга не отнеслась к ним с душой и даже не знала, зачем ей нужны такие
отношения. Совершенно лишние... Просто это оказалось единственным способом
удержать писателя. А ей хотелось его удержать. Но зачем? Ольга плохо понимала его, они
оставались по-прежнему далекими друг от друга, даже вроде бы став близкими.
Дальнейшее казалось Оле смутным, темным, а иногда на редкость тоскливым. Старший
друг, несмотря ни на что, был повыше интеллектом и совершенно непонятен. Она
старательно пробовала понять и дорасти. Ничего не получалось. Оля с болью
догадывалась, что в основе любой близости - сердце, а не постель. Она начала не с того, с
чего надо было...
"Почему я такая? - иногда задумывалась Оля. - А какая - такая? Ну, не как все... А разве
я должна быть такой, как все?"
Она замкнулась и стала сильно сомневаться в любви, нежности и заботливости и даже
почти отвергать привязанности, доброту и бескорыстность. Оля хотела жить безмятежно
и безветренно. Пусть другие вокруг непрерывно срываются, ломаются под штормовыми
предупреждениями и пытаются бороться с проливными дождями! В покое она видела
свое счастье.
Спокойно она относилась и к любым бытовым неурядицам. Могла жить без горячей
воды, неделями не убирала в своей комнате, перешагивая через мусор на полу и не
обращая внимания на коврики пыли на столе и подоконнике. С Ольги достаточно и
сегодняшней, ежедневной пыли, и с ней-то не оберешься возни! Недоставало еще
собирать пыль минувших дней!
Повсюду валялись неубранные Ольгины юбки, брюки и лифчики. Перед приходом
гостей Оля мгновенно и ловко, неплохо навострившись, сбрасывала все шмотки под
диван, запихивая их ногой поглубже.
Мать, заглядывая в комнату, удивлялась:
- Ты, наконец, прибралась?
- Да... - бурчала Ольга.
Но тут взгляд матери натыкался на краешек платья, видного из-под дивана.
- А это что?
Оля быстро и злобно заталкивала ногой платье подальше.
Мать безнадежно вздыхала и закрывала за собой дверь. Переделать дочь она давно
отчаялась.
Мать родилась и выросла в украинской деревне, где жизнь уходила в вечность
неторопливо и умиротворенно. Потом неожиданно вышла замуж за москвича, который
приехал к ним на лето строить дома.
- Еврей, что ли? Или немец? - интересовались соседки. - Фамилия чудная...
Оля росла спокойной и тихой. Могла заниматься сама с собой все время, пока не спала.
Просыпаясь, она никогда не вопила, как другие дети, а лежала и улыбалась игрушкам,
потолку и стенам дома. Иногда на рассвете просовывала сквозь деревянные столбики
кроватки маленькую руку и тихонько трогала мать. Осторожно будила. Родители спали
рядом. Мать открывала глаза и радовалась: какая у нее хорошая, некапризная, смирная
девочка! Просто счастье, а не ребенок! Утешение в жизни!
Но доченька выросла, и мать затемнела лицом от горькой думы. Стало ясно, что
любимая девочка не собирается лелеять близкую родительскую старость. Она постоянно
куда-то рвалась, сочиняла немыслимые проекты и собиралась выстроить себе новую
жизнь. И мать поняла, что любимой дочке сильно недостает обычного, человеческого, и
это она сама многого недодала своей Оленьке... Наверное, не так, как надо, воспитала, а
теперь ничего не вернуть и не исправить.
Оля очень обижалась на мать и отца, не обеспечивших ей достойной жизни, о какой
она мечтала с детства. Они - простые баба и мужик, готовые пахать всю жизнь за копейки
как ломовые лошади и еще благодарить за это. Но такая судьба не про нее! Оля не сильно
задумывалась о том, почему планида распорядилась именно так, поскольку твердо знала
одно - ей предназначено жить по-другому. Знала - и все!
В четырнадцать лет Оле мучительно понадобилось одеться поприличнее и немедленно
завести себе немалый гардероб модных шмоток. А в старом Олином шкафчике не
разгуляешься. Там висели только синее шерстяное, заношенное до отвращения платье,
одна-единственная юбка с блузкой да два летних сарафанчика. Теплую кофту Оле связала
мать. А потом как-то к зиме отец купил матери шубу - дорогую, лоснящуюся коричневым
натуральным мехом... И мать, смущенная, радостная и гордая, любовно поглядывая на
отца, осматривала себя целый день в мутном зеркале и красовалась перед соседками,
заглянувшими подивиться такой красоте.
Оля с тоской вспоминала свою задрипанную куртешку, которую уже стыдно носить. Но
придет зима, и все равно деваться будет некуда, как только влезать в эту дряхлую
одежонку...
- Ну зачем тебе шуба, зачем?! - в отчаянии, не сдержавшись, крикнула Оля вечером
матери.
Изумленные мать и отец недоуменно
...Закладка в соц.сетях
