Жанр: Любовные романы
Умереть молодым
...у и нежность. Волосы лезут ему в глаза, он откидывает
их. Густые, шелковистые волосы. Руки безукоризненно чистые и ухоженные.
В темноте наземные животные Эстел кажутся страшными.
— Ты ведь любишь меня, правда? — спрашивает Гордон.
— Нет, если ты скажешь Виктору, нет.
— Но сейчас, ты любишь меня сейчас, правда? Правда, Хилари? Хилари?
Я танцую с Ленни. Танцую с Ричардом. Окидываю взглядом комнату, хочу
потанцевать с Виктором, но его не видно. Обследую бар, но его нет и там.
Спрашиваю Белинду, которая с непристойной ухмылкой трясет своей глупой
хорошенькой головкой. Продираюсь сквозь толпу, в основном это молодые пары.
Красивая сероглазая женщина стоит перед молодым человеком с заметным, как у
беременной, животиком, и объясняет ему:
— По-моему, она великолепна, только страшная зануда. Все люди — как
коммерческая реклама, а я жду настоящего кино.
— Прекрасно понимаю тебя, — соглашается молодой человек. Его
тонкие пальцы, пальцы пианиста, чуть-чуть стирают грим с серых глаз
женщины. — У меня брат такой же. Он, конечно, эксцентричен, но при этом
делает только то, что удобно ему.
Пробираюсь к Аннабель, прикоснувшись к ее плечу, справляюсь о Викторе, но
она тоже не знает. И Эстел не знает. И Кеппи. Обследую кухню, но его нет и
там. Поднимаюсь наверх, робко заглядываю в двери и тут же разочарованно
закрываю их. На улице никого, только нападало еще больше снега.
Опять спускаюсь вниз. Вижу очередь у одной из ванных комнат. Женщина в
шелковом платье и туфельках, украшенных искусственными бриллиантами,
нетерпеливо посматривает на дверь ванной комнаты. Выглядит она расстроенной.
Как будто у нее что-то болит.
— За кухней есть еще одна ванная комната, — говорю ей.
Вся очередь поспешно удаляется по коридору.
— Виктор? — зову я, стучась. Толкаю дверь и нахожу его там: стоит,
прислонившись к стене, голова запрокинута, глаза закрыты. Кругом следы
рвоты. Его галстук и рубашка в ужасном состоянии.
— Что случилось? — спрашиваю его.
— Не знаю. На меня напало четверо парней. Отобрали все. Бумажник, часы,
шнурки ботинок, расческу. Подонки, — жалуется он, — украли даже
пушинки из кармана.
— Поедем домой, Виктор, — прошу я. Чувствую себя бесконечно
несчастной. По горло сыта этой вечеринкой.
Брызги рвоты на нижнем крае обоев. Ржаво-красные пятна крови.
— Нет, ты не должна уезжать. Никогда не видел тебя такой счастливой.
— Только что закончилось мое счастье, — говорю ему. —
Выглядишь ты кошмарно.
Виктор, держась за стену, с трудом выпрямляется. Стоит у стены, высокий,
одежда болтается на нем, как на вешалке. Впервые он мне кажется
старым, — будто ему не тридцать три года, а не меньше шестидесяти трех.
Выглядит он больным, старым и похож на умирающего.
Слышу, как Ричард спрашивает:
Что случилось?
Просовывает в дверь голову и изумленно разевает рот.
— Боже! — восклицает он. — Это кровь? Так вот, Виктор, ты
немедленно отправишься в эту проклятую больницу! Черт побери!
Ричард протискивается в маленькую ванную, где только туалет и раковина.
Отодвинув меня в сторону, обтирает Виктора платком.
— Пресвятая Дева Мария! Пресвятые угодники! — повторяет он.
— Отец, прекрати все это, ладно? — просит Виктор, отталкивая его.
— Ты поедешь в больницу. Сыт по горло всей этой чепухой, —
решительно заявляет Ричард. Понимаю, что он пьян, но на глазах у него слезы.
Он дрожит. — Если бы тебя попросила твоя мать, ты не задумываясь
отправился бы в больницу.
— Мать не стала бы просить, — отвечает Виктор. Он смотрит на
Ричарда; искаженное отчаянием лицо мистера Геддеса выглядит глупым. Оно
выглядит беспомощным и нелепым.
— Хорошо, — соглашается Виктор. Направившись к раковине,
сплевывает коричневато-ржавый комок. — Ладно, отец. Поеду. Завтра
утром.
Выходим из ванной, пробираясь через вновь образовавшуюся очередь. Виктор
опирается на меня. Запах от него ужасный, он понимает это и смущается, что
окончательно добивает меня. Какой-то молодой человек говорит:
Какая
мерзость!
Эстел успокаивает его:
У меня полдюжины ванных комнат,
дорогой... Ричард, позови прислугу!
Мы с Виктором поднимаемся наверх. Разыскиваем комнаты для гостей, комнаты,
которые обставлены исключительно старинной мебелью. Над кроватью, застланной
одеялом, кружевной балдахин, у окна жесткий стул с деревянным сидением.
Рядом с ним стопка книг. Одна открыта на странице с картой мира XIX века. С
первого взгляда ясно, что никто никогда не сидел на этом стуле и не читал
эту книгу. Лампа рядом со стулом такая тусклая, что при ее свете не
прочитать ни строчки.
— Кровать под балдахином, гардероб в стиле Адама, — объясняет
Виктор, — очень миленько. У-у-у, ошибочка. Эстел поставила в спальне
стул, предназначенный для гостиной.
Входим в ванную, там большая круглая ванна с медными кранами и мыльница с
душистым мылом в форме клеверного листа.
— Нравятся тебе все эти древности? — спрашиваю Виктора, вертя в
руках кусок душистого мыла.
Виктор, глядя в зеркало, отвечает:
— Если бы у меня был собственный дом, вся мебель была бы с бору по
сосенке, вроде той, что у нас. Или обошлись бы вообще без мебели. Разбросали
бы по полу подушки, — и все.
— Тебе нужен письменный стол. Как ты без него работал бы?
— А я не стал бы работать, — отвечает он. Стянув с шеи галстук,
вешает его на крючок для полотенца. Потом расстегивает рубашку. Встав на
колени и, прижавшись к краю ванны, засовывает голову под кран. Склонившись
над ним, намыливаю ему плечи, шею и грудь. Он полощет рот, сплевывает.
Глубже окунает голову, смачивает волосы. Берет у меня мыло, умывается.
Отстранившись от ванны, проводит руками по влажным волосам. Протягиваю ему
полотенце, и он вытирает им голову. Вытирает насухо лицо, садится на край
ванны и роется в карманах в поисках сигарет. Брюки забрызганы водой.
Косточки тонкие, как у птички. Кожа — как бумага. Вытянув перед собой руку,
проводит по ней другой рукой, как будто это не его рука. Собственное тело
кажется ему чужим, и оно стало чужим для меня. Виктор ищет сигарету, но
пачка пустая. Спрашиваю, почему ему стало плохо, но он сидит молча, с
закрытыми глазами.
— Хотела поехать домой вместе с ним, — говорю Гордону. Мы танцуем.
Оркестр сменился. Теперь пять музыкантов играют блюзы. Певец, изрядно
пропитанный пивом, извлекает из губной гармошки душераздирающие звуки, морща
лоб и покачиваясь в ритм музыки. — Сколько ни пыталась доказать ему,
что глупо так поступать, убедить не удалось: уперся на своем, сказал, что
возьмет такси.
Гордон танцует медленно, сутуля плечи, крепко прижимая меня к себе.
— Я люблю тебя, — говорит он с такой интонацией, словно спрашивает
меня о чем-то.
В груде одежды пытаюсь разыскать свое пальто и вижу в библиотеке Ричарда.
Одиноко сидит в кресле, прижав ко рту салфетку. Мечтательно смотрит в окно.
— Приедете к нам попозже? — спрашиваю его. Он качает головой так,
словно ему очень горько, что он остается здесь, с Эстел. Или что он не в
силах проехать даже самое короткое расстояние.
— Что вы там видите? — спрашиваю его, заходя в библиотеку.
Он, опустив салфетку, шумно, протяжно вздыхает:
— Снег. Лабиринт. Северный олень из упряжки Санта Клауса, —
отвечает мне.
Я уже попрощалась со всеми, кроме Гордона. Не могу заставить себя сказать
ему
до свидания
. Но он замечает меня у дверей и притягивает к себе.
— Мне кажется, что ты всегда уходишь, — говорит он.
— Это неправда, — возражаю ему.
— Всякий раз при нашей встрече я вижу, как ты направляешься к двери, и
никогда не знаю, вернешься ли назад. Не уходи от меня, — просит Гордон.
Колечки белокурых волос, выбившись из прически, завиваются над ушами легкой
золотистой полоской. Никогда не казался он мне таким серьезным и мудрым. Он
так молод и так печален, видно, что ему очень плохо.
— Мне надо ехать домой, — объясняю ему.
— Потанцуй еще раз со мной, — просит он, обнимая меня за
талию. — Позволь мне...
Притянув к себе, целует в шею.
— Пытаешься соблазнить меня, — говорю я с улыбкой.
— Может быть, — отвечает он, — но совсем не так, как тебе
кажется. Хочу соблазнить тебя, чтобы ты вспомнила, как мы были вместе, как
любили друг друга. Хочу, чтобы ты проснулась как-нибудь ночью, совсем одна,
и услышала бы, как шуршали простыни на моей постели, и тебе стало бы
тоскливо без меня.
Прижимаю пальцы к его губам. Смотрю на этого человека, который потратил на
меня столько душевных сил, и меня переполняет чувство вины, хочется
попросить у него прощения.
— Гордон... — начинаю я, собираясь сказать что-то ласковое. Но
голос не подчиняется мне, чего-то в нем не хватает. Подыскиваю нужные слова,
но вижу, что внутри у него уже что-то оборвалось, — и замолкаю. Он
отворачивается от меня, разглядывая носки своих ботинок. Тяжело вздыхает.
— Ты уже не со мной: улетела туда, где, как ты считаешь, твой дом, твое
место, — говорит Гордон, отпуская меня.
Возвращаться домой тяжело. На дороге гололед, плохая видимость. Снег облепил
лобовое стекло там, где не достают
дворники
. Включаю обогреватель лобового
стекла, но стекло тут же запотевает, приходится протирать его ветошью. Мне
кажется, что я проехала не девять миль, а все девяносто; я как выжатый
лимон, хотя всего только полночь. Устала от танцев. Каблук правой туфли
застрял в коврике машины. Когда наконец добираюсь до дома, у меня еле
хватает сил, чтобы выбраться из машины на тротуар. Так устала, что медленно
бреду к парадной двери, хотя снег просто обжигает мои босые ноги холодом.
С трудом поднимаюсь по ступенькам. Не надо было столько пить. Только после
трех попыток попадаю ключом в замочную скважину. Поначалу мне кажется, что
ключ не поворачивается в замке по моей вине. Потом соображаю, что нижний
замок открыт. Дверь заперта изнутри на задвижку. Стучу в дверь, жду, когда
Виктор ответит, но в комнате тихо. Опять стучу, потом изо всех сил колочу в
дверь. Зову Виктора. Прижимаюсь лицом к узкой щели под дверью. То самое, о
чем думала. Газ. Теперь я кричу. Барабаню в дверь. Стучу коленом, при этом
одна туфля сорвалась с ноги и летит вниз. С такой силой налегаю на дверь
всем телом, что не удивилась бы, если бы она зашаталась или треснула
пополам.
— Ты не имеешь права так делать! — ору я. — Нельзя
так! — Я охрипла от крика. Вконец обессиленная, опускаюсь у дверей на
пол, плачу, меня бьет озноб, колочу пятками по полу, кусаю пальцы. Вновь и
вновь зову Виктора. Без конца повторяю его имя. Бессмысленно твержу:
Нет,
нет, нет
, — как будто меня кто-то услышит.
Потом изнутри до меня доносятся какие-то звуки. Хрипло, по-обезьяньи, визжу.
Виктор медленно открывает дверь, ядовитый запах газа вырывается на
лестничную площадку. Он стоит передо мной, обнаженный по пояс, отцовские
брюки подпоясаны ремнем.
— Я тебя убью! — ору я, прыгая на него. Он отступает в комнату, и
мы оба сваливаемся на пол: я — сверху; колочу его, дергаю за волосы. Он
сначала слабо сопротивляется, но быстро сдается. Получив сильный удар в
живот, в ответ даже не напрягает мышц. Приподнявшись, дотягиваюсь до бокала
с вином, стоявшего на кофейном столике, и сбрасываю его на пол. У него
только отваливается ножка, тогда хватаю его и еще раз бросаю на пол, —
он разлетается на тысячи мельчайших кусочков.
— Мы перебили уйму вещей, — говорит Виктор. Я сжимаю его в
объятиях, он убаюкивает меня, нежно прижав к себе. Водит руками по моей
спине, как будто ищет что-то.
— Прости, Виктор, прости, — глажу его по животу, в который ударила
с такой силой и который так болел сегодня вечером. Покрываю поцелуями мягкую
кожу, веснушки, столь памятные мне, плоскую, темную впадинку. Перед глазами
с бешеной быстротой проносятся тысячи образов, помню до мельчайших
подробностей, как выглядел Виктор раньше, когда мы любили друг друга.
Прижимаюсь щекой к его животу. Сжимаю в объятиях его бедра. Жгучая боль, как
молния, пронизывает мое тело, я издаю дикий вопль.
— Если останемся здесь, умрем оба, — говорит Виктор.
Усаживаемся рядышком в вестибюле, касаясь друг друга коленями.
— У меня была надежда, что ты все-таки сбежишь с Гордоном, —
говорит Виктор.
Он не смотрит на меня, взгляд его сосредоточенно устремлен вдаль, куда мне
нет доступа.
— Когда ты догадался?
— Не знаю. Не могу назвать точный день или час. Просто как-то раз мы
были у него, я поднял глаза, а ты стояла с ним рядом, — кажется, делала
на кухне сэндвичи. И ты посмотрела на него с тем же выражением, с каким
раньше смотрела на меня. И я подумал:
Все понятно, они любовники
.
На стене, подвешенная на двух крючках, светится неоновая трубка. Она
непрерывно мигает и жужжит, как будто в ней насекомое. У меня полная
пригоршня мелких монеток, которые я изо всех сил бросаю в трубку, но все
время промахиваюсь.
— Ты не сердишься? — спрашиваю я.
— Сержусь? — Виктор с таким удивлением смотрит на меня, будто у
меня выросли жабры, и говорит: — Ты понимаешь, Хилз, что я с тобой сделал?
После всего что случилось, я люблю тебя, и умираю, и вдребезги разбиваю наши
сердца. — Он смотрит в сторону. — Ты хочешь, чтобы я сердился на
тебя? О Господи, Хилари, это невозможно!
— Если ты знал о Гордоне, тогда почему молчал?
— Боялся, что ты порвешь с ним, — отвечает Виктор и добавляет
тише: — или оставишь меня. Боялся и того, и другого, не знаю, чего больше.
Подбрасываю монетки на ладони: пятицентовики, пенни, четвертаки. Смотрю на
них, не понимаю, что это деньги, как будто они часть того мира, который я
покинула давным-давно и уже успела забыть о его существовании.
— Тебе нужно лечь в больницу, — говорю я.
— Нет, дитя мое. Никаких больниц.
— Подожди до конца Рождества, Виктор, почему мне нельзя провести с
тобой Рождество?
— Лейкемия, — объясняет он. — Поражен спинной мозг.
— Рождественские праздники всего девять дней.
— Мне могут сделать пересадку спинного мозга, но, как правило, это не
помогает. И это страшно болезненно, Хилари. — Виктор закрывает глаза.
Вздрагивает. — Боли уже начались.
— Я приготовила тебе подарок. Храню его у миссис Беркл. Ничего
особенного. Первое издание
За гранью добра и зла
. — Вытираю глаза
рукавом его рубашки. Переспрашиваю: — Спинной мозг?
— В больнице мне попытаются удалить все клетки спинного мозга, и
нормальные, и пораженные лейкемией. Загонят в таз иглу и будут вытягивать
спинной мозг, — рассказывает Виктор. Приподняв бровь, искоса бросает на
меня взгляд. — Ты купила для меня Ницше?
— Как же ты все это представлял себе? Я вернусь поздно ночью и обнаружу
твой труп? Черт бы побрал тебя, Виктор! — В моем голосе появляются
скулящие ноты. Слова с трудом пробиваются сквозь стиснутые зубы.
— Чего ты от меня добиваешься? Чтобы я поехал в больницу, где мне будут
удалять костный мозг; чтобы меня убил не мой собственный мозг, а тот, что
мне пересадят? Что в твоем плане хорошего? Он никуда не годится, —
говорит Виктор.
Размахнувшись, бросаю в лампу всю пригоршню монет. Монеты рикошетом
отскакивают от стены, осыпается штукатурка. Те, что попали в неоновую
трубку, заставляют ее спазматически мигать и жужжать.
— Ты мне оставил записку? — тихо спрашиваю я.
— Не плачь, — просит Виктор, сам заливаясь слезами.
Наступает утро; Виктор помогает мне сложить в машину мои вещи. Он хочет,
чтобы я забрала все его книги. От двух до четырех часов утра, когда квартира
уже достаточно проветрилась, мы снимали с полок том за томом. Виктор
заставил меня написать на первой странице каждой книги свое имя рядом с его,
чтобы утвердить меня в праве собственности.
Рассказал мне кое-что о самоубийствах. Как всегда у Виктора, весьма
убедительные факты. Рассказал, что чаще всего саморазрушительное поведение
проистекает из чувства вины, ассоциируемой с Эдиповым комплексом, хотя,
впрочем, к нему это не относится. Рассказал, что в античной Греции у
верховных правителей, архонтов, хранился набор ядов, и любой гражданин,
явившись в ареопаг, мог получить яд, убедительно объяснив архонтам, почему
он хочет умереть. Рассказал и о том, что доктора используют яд чаще, чем
остальные самоубийцы, а среди психиатров самоубийц больше, чем среди врачей
других специальностей. Газ не сработал, по словам Виктора. Только вызвал
сильную рвоту. Но у него достаточный запас транквилизаторов и болеутоляющих.
Смертельная смесь. И пройдет не один час, пока обнаружат его тело.
— Послушай, — сказал он в ответ на мои мольбы, — даже Паскаль
утверждает, что легче умереть, чем жить с постоянной мыслью о смерти.
— Не знаю я никакого Паскаля, — ответила я. — Не знаю даже,
почему он так известен.
— Узнаешь, — возразил Виктор с многообещающей улыбкой и протянул
мне книгу.
Мы разработали планы на будущее. Я не вернусь в Бостон. Не вернусь к матери,
не пойду работать чьим-то помощником. Я поеду в университет. Сегодня же
отправлюсь на машине в Пенсильванию, прямо в университет, заполню анкету для
поступающих на ветеринарное отделение и потребую собеседования.
— Ты прекрасно говоришь, — убеждал меня Виктор. — Ты —
умница, только постарайся расслабиться.
Подробно обсудили с ним, о чем я буду говорить. Виктор велел мне не бояться.
И первый раз я не боюсь.
Зимнее утро прекрасно, как на картинке: плотный снежный покров с корочкой
льда, на снегу тени от веток деревьев и гребешков крыш. Небо такое синее.
Когда я забираюсь в машину, выясняется, что ехать не могу: ничего не вижу от
слез. Я не рыдаю. Но никак не могу успокоиться, слезы льются потоками. Тогда
Виктор, опустившись на колени в снег, наклоняется ко мне и сжимает меня в
объятиях. Мы терпеливо ждем, когда иссякнут слезы, и, наконец, они высыхают.
— Твой отец будет так тосковать по тебе, — говорю я
Виктору. — Это разобьет его сердце.
— Его сердце уже не раз было разбито, Хилз, — возражает Виктор. Он
уже все обдумал, говорит уверенно, как доктор, который ставит диагноз.
— Из-за твоей мамы? — спрашиваю я.
— Из-за нее, да. Из-за всего. Хочешь знать, как поступила бы сегодня
моя мама? Если бы она была сейчас здесь, передо мной, то взяла бы меня за
руки и сказала:
Сын, ничего не говори отцу. Просто сделай это. Отца оставь
мне
. А потом, когда все было бы кончено, ей удалось бы совершить чудо. Она
сумела бы убедить его в том, что мне не оставалось другого выхода. Она
вдохнула бы в него мужество. Может, ей даже удалось бы заставить его
улыбнуться, кто знает? А потом, много позднее, забралась бы в чащу леса, как
умирающая кошка, и рыдала бы там, пока на небе не показались бы звезды.
— Ответь мне, Виктор, — прошу я, — только честно: какой мне
следовало быть с тобой? Как вести себя, какой быть? Более веселой, или
ласковой, или серьезной?
— Тебе следовало носить больше синего, — шутит Виктор,
поддразнивая меня. — Это выгодно оттеняет твои глаза. Видишь, какое
сейчас небо над головой? Это твой цвет.
Над нами безоблачное небо, бездонная синева.
Виктор покрывает поцелуями мое лицо. Он целует меня без передышки, и мне
никак не удается поцеловать его в ответ. Протягивает мне записку, которую
написал прошлой ночью. Она сложена вчетверо и с одного конца склеена
скотчем. Беру ее у Виктора, сжимая при этом его руку.
Машину веду не я, кто-то другой. И не Виктор машет мне вслед рукой, не его
вижу я в боковом зеркальце. Это кто-то другой. Еду по Халлу так, будто
впервые попала сюда или как человек, который так привык к этому месту, что
ему и в голову не придет уехать отсюда. Думаю о Викторе: вот он возвращается
к парадной двери, сбивает снег с ботинок, преодолевает своей легкой походкой
один пролет за другим. Представляю, как он, достав из кармана рубашки
сигареты, садится у порога нашей квартиры и выкуривает на площадке свою
последнюю сигарету.
Думаю о Гордоне: вот он запирает отцовский дом, возвращается к своей
привычной жизни в Бостоне. Представляю, как он забивает деревянными планками
окна, выключает воду, набрасывает простыни на мебель в гостиной. Интересно,
проедет ли он потом мимо моего дома и посмотрит ли на окно нашей квартиры
под самым завитком крыши? Подумает, что я там с Виктором. Подумает, что
хорошо бы повидаться со мной, если я догадаюсь спуститься вниз.
Что бы я только ни отдала, чтобы навсегда остаться с Виктором, не уезжать
никуда из нашего дома, где неровный пол, какие-то странные, тускло
светящиеся лампы, скошенный потолок, на который я так часто смотрела, пока
Виктор спал рядом со мной. Интересно, обрету ли я вновь когда-нибудь
семейный очаг, совью ли в другом месте такое же уютное гнездышко.
Ясно вижу, как Виктор гасит окурок, пристально смотрит на дубовую дверь
нашей квартиры. На лице его странное, незнакомое мне выражение, смысл
которого понятен ему одному: решительное и боязливое одновременно, оно не
для посторонних глаз. Не спеша поднимается на ноги, долго медлит у порога
нашей квартиры; но все же открывает дверь и входит.
Закладка в соц.сетях
