Жанр: Любовные романы
Я пришла издалека
... Я тебе так надоела, что ты хочешь отправить меня обратно?
— Тебе лучше уехать, — сказал он безучастно. — Муртаг отвезет
тебя на Грэт-на-Дан, и ты вернешься домой. К своему мужу. Я хочу умереть.
— В последнее время ты страдаешь навязчивыми идеями. Одна из них —
отправить меня к мужу. Однако мой муж — это ты. Или ты забыл?
— Я больше не могу быть твоим мужем. Наш брак можно признать
недействительным — ведь ты назвалась чужим именем, когда мы венчались.
— Я объясняла тебе, как это получилось. Я вовсе не хотела никого
обманывать. Почему ты заговорил об этом сейчас?
— Ну... чтобы ты знала, что тебя ничего не держит. Ты ничего мне не
должна. Ты можешь уехать со спокойной душой.
— Черт бы тебя побрал! — Я вскочила. — Ты так хочешь от меня
избавиться, но объясни же почему?
Он отвернулся. Я слышала, как он шмыгает носом, и не решалась говорить
дальше. Наконец он заговорил сам:
— Я должен был сделать это раньше, Юлия. Я должен был, но я боялся
рассказывать тебе.
— Расскажи сейчас. Я готова тебя выслушать. Я помогу тебе.
— Ты не сможешь, Юлия.
И он рассказал мне все о тех нескольких часах, которые он провел в
подземелье у капитана Рэндалла. Я боялась слушать, боялась показывать ему,
как мне тяжело. Я вцепилась обеими руками в стул и закусила губу. Я не
видела его лица, видела только его левую руку, которая конвульсивно
сжималась в кулак.
Когда Рэндалл вышел вместе со мной из камеры, Джейми ненадолго остался
наедине со своими мыслями. Он был обессилен и ни на что не надеялся. Для
него все было кончено. Он вслушивался в звук моих удаляющихся шагов,
захлопнувшейся за мной двери и прощался со мной. Он знал, что жить ему
осталось недолго — несколько часов до рассвета. Ему было уже все равно, как
пройдут эти часы. Он знал, что ему предстоит вынести боль и унижение, но он
знал, что такое боль, и был готов к ней.
— Я сказал себе: я буду вспоминать о ней до самого рассвета, я буду
думать о ее теплой коже, ее мягких волосах, ее нежном голосе и кошачьих
глазах. Пусть Рэндалл делает со мной все, что хочет, но я не пушу его в свою
душу. Мое тело в его власти, но душа останется с тобой. Я сказал себе, что
постараюсь... сохранить дистанцию.
Но оказалось, что сохранить дистанцию не так просто. Рэндалл пользовался
попеременно болью и нежностью и постепенно разрушил все барьеры между телом
и душой. Он был то ласков, то груб, то терзал, то любил. Боль от ударов и
ожогов чередовалась с ласками и поцелуями. Рэндалл не оставил ничего от той
дистанции, которую пытался сохранить Джейми. Между ними возникла странная
близость, какие-то изощренные и очень прочные узы, которые соединяют
мучителя и жертву.
— Он не просто использовал меня, нет, он любил меня. Это было
проявление любви, акт любви. И все это время он говорил о тебе.
— Обо мне?! Почему?
— Он ревновал. Сильно ревновал. Он все время спрашивал, ласкаешь ли ты
меня так же, как он, доставляешь ли ты мне такое же удовольствие. Он все
время держал тебя перед моими глазами. Он хотел этого. Хотел занять твое
место в моей душе, хотел, чтобы я не мог подумать о тебе, не вспомнив о нем.
Я сопротивлялся. Я старался, как мог. — Он ударил кулаком по
подушке. — Но теперь я не могу подумать о тебе без того, чтобы мне не
стало дурно, без того, чтобы снова не испытать эту изнурительную боль и
чувство полной опустошенности.
Он истерзал не только мое тело, но и душу. Во мне не осталось ничего, к чему
не прикоснулся бы Рэндалл. Он вывернул меня наизнанку. Я не могу больше быть
твоим мужем. Я люблю тебя, я буду любить тебя до последней минуты моей
жизни, но я не могу и подумать о том, чтобы прикоснуться к тебе.
Я молчала, по моим щекам текли слезы.
— Теперь ты видишь, что тебе лучше уехать, — продолжал он. —
Так мне будет легче. Я не могу быть твоим мужем, а на меньшее я не согласен.
А сейчас — уходи. Уходи, прошу тебя.
Я на цыпочках выскользнула из комнаты. Поздно вечером ко мне прибежал брат
Роберт с сообщением, что у Джейми сильный жар и он бредит.
Температура подскочила резко, градусов до сорока, насколько я могла
определить без градусника. Я внимательно осмотрела его правую руку. Так и
есть. Она распухла, гноилась, и вверх поднимались красные полосы. Заражение
крови. Чертово заражение крови, с которым я не могла справиться без
антибиотиков.
На следующий день у него начались галлюцинации. Температура поднялась еще.
Сбить ее не удавалось. Травы не помогали. Чтобы в организм поступила нужная
доза аспирина, Джейми должен был выпить примерно ведро чая из ивовой коры.
Отчаявшись, я попросила брата Роберта принести с улицы как можно больше
снега. Им мы обложили Джейми, и это подействовало. Процедуру пришлось
повторить несколько раз, и комната была покрыта водой и тающим снегом, а мы
с братом Робертом промокли насквозь и продрогли до мозга костей.
Мы сбили жар, но нужно было что-то делать с инфекцией. Иначе Джейми умрет от
заражения крови. Если бы он не потерял так много сил, организм мог бы сам
справиться, он уже отреагировал на инфекцию высокой температурой. Нужно
сбивать температуру, держа ее на безопасном уровне, не давая ей разрушить
мозг, и в то же время поддерживать организм. Может быть, витамины помогут? И
брат Роберт был срочно отправлен готовить хвойный отвар.
Я пыталась вспомнить еще какие-нибудь народные антисептические средства, но
ничего, кроме клюквы и болотного мха, не вспомнила. Увы, климат северной
Франции не имел ничего общего с климатом северо-запада России, и никакая
клюква тут не росла.
В один из редких моментов, когда к Джейми возвращалось сознание, он попросил
меня:
— Дай мне умереть. Прошу тебя, дай мне умереть.
— Черта с два! И не надейся! — сказала я.
Но положение было угрожающим. Он заметно слабел, а красные полосы медленно
поднимались по руке. Я не спала сутками, сидя у его постели, всматриваясь в
его лицо, пытаясь уловить малейшие признаки улучшения. Но улучшения не было.
Он не хотел жить. Он не хотел сопротивляться болезни. Никакой хвойный отвар
не заставит его захотеть жить.
На рассвете я ненадолго задремала и проснулась от того, что в комнату вошли
несколько монахов во главе с самим аббатом. Я вопросительно посмотрела на
них.
— Мы пришли дать ему последнее причастие, — мягко сказал аббат.
— Что?! — Я подскочила на месте.
— Он находится между жизнью и смертью. Мы не знаем, сколько еще отмерил
ему Господь. Мы не знаем, призовет ли Господь его к себе или дарует жизнь,
подвергнув испытаниям. Он не должен отойти в мир иной без святого причастия.
— Он не отойдет в мир иной, — сказала я. — Я не позволю ему
умереть. Ему не нужно ни причастие, ни страхование от несчастного случая.
Вошедшие остолбенели.
— Но, моя дорогая, — попытался уговорить меня аббат, — мы не
можем допустить...
— Только через мой труп, — сказала я. — Он не умрет. И мне
плевать на Господа Бога.
Я выставила их за дверь и истерически разрыдалась. Еще не хватало! Они
хоронят его заживо! Конечно, если смириться, сидеть и дожидаться, пока он
умрет, все именно так и будет. Я всмотрелась в лицо Джейми. Оно походило на
череп, обтянутый бледной, слегка желтоватой кожей. Он страшно исхудал за
последние дни. Неужели никакой надежды? В дверь тихонько постучали.
— Это опять вы?! — возмутилась я.
— Нет-нет, они больше не придут, — ответил мне тихий голос брата
Бертрана.
Я впустила его и быстро закрыла дверь, на всякий случай. Вдруг они захотят
ворваться сюда и все-таки причастить его?
— Я слышал, вы прогнали отца Симона? — с едва заметной усмешкой
спросил Бертран.
— Я не могу сидеть тут и смотреть, как они его хоронят. Он не умрет. Я
сделаю все возможное и невозможное, чтобы спасти его жизнь.
— Вы не совсем правильно понимаете смысл обряда, мадам Фрэйзер, что
простительно. Его первое назначение — очистить душу тяжело больного
человека, чтобы облегчить его физические мучения, и попросить у Господа
исцеления. Если же Господу не угодно даровать исцеление, тогда...
— Тогда мы готовим больного к смерти и заказываем гроб, — оборвала
его я. — Нет уж. Я не хочу допускать и мысли о том, что он может
покинуть этот мир.
Бертран вздохнул:
— Пути Господни неисповедимы.
— Уж это точно, — сказала я. Мы немного помолчали.
— Вы просили меня выслушать вас, — начал Бертран. — Я готов.
Думаю, сейчас вам необходима исповедь.
— Да. Что-то в этом роде. Правда, я не знаю, как это делается.
— Просто говорите. Думаю, вам не нужны формальности?
Я кивнула. Мне было нелегко начать, но все же я заставила себя. И с каждым
следующим словом мне становилось все легче, и постепенно я рассказала ему
все, от первого до последнего слова, все о дяде Сэме и Андрее, о каменном
круге и капитане Рэндалле, о тюрьме и убитом мною раненом мальчике... Он
слушал внимательно, иногда переспрашивая, уточняя детали. Он не выказывал
своего удивления или недоверия, он слушал мою историю так, как слушал бы
любую другую, более прозаичную.
— Как чудесно, — произнес он, когда я закончила. — Какое
прекрасное свидетельство Божественного промысла.
— То есть вы тоже мне верите? — удивилась я. — Когда я
рассказала об этом мужу, я думала, что он сочтет меня сумасшедшей. Но он
поверил. Я никогда этого не пойму. А теперь и вы тоже...
— Не удивляйтесь, мадам Фрэйзер. Ведь я верую в Иисуса Христа, который
пятью хлебами накормил семь тысяч человек. Почему же я не могу верить в то,
что он мог перенести человека из одного времени в другое, чтобы исполнить
свою волю. Господь дарует нам чудеса, чтобы мы не утрачивали веры. Вы лишь
выполняете Божественное предначертание.
— Хм, — сказала я. — Логично. Но я... Я знаю будущее. Я могу
его предсказывать. Имею ли я право пользоваться этим знанием, чтобы повлиять
на события? Или я не должна вмешиваться и нарушать ход вещей?
— Господь наделяет некоторых людей даром предвидения. Любой дар можно
использовать во зло и во благо. Используйте во благо свои знания. Я уверен,
так вы совершите угодные Богу поступки.
— Но я изменила своими действиями будущее. Я была вынуждена убивать,
чтобы защитить себя и мужа...
— Каждый своими действиями меняет будущее, — возразил
Бертран. — В этом и состоит наше земное предназначение. Да, вы лишили
жизни нескольких человек — вас вынудили обстоятельства, — но вы
забываете, что многих вы вылечили, вернули им здоровье и жизнь. Подумайте об
этом. Все в руках Провидения, и Господу было угодно послать вас сюда, чтобы
нести добро одним и зло другим.
— И чтобы все время спасать моего мужа. Должно быть, он очень нужен
Господу, раз он послал меня сюда специально для этого.
— Перед Господом все мы равны, — строго сказал Бертран. — А
счастливый брак — великая ценность и богоугодное дело. Это большая редкость,
и раз уж вам пришлось преодолеть время и пространство ради того, чтобы
встретить вашего нареченного супруга, вы обязаны сделать все возможное,
чтобы сохранить этот брак.
— Да, — сказала я уверенно. — Теперь я знаю, что все делала
правильно. И я знаю, что делать дальше. Здесь растут водоросли?
Брат Бертран удивленно кивнул, не понимая такого резкого перехода oт
душеспасительной беседы к каким-то низменным водорослям.
Было уже поздно, но я разбудила брата Роберта и отправилась с ним на море.
— Зачем нужны водоросли? Я ни разу не слышал о том, что они лечат
раны, — недоумевал Роберт, но все же подчинился.
— Чтобы вырастить пенициллин, — сказала я.
— Пенициллин? — не понял Роберт.
— Это такое лекарство, — ответила я, не вдаваясь в
объяснения. — Только оно может спасти от заражения крови.
Брат Роберт собрался было спросить, что такое заражение крови, но, кажется,
передумал, решив не вступать в беседу с сумасшедшими. Дальше мы действовали
молча.
Моя затея была действительно сумасшедшей, вырастить плесень, которая
вырабатывает пенициллин, в питательной среде, приготовленной из морских
водорослей, и попытаться с его помощью вылечить Джейми — вероятность успеха
была очень маленькой. Во-первых, таким способом можно получить очень
маленькие дозы пенициллина. Во-вторых, у меня нет возможности обработать или
очистить раствор. В-третьих, пенициллин, полученный таким образом,
нестабилен, он разрушается в желудке, и значит, его нужно попытаться ввести
прямо в кровь. Если бы я хорошенько подумала, я не взялась бы за это
рискованное и почти безнадежное дело. Но думать мне было некогда. И через
некоторое время в укромном месте были выставлены склянки с питательным
раствором и посевом плесени. Оставалось ждать.
Я наведалась к Джейми. Он дремал, его заострившееся лицо в свете свечи
казалось восковым. Я присела у его постели и долго не отрываясь смотрела на
него. В комнате пахло болезнью и смертью. Еще два-три дня — и конец,
подумала я отстранение. Это неподвижное тело не было моим любимым мужем. Оно
было мне неприятно. Я вспомнила, что в моей прошлой жизни врачи старались не
лечить своих родственников, особенно если болезнь была тяжелой. Слишком
велика ответственность, слишком страшна ошибка. Сейчас у меня нет выбора,
больше никто не сможет вылечить моего мужа. Мне придется взять на себя
ответственность за его жизнь, за его тело и душу.
Его болезнь сблизила нас больше, чем хотелось бы. Близость убивает
романтику. Уход за лежачим больным не имеет ничего общего с романтическими
свиданиями мри свечах. Смогу ли я забыть это? Сможет ли он забыть? После
того, что он мне рассказал о Рэндалле, — как мы будем смотреть друг
другу в глаза? Сможем ли мы когда-нибудь прикоснуться друг к другу, чтобы
между нами не встала тень Рэндалла?
Я осторожно поправила одеяло. Он сморщился и застонал во сне, левой рукой
закрываясь от чего-то невидимого.
— Не надо... не сейчас... — расслышала я его шепот. Его снова
мучил кошмар. Его снова преследовал Рэндалл. Я положила руку на его горячий
влажный лоб.
— Все прошло, — сказал я, наклоняясь к нему. — Спи, мой
мальчик.
— Мама? — спросил он, открывая невидящие глаза с расширенными
зрачками. — Мамочка?
— Да, мой мальчик, я с тобой. Спи. Тебе больше не будет страшно, тебя
никто не обидит. Спи спокойно.
Я обтерла его лиио влажным полотенцем. Он зажмурился, потом лицо его стало
спокойным. Он заснул глубоким, спокойным сном. Я тихо-тихо вышла из комнаты,
вернулась к себе и от усталости свалилась замертво, едва успев добраться до
подушки.
Мне снилось, что я бреду по темным извилистым коридорам какого-то лабиринта.
Я должна спасти Джейми. Он спрятан где-то здесь, я должна найти его и
вынести наружу. И я несу выкуп для того, чтобы его отпустили, но не знаю,
кому его отдать. Какой-то голос говорит мне: за деньги ты выкупишь тело, но
не душу. И я спрашиваю: как освободить душу? И тот же голос отвечает: ты
должна предать самое дорогое, что у тебя есть. Я пытаюсь возразить: ведь
самое дорогое — это он. Как я спасу его, предав? Но никто больше не отвечает
мне, и я снова бреду по коридорам, пытаясь разрешить неразрешимую загадку.
Глава четырнадцатая
HAPPY END Уже через сутки жидкость в двух склянках начала заметно желтеть. Сработало.
Плесень росла и выделяла драгоценный пенициллин. Правда, в микроскопических
количествах. Я вспомнила, что Александр Флеминг, открывший волшебные
свойства пенициллина, испытывал его на пациентах своей клиники, и за время
этих испытаний было израсходовано меньшее количество пенициллина, чем
содержится в одной-единственной современной таблетке. И тем не менее даже в
таких количествах чудодейственное лекарство работало. Флеминг прикладывал
ткань, смоченную раствором пенициллина, к ранам — без успеха, и делал
инъекции — это помогало. Попробуем и то и другое.
Драгоценного лекарства было совсем немного. Я сделала пенициллиновую
перевязку на больную руку, а из тончайшего перышка изготовила что-то вроде
капельницы. Видел бы меня кто-нибудь из коллег... Мне и самой было страшно
смотреть на это примитивное сооружение, с помошью которого я собиралась
ввести прямо в кровь необработанный раствор пенициллина.
Я не переставала раздумывать о моем сне. Что это значит — освободить душу
Джейми, предав самое дорогое, что у меня есть? Как можно спасти, предав?
Улучив минуту, я рассказала об этом сне брату Бертрану. Его советам можно
было доверять.
— Господь часто посылает нам в снах свои знаки, но нужно уметь их
толковать. Мне кажется, ваш сон намекает на предательство Иуды.
— Какое отношение это имеет ко мне? — удивилась я. — Ведь
Иуда, насколько я знаю, совершил самое страшное предательство и за это
проклят навеки. Разве не так?
— Так, но в этом есть и другая сторона. Предав Христа в руки палачей,
Иуда открыл ему путь к спасению. Без предательства не было бы распятия и
Вознесения. Христос остался бы лишь человеком — но не богочеловеком,
прошедшим весь путь страданий. Принято считать, что Иуда ненавидел Христа,
потому и предал, но есть источники, которые иначе трактуют отношения Христа
и Иуды.
— Понимаю, — я кивнула. — Мне хотят объяснить, что можно
предать любимого человека ради того, чтобы открыть ему путь к спасению. Но я
все же не понимаю, что я должна сделать. Уехать в Шотландию? Вернуться
домой, оставив его здесь?
— Тут я бессилен, мадам Фрэйзер, — развел руками брат
Бертран. — Вам придется решить самой.
Мое лечение начинало действовать. Чудо свершилось! Страшные полосы
остановили свое продвижение вверх по руке, начали отступать. Только бы
хватило пенициллина... На следующий день после начала лечения с лица Джейми
исчезла смертная тень, которая легла было на него. Он все еще бредил, никого
не узнавал, и я не могла сказать наверняка: он спасен, он будет жить.
Организм все еще был очень слаб, и если он сам не захочет жить, никакой
пенициллин не поможет.
Я знала, что мучает его. Он дал слово не сопротивляться и не сопротивлялся.
Он не мог наброситься на Рэндалла и задушить его одной рукой, перегрызть ему
горло. И теперь это бессилие съедает его изнутри. Если бы он боролся до
последнего, ему было бы куда легче. Перестать бороться — значит отказаться
от жизни. Он не привык быть бессловесной жертвой. Во всем этом была виновата
я. Ради моего спасения он решился на это, зная, что завтра все равно
умирать. Но он остался жить — и не мог жить с таким грузом на душе.
Психоаналитики в таких случаях возвращают пациента в прошлое, иногда под
гипнозом, и заставляют его снова пережить травмирующую ситуацию. Так! Именно
это я и должна сделать. Вернуть его в прошлое! Он должен победить Рэндалла
хотя бы в своем воображении. Мне придется, как бы это ни было тяжело и
больно, снова оставить его наедине с Рэндаллом. Снова предать — для того,
чтобы спасти. Вот оно — вот о чем был сон. Теперь я все поняла; осталось
только провести сеанс гипноза. Это рискованно, может отнять у него последние
силы, но попытаться стоит.
Я решила не откладывать и провести сеанс гипноза сегодня же ночью. Главное —
выставить вон монаха, который будет дежурить у постели Джейми. Мне никогда
не приходилось гипнотизировать, и я имела лишь самые общие представления о
технике гипноза. Все же это лучше, чем ничего. Перед тем как отправиться в
комнату Джейми, я села и постаралась вспомнить все то, что он мне
рассказывал о Рэндалле, и все то, что я видела сама. Я вспомнила, что от
Рэндалла пахло лавандовой водой, видимо, он любил этот запах. Я вспомнила,
какой скандал устроил Джейми в первый же день, когда в его комнату поставили
курительницу, источавшую успокаивающий аромат лаванды. Вместо того чтобы
успокоиться, он потребовал, чтобы его избавили от омерзительной вони,
выкинули к черту эту курительницу и проветрили комнату. Иначе он отказывался
в ней оставаться. Аромат лаванды поможет мне перенести его в ту страшную
ночь. Еше у меня было немного опиума. Я не слишком надеялась на свою
гипнотизерскую квалификацию. С опиумом надежнее.
Поздно вечером я с милой улыбкой заглянула в комнату Джейми. У его постели
сидел пожилой монах, брат Жильбер. Он заметно клевал носом.
— Вы не устали? — приветливо спросила я.
Он помотал головой, чтобы проснуться, и неискренне ответил:
— Нет-нет, нисколько. Ваш муж недавно заснул, лихорадка почти прошла.
Ваше лечение помогает.
— Слава Богу! Знаете, — защебетала я, — мне что-то не спится.
Я пробовала почитать — ничего не помогает. Пожалуй, я лучше посижу здесь,
присмотрю за мужем. А вы идите отдохните.
Он немного поотказывался для приличия, но я видела, что он очень рад моему
появлению. Наконец он ушел, сказав на прощание, что, как только мне
понадобится помощь, он к моим услугам.
— Ну конечно, я сразу же позову вас, брат Жильбер, — сказала я,
облегченно вздыхая. — Помяните моего мужа в своих молитвах.
Я начала приготовления. Зажгла курительницу, и опиумный дымок начал
заполнять помещение, сама я на это время вышла, чтобы не опьянеть. Немного
погодя я вернулась, заменила опиум на лаванду и осторожно подошла к Джейми.
Его дыхание стало неровным. Видимо, он проснулся.
— Эй! — тихонько сказала я.
Он повернулся на голос, открыв глаза, но не узнавая меня. Я вытащила
крохотную серебряную рюмку, привязанную на веревочку за ножку, и стала мерно
раскачивать ее перед глазами у Джейми. Неясный свет из окна проникал в
комнату, и в полной темноте рюмка заметно поблескивала.
— Смотри на это блестящее пятно не отрываясь, — размеренно
произнесла я нарочито не своим голосом. — Ни о чем не думай, только
смотри на пятно. Сейчас я медленно сосчитаю до десяти, и ты заснешь. Один...
Два... Ты будешь слышать меня и сможешь отвечать на мои вопросы. Три...
И вот он снова остался один в камере пыток капитана Рэндалла. Он снова ждал
возвращения своего мучителя, снова страдал от боли и отчаяния. Он снова
приносил себя в жертву.
— Ты сильнее, — сказала я. — Ты справишься с ним.
— Я дал слово, — возразил он.
— Это была военная хитрость. Он подлец и негодяй. Сам он не стал бы держать слово, данное тебе.
— Я должен сдержать слово, — упрямо возразил он.
— Шотландский упрямец! — прошептала я в сторону. Придется
обострить ситуацию.
— А сейчас поцелуй меня. Поцелуй меня так, как ты целуешь свою жену.
Это была подлинная фраза Рэндалла. Я произнесла ее, наклонившись к самому
уху Джейми. И едва успела отскочить. Еще немного, и его кулак ударил бы меня
в лицо. Он осторожно встал и начал охотиться на меня в темноте. Я не ожидала
такого поворота. Я думала, что будет происходить только духовная борьба.
Чем, интересно, все это кончится?
Он всерьез собирался меня убить. Я пряталась от него за стулом, за
портьерой, осторожно отскакивала в сторону, когда он бросался на меня, следя
при этом, чтобы он не врезался в стену и не повредил себя. Мы безмолвно
перемещались по комнате, сметая все на своем пути. Я двигалась быстрее,
смутно различая в темноте его движения. Он перемещался на ощупь, руководимый
слухом и каким-то шестым чувством. Все же ему удалось схватить меня за
горло. Он был все еще достаточно силен, чтобы прикончить меня, но я этого не
планировала. У нас сеанс лечебного гипноза, а не какого-нибудь другого!
— Он мертв, парень! — сказала я, имитируя голос и произношение
сэра Бартоломью Фэрбенкса, насколько мне позволяло сдавленное горло. Хватка
на моей шее ослабла.
— Точно? — переспросил он.
— Мертвее некуда, — ответила я, высвобождаясь и отходя на
безопасное расстояние. — Ты победил.
Наступило молчание. Я не знала, какой эффект возымеют мои слова.
— Я устал, — растерянно сказал он наконец. — Я страш
...Закладка в соц.сетях
