Жанр: Любовные романы
Умереть молодым
...сется
далеко в небо, к солнцу. Кеппи — космический корабль. Кеппи совершает полет
вокруг планеты.
— Что с тобой, Вик? — спрашивает Кеппи. — Выглядишь ужасно и
не пьешь. Что с тобой, болен?
— Нет, — отвечает Виктор. — Поправляюсь. Был болен. Сильно
болен.
Виктор смеется. Смотрю на Гордона, который не спускает глаз с Виктора. Так я
тоже вижу Виктора.
— Что с тобой случилось? — спрашивает Кеппи.
— Говорю же тебе: был болен, — отвечает Виктор. Пьет свой
сок. — У меня была такая страшная болезнь: чуть не помер. Прощался с
жизнью.
— Ну, так что случилось? — не отстает Кеппи. — Что тебе
помогло?
— Вот это, — отвечает Виктор, указывая на свой стакан. — Сок
меня спас. Я обязан жизнью грейпфруту.
— Умница, — говорит Кеппи. — Когда опять потолкуем о войне? Я
читал тут о нацистах. В книге написано, что Соединенные штаты знали, где
находились лагеря смерти и не бомбили подъездные пути.
— Это правда? — спрашиваю я.
— Так сказано в книге, — отвечает Кеппи.
— Да, это правда, — подтверждает Виктор. — Мы не хотели
спасать евреев. Ну, не совсем так. Наши политики не хотели спасать их.
Мировое сообщество не заботилось об их спасении.
— Ерунда, — возражает Гордон. — Не верю этому.
— Не веришь? — переспрашивает Виктор, подняв брови. — Чему ты
не веришь? Что правительству было известно о геноциде или что правительству
было наплевать на это?
— Второму, — отвечает Гордон.
— Тогда понятно, почему ты такой счастливчик, — говорит Виктор и
чокается своим соком с Гордоном. — Неудивительно, что с тобой так
весело.
Виктор ставит на проигрыватель Баха и говорит, что хочет отдохнуть. Я
одобряю его намерение: мы с Гордоном пока приготовим обед. Делаю феттучини,
а Гордон в это время готовит соте из грибов и перемешивает брокколи с
имбирем. Разыгрываем из себя гурманов, говорим с французским акцентом.
Подтруниваем друг над другом, увертываясь от брызг растопленного масла.
Предвкушаем наш праздничный обед, у нас столько всякой вкуснятины, на десерт
— черника и шоколад. Вино и свечи, которые зажжем за обедом. Вынимаю
спагетти, груду дымящейся белой массы. Гордон несет за мной блюдо с овощами
и соус. Виктор не в силах есть, он устал. Лежит на кровати лицом вниз, даже
не разделся. Ставлю рядом с ним тарелку, но он мотает головой. Уношу лишнюю
тарелку на кухню, где она постепенно остывает. Спрашиваю:
— Виктор, чем тебе помочь? Он со стоном отвечает:
— Просто сядь и пообедай.
Мы с Гордоном сидим за столом, уставленным тарелками; еды наготовлено
слишком много. Я задуваю свечи и включаю маленькую лампочку. Пытаемся есть,
но оба не спускаем глаз с Виктора. Гордон поднимается из-за стола и, подойдя
к Виктору, стаскивает с него ботинки. Наматываю на вилку спагетти, потом
опускаю ее в тарелку. Гордон смотрит на меня, потом — на Виктора. Вместе
подходим к его кровати. Я становлюсь на колени на матрас и осторожно
переворачиваю Виктора. Он бормочет что-то неразборчивое, цепляясь рукой за
мое плечо. Виктор так исхудал, что перевернуть его не составляет труда. Таз
у него, как у маленькой девочки.
Смотрю на Гордона и вдруг ощущаю всю непристойность происходящего.
Гордон поддерживает Виктора, а я стягиваю с него через голову свитер.
Расстегиваем ему рубашку. Колеблюсь: мне неловко обнажать Виктора перед
Гордоном, как будто Гордон раздевает не его, а меня. После долгой паузы
опускаю глаза на Виктора и потом торопливо, как будто за мной гонятся,
расстегиваю ремень на его джинсах. Гордон снимает с него часы. Я расстегиваю
джинсы. Гордон стаскивает носки. Бросаю джинсы на стул. Гордон поднимает
Виктора на руки, как ребенка, пока я разбираю постель.
Глава IX
Пасмурный день, суббота. Звонят церковные колокола, над городом плывут
глубокие протяжные звуки. Виктор в постели, но не читает и не спит.
— Кто-то женится, — говорит он.
Ванная комната Гордона напоминает аптеку. Сотни бутылочек с надписями
наполовину заполнены таблетками и капсулами пастельных тонов: желтыми,
зеленоватыми и розовыми. Ради содержимого этих шкафчиков, всех этих
бутылочек он и пригласил меня. Дело в том, что состояние Виктора в последнее
время резко ухудшилось. Изо дня в день горстями аспирин.
Гордон помогает мне разобраться, какие таблетки взять. Сидит на унитазе.
— Метолазон? — спрашиваю его.
Отрицательно качает головой.
— Это мамино, от давления, — объясняет мне.
— Альдометин?
— Папино, от давления.
— Гидролиурил?
— Тоже отцовское.
— Клонидин?
— Принимают в климактерический период, — говорит он, —
мамино.
— А вот эти, белые? — спрашиваю я, вытаскивая пузатый пузырек с
белыми таблетками.
— Это годится, — говорит Гордон, кивая, — болеутоляющее. Я
растирал эти таблетки в порошок и нюхал, как наркотики, когда был
подростком.
— Сильно действуют?
— У меня от них шла кровь из носа, — смеется он. — Когда мама
выяснила, чем я занимаюсь, пригрозила отправить в наркологический диспансер.
Кладу таблетки в карман и достаю другую бутылочку.
— А что это? Мелларил, — читаю надпись на этикетке.
— Самое подходящее, — говорит Гордон. — Антидепрессант моей
жены. Возьми обе бутылочки.
Колени прижаты к подбородку, вся скрючилась, — в таком положении я
просыпаюсь; кровать пуста. В комнате Виктора нет. Поспешно вскакиваю,
отбрасывая в сторону простыни. Окно открыто. В комнате холодно. Оба
обогревателя работают на полную мощность, но толку мало.
Зацепившись по дороге маленьким пальцем за ножку стола, бросаюсь на кухню
искать Виктора. Распахиваю дверь в ванную. Открыв входную дверь, заглядываю
в пустоту лестничного пролета. Возвращаюсь в комнату. С самыми дурными
предчувствиями, оцепенев от ужаса, все же заставляю себя высунуться из окна,
внимательно оглядеть землю под окнами. Глаза слезятся от ветра. Две черные
собаки резвятся на берегу, поднимая временами лапы над кучами водорослей. За
моей спиной раздается шум, втягиваю голову обратно.
Виктор, закрыв дверь, снимает перчатки. Под мышкой зажата газета.
— Черт бы тебя побрал, — приветствую его. Пряди волос, раздуваемых
ветром, щекочут шею. Виктор подходит ко мне и закрывает окно.
— Тосты пересушил, — сообщает он.
Выкладываю свои ракушки вдоль края стола. Интересно, сколько лет живут
ракушки, становятся ли они с возрастом хрупкими. Интересно, изменяют ли они
цвет и становятся ли к старости тоньше. Взяв лупу, рассматриваю сероватую
створчатую раковину. Входит Виктор, роется в кухонном столе и, достав клочок
войлока и какую-то жидкость для чистки, выходит.
— Чищу ружье, — объясняет Виктор.
— Ты что, собираешься стрелять? — спрашиваю его, косясь одним
глазом в лупу. Ракушка играет всеми цветами радуги. Края темные, как рыбьи
плавники, а центр — лиловато-серый с облачком жемчужного цвета. —
Потому что, если станешь стрелять, я удалюсь куда-нибудь, поберегу
барабанные перепонки.
— Нет, просто смазываю ружье маслом, чищу его, — успокаивает меня
Виктор.
Передвигаю лупу дальше, в поле зрения попадает муравей, маленький, рыжий;
муравей лежит на спинке, задрав кверху твердые, как на шарнирах, скрюченные
ножки. Под увеличительным стеклом его зажатый клещами рот кажется большим и
опасным.
— Что ты рассматриваешь? — спрашивает Виктор.
Отодвигаюсь подальше от муравья.
— Ничего, — отвечаю ему. Собираю свои ракушки и складываю их
обратно в коробку.
— Неважно, голубчик, — говорит Виктор, касаясь моей руки. Через
плечо перекинуто ружье. — Просто так спросил.
Уводит меня в комнату и усаживает на кушетку. Притянув поближе к себе,
крепко целует в губы, поддерживая ладонью мой подбородок. Мы долго целуемся.
— Понимаешь, прошли безвозвратно те золотые денечки, когда я палил из
ружья, — говорит Виктор немного погодя. — В конце восьмисотых и в
начале девятисотых годов вещи были добротнее. Сезоны для охоты — длиннее, а
охотничьи трофеи — получше. В наши дни мало толку от такой старой
двустволки, как моя.
— О чем это ты?
— Пришла пора избавиться от ружья.
— Что же ты собираешься с ним делать? — спрашиваю я. —
Отправить на заслуженный отдых?
— Я решил, что надо бы вырыть для него яму, там, где тухлые гнездышки
этих вонючих крыс, и как бы похоронить его. Это сугубо личное дело, оно
касается только нас двоих да этих грызунов, — говорит Виктор,
разглядывая свои руки. Рука, которую он порезал несколько недель назад, до
сих пор воспалена, через всю ладонь тянется широкий шрам в форме полумесяца.
— И патроны тоже? — спрашиваю я, и Виктор кивает в ответ.
Снег под лучами утреннего солнца слепит глаза. Виктор роет землю
проржавевшей лопатой. Я разбиваю грязные комья мотыгой, откалываю большие
куски темного грунта, извлекаю камни. Под снегом верхний слой почвы мягкий,
но чуть глубже работать становится тяжелее, земля промерзла. К тому же
пронизывающий ветер дует с такой силой, что спасают меня только теплые
рейтузы да надетая под куртку пуховая кофта.
— Оно замерзнет здесь! — стараюсь я перекричать вой ветра. Как мне
объяснили, зимы в Халле всегда ветреные, в некоторые месяцы на полуострове
или мертвый штиль, или сильные ветры, середины не бывает. Сегодня ветер
ломает деревья, а завтра — тишина и покой, все затянуто густым туманом.
— По-твоему, это мороз? — возражает Виктор. — Ученые в
Антарктиде работают при температуре пятьдесят градусов ниже нуля. Воздух при
дыхании оседает в легких кристалликами льда. Смеяться нельзя. Так что
захочешь в следующий раз пожаловаться на холод, вспомни о том, каково людям
в Антарктиде.
Смотрю на Виктора. Под нарочитой серьезностью скрывается улыбка. Он
укладывает ружье в яму, которую мы вырыли, и забрасывает его грязью.
— Ружье очень ценное? — спрашиваю его.
— Коллекционное, — отвечает Виктор.
— Может, не надо было хоронить его, — задумчиво говорю я.
— Ты побоялась ружья, верно? — возражает он.
Глядя на длинную полосу грязи, представляю себе, как удивятся те, кто найдет
когда-нибудь старый
ремингтон
. Им ни за что не догадаться, почему это
ружье похоронили на заднем дворе разваливающегося дома. Соглашаюсь с
Виктором: все верно, оно меня раздражало.
— Тогда больше никаких ружей, — заявляет Виктор, ковыряя носком
ботинка могилу ружья.
Стараюсь отгадать выражение лица Виктора, понять, что скрывается за этими
округлившимися глазами, за застывшей на губах улыбкой. Шея у него повязана
шарфом, красно-коричневая охотничья шапка надвинута на брови. Он медленно
подходит ко мне, обнимает за плечи, приникает губами к моему лбу. Несколько
секунд слышу только завывание ветра и тихое дыхание Виктора. Виктор
прижимает меня к себе, может, ни о чем не думает, а, может, боится, что я
его брошу.
Я жду в своей машине уже двадцать минут, а Гордона все нет. Смотрю на
пристань, на зеленые волны залива. У берега вода замерзла, образовав ледяные
бугры. Подъемный кран отдыхает рядом с лодками, вытащенными на берег. Его
сомкнутые зубья напоминают челюсти спящего животного.
Слушаю по радио передачу: люди звонят в прямом эфире и высказывают свое
мнение относительно неопознанных летающих объектов. Мужчина сообщает, что
видел НЛО, один и тот же НЛО, несколько раз. Звонит женщина и рассказывает,
что у нее в голове слышны голоса инопланетян. Тут же звонит какой-то шутник
и объявляет, что он и есть тот самый инопланетянин и хотел бы вырваться на
волю из головы этой женщины. Звонит еще кто-то и говорит: если мы не очистим
воздух, нам придется построить купол над всем земным шаром и тогда никакие
инопланетяне не смогут приземлиться. Женщина, в голове которой засели
инопланетяне, утверждает, что это очень верная мысль. Выключаю радио. Полная
тишина; сижу и поглядываю время от времени в зеркало заднего обзора — не
появится ли машина Гордона.
Наконец вдалеке, у подножия холма, вижу его машину, и вот она уже въезжает
на покрытую гравием автостоянку. Когда пересаживаюсь к нему, он рассыпается
в извинениях. Отвечаю, что ничего страшного не случилось, я отдыхала,
слушала радио. Рассказываю о парне, который подшутил над женщиной с
инопланетянами в голове. Признаюсь ему, что порой больше всего мне хочется
просто сидеть и смотреть, как кружатся льдины в заливе или, забравшись на
холм, любоваться громадными темными волнами зимнего моря. Единственное, чего
я хочу, — побыть немного наедине с собой.
Гордон целует меня и вставляет пленку в магнитофон.
— Сначала покормим нашу собачку. Потом отправимся в путешествие, —
говорит он под жалобные звуки скрипки, льющиеся из магнитофона.
Тош — умница, понимает, что мы говорим о ней. Слышу, как она барабанит
хвостом по сидению машины. Перебираюсь к ней на заднее сидение и усаживаюсь
рядом поболтать, почесать ее мягкую шерстку на шее.
Ну, как мы себя
чувствуем сегодня, мисс Тош?
— спрашиваю у нее, а она кладет лапу на мое
колено и тянется лизнуть меня в лицо.
Подъезжаем к дому Гордона. Меня восхищает, как здорово он выложил кафельные
плитки на кухне. Несколько футов светло-бежевых плиток идеально подогнаны в
крышке кухонного стола. У него золотые руки. Он обладает как раз теми
качествами — терпением и настойчивостью, которых я начисто лишена. Гордон
объясняет, что плитки предстоит еще покрыть лаком, чтобы они сверкали и их
было легче мыть. И добавляет, что ему самому непонятно, зачем он тратит
столько времени на дом, который принадлежит не ему, а его родителям. А
родителей и старый кухонный стол устраивал, и замок на входной двери их не
раздражал, и раковина в ванной под лестницей никому не мешала, — одним
словом, им совсем ни к чему все, что ремонтирует Гордон. Они просто
рассердились, когда он сказал, что привел в порядок плющ, длинные плети
которого, обвив трубу, устремились уже в небо. По словам Гордона, такое
отношение его ни капельки не волнует. Он сам знает, что в доме нуждается в
ремонте. А родители, может, и не обратят внимания, когда вернутся сюда
летом. В гостиной на кофейном столике возвышается цветной телевизор миссис
Беркл. Я уговорила Гордона забрать его из подъезда, и он пообещал поработать
над ним.
Гордон зовет меня в кухню. Он выкладывает собачьи консервы в серую плошку. С
улыбкой указывает на большие окна, выходящие в лес. За окнами две голубых
сойки гоняются друг за другом.
— Такую суматоху устроили, — говорит Гордон.
Мы кормим Тош, которая всячески выражает нам свою признательность, но с
обидой смотрит нам вслед, поняв, что мы не берем ее с собой. Когда мы
сворачиваем на дорогу, я вижу за занавесками гостиной морду Тош, прижавшуюся
к стеклу.
Нам предстоит долгое путешествие на юг вдоль побережья, едем покупать
рождественскую елку. Расшнуровав свои ботинки, ставлю ноги прямо под
обогреватель. Откинувшись на спинку сиденья, смотрю на Гордона. Его голова
почти касается потолка машины, отросшие волосы падают вихрами на лоб,
легкомысленные завитки прикрывают щеку.
Мы едем на те самые лесопосадки, о которых говорил мне Кеппи с месяц назад.
Кеппи должен подъехать туда сегодня, чтобы забрать кое-что для своего паба,
и мы договорились встретиться там. На обратном пути он подвезет на своем
грузовике мое дерево.
Гордон изъявил желание поехать со мной. Предложение встретиться у пристани
означало, что ему не хотелось брать с собой Виктора, и дело совсем не в том,
что такая поездка Виктору не под силу. По-моему, Гордон просто искал
оправдания, чтобы провести день наедине со мной, без Виктора, который, как
самый выдающийся член нашей тройки, обычно, болтает без умолку.
Подозреваю, что Гордон хочет кое-что рассказать мне, — и я не ошиблась.
Для начала Гордон выключает магнитофон. Потом со вздохом произносит:
— Так вот, Фредди — художница. Скульптор. Познакомился с ней на
выставке.
Рисую в воображении его жену, Фредди. На ней темно-зеленое пальто, длинное,
до щиколоток, на платье — брошь и длинное мексиканское ожерелье из когтей
игуана, последний писк моды.
— Работает она с глиной, лепит маленькие фигурки, — говорит
Гордон. — Почти на фут ниже меня. Когда мы гуляли, никогда не брала
меня под руку, чтобы не выглядеть коротышкой, как она говорила.
Представляю себе фигурки с закругленными формами из белой глины и Фредди,
склонившуюся над ними. Фредди, худенькую, с узкими бедрами, на ногах —
педикюр, ступни маленькие, ногти покрыты лаком. Представляю, как Гордон и
Фредди весенним вечером прогуливают Тош.
— Какого цвета у нее волосы? — спрашиваю я.
— Наверное, правильнее сказать, — каштановые, но с рыжиной, —
отвечает Гордон.
Вижу совершенно ясно копну волос цвета красного дерева. Вижу нежную белую
шею и солнечные очки в черепаховой оправе.
— У нас был дом в Соммервиле. На той же стороне, где здание
Федерального правительства.
Представляю гостиную, превращенную в мастерскую художника. И Фредди, на ней
пижамная куртка Гордона, черные чулки и носки до лодыжек, просто для
красоты. Стоит на коленях у стеклянного стола, перед ней — фигурки, руки
измазаны глиной.
Заставляю Гордона признаться, что эти скульптурки его раздражали. Он
говорит:
— Весь дом был заставлен ими, сушила их на газетах, разорванных
пакетах, на простынях, почти новых простынях. На моих простынях. Не знаю
почему, но все это действовало мне на нервы.
У Фредди веснушки. Как-то раз, на празднике в честь Дня независимости, он
пообещал жениться на ней. В тот вечер ей пришлось вытаскивать занозы из его
коленей.
— У меня дочь, зовут ее Рали. Вообще-то она мне не родная, —
рассказывает Гордон. Мы объезжаем громадный сук, перегородивший дорогу. Он
лежит там так давно, что около него намело целый сугроб.
Представляю себе, как Фредди лепит слоника, медведя, стаю уток и высокого
жирафа с изящной шеей. Вижу, как она, пройдя на цыпочках мимо ребенка,
спящего в кроватке, расставляет на столе новые фигурки.
— Вот фотография, — говорит Гордон, перебрасывая мне бумажник. Из-
под целлофановой обложки мне улыбается Рали. Густые черные волосы и темные,
выгнутые дугой брови. У нее двойной подбородок, уже прорезались зубки, на
ней белое платьице с пышными рукавами.
— Приехал как-то домой, а там он, отец Рали. Тоже художник. Видел его
на выставках. Пишет большие полотна. Одно подарил Фредди, а я и не
подозревал об их близости. Картина пять месяцев висела над камином, а я ни о
чем не догадывался. Так вот, встречаю его в моей гостиной и спрашиваю:
Что
вы здесь делаете?
Он отвечает, что отбирает работы Фредди для выставки. Я
его опять спрашиваю:
А откуда у вас ключи?
Он молчит, уставился на свои
ладони с таким видом, будто эти ключи ему вручила Снежная королева. Тут
появилась Фредди с бутылкой вина.
Так ясно представляю ее: женщина появляется в дверях, прекрасная, как
радуга; розовый халатик, запах абрикосового мыла, только что вымытые волосы
рассыпались по плечам. Руки разжимаются, бутылка вина падает на пол.
— Поэтому ты ушел от нее?
— Нет. Я заработал кучу денег на
Чужой территории
, стал членом клуба
пешего туризма, освоил чешскую кухню, нагуливал аппетит.
— Так все наладилось? — спрашиваю я.
— Не знаю. Вроде бы все вошло в свою колею. Фредди, как прежде, лепила
статуэтки. Я ходил гулять в парк с ребенком. У меня внезапно появилось много
денег, так что, понимаешь, я выполнял отцовские обязанности. Но нет, ничего
не получалось. Я завел любовницу. У Фредди появился любовник. Новый парень,
доктор. По имени Берт. Я завел новую любовницу. Фредди переехала к Берту. У
Берта такой вот большущий рот, — показывает Гордон. — С такой
пастью он напоминает датского дога.
На мой вопрос Гордон отвечает, что больше всего скучает по Рали, которую
вопреки биологии считает своей дочерью.
За окном машины мелькают большие земельные участки с воротами на запоре и с
аккуратно выложенными плиткой дорожками. Интересно, как выглядит дом Гордона
в Соммервиле. Рисую в воображении, как Гордон с маленькой черноволосой
девочкой лепят снеговика. Представляю, как ребенок прыгает у ног Гордона,
просится на руки. Гордон высоко поднимает ее, крепко держит за грудку на
вытянутых руках. Рали висит над его головой, визжа от восторга, ее темные
глазки горят от возбуждения. Но вдруг какая-то неведомая сила вырывает ее из
его рук и уносит ввысь. Она улетает вдаль, над верхушками деревьев, к бледно-
лиловому горизонту; беззвучно плачет, тянется ручонками к Гордону, который,
не в силах оторваться от земли, беспомощно стоит рядом с застывшим
снеговиком и смотрит на искаженное судорогой лицо дочери.
— Вот как выглядит твой Берт, — показываю я Гордону, оттягивая
пальцами вниз углы рта. Сижу, прислонясь спиной к дверце машины, положив
разутую ногу на колени Гордона.
Проезжаем павильончик, торгующий яблочным сидром, конюшни, завод
сантехоборудования.
В центре города проезжаем под гирляндами рождественских огней. В витрине
аптеки парочка сладких палочек качается в ритме метронома. На фонаре
раскачивается под порывами ветра подвешенный в качестве украшения Санта
Клаус.
Неожиданно Гордон заявляет:
— Держу пари, ты не относилась бы к Виктору с такой преданностью, если
бы он был здоров.
— По-моему, и ты не был бы так дружески настроен к нему, если бы он был
здоров, — защищаюсь я.
— А мне и не надо было бы заводить с ним дружбу, черт побери!
— Прекрати! — говорю я, отворачиваясь. Солнце изнемогает в борьбе
с надвигающимися на него облаками.
— Прости, — говорит Гордон, прерывая затянувшееся молчание.
Сворачивает на обочину и нажимает на тормоза. Поворачивается ко мне, нелепо
размахивая руками.
— Мне в самом деле нравится этот парень, понимаешь? Хочется поговорить
с ним откровенно, успокоить его, облегчить его страдания. Но когда я
разговариваю с Виктором, в основном, отделываюсь шуточками да уклоняюсь от
его вопросов.
Скрестив руки на рулевом колесе, Гордон опускает на них голову. Ласково
глажу его по волосам. Включив аварийный сигнал, молча сижу рядом. Постепенно
он приходит в себя и, притянув меня поближе, крепко обнимает.
— Объясни мне, что происходит: я поступаю не по-людски, или все-таки
наше поведение может быть оправдано? — шепчет Гордон мне в шею.
Не знаю, что ему ответить, слезы подступают к глазам. Хочется плакать над
нашими жизнями, окончательно запутавшимися в неразрешимых противоречиях.
Трудно быть молодым; это тот возраст, когда секс заставляет забыть о любых
страданиях, — даже о смерти. Как хотела бы я вернуть Рали на землю,
передать ее в надежные руки Гордона, пусть он заботится о ней. Как хотела бы
снять тяжесть с его души, успокоить его, объяснить, что мы не делаем ничего
плохого. Как нам найти правильный выход, если мы скользим и падаем на каждом
шагу, не в силах сохранить равновесие? Сколько недель чувствовала я себя не
человеком, а бесплотным духом. А теперь мы все трое мечемся, как привидения,
перелетая из одного дома в другой; каждый из нас ищет выход из этого
положения, но все мы безнадежно запутались в лабиринте, созданном нашей
ложью.
Как только мы сворачиваем с основной магистрали, дорога становится хуже.
Проезжаем участок, освещенный мерцающим светом фар: грузовики дорожной
службы перегородили дорогу и расчищают снежные заносы, убирают груды сучьев
и веток. Проехав еще с милю, видим деревянный столб с надписью:
Ферма
Брефстоун
. К столбу прибита картонная дощечка, на которой несмываемой
краской выведено:
Живые деревья
. К ферме ведет грунтовая дорога, вся в
рытвинах и ямах, — видно, по ней проехало
...Закладка в соц.сетях
