Жанр: Любовные романы
Умереть молодым
...ея.
Глава II
Паром, на котором я ни разу не ездила, отправляется из той части города,
которая называется
Пембертон
, и по расписанию через сорок минут должен
прибыть в Бостон. Сколько раз утром слушала я гудки этого парома и изучала
расписание по длинным полосам дыма, тянущимся из его трубы. Мы с Гордоном
отправляемся с одиннадцатичасовым, сидим на верхней палубе в полном
одиночестве, что не удивительно: ветер дует с такой силой, что ни один
здравомыслящий пассажир не рискнул устроиться в цветных пластиковых креслах,
ряды которых расставлены на деревянном настиле палубы. Гордон спрятал руки в
рукава свитера, а я подняла капюшон своей куртки.
У нас на двоих один пакетик шоколада в разноцветных обертках, мы купили его
в кафе, собираясь в путешествие, и я занимаюсь дележкой сладостей.
— У-у-у, мне в коричневой обертке, — просит Гордон, — а ты
возьми в желтой.
Он смотрит вдаль, всей грудью вдыхая морской воздух. Гордон получает
удовольствие от любой погоды. Сам рассказывал, что весной совершает дальние
походы в горы. Занимается серфингом на острове Нантаскет. Накануне
показывали по телевизору документальный фильм о любителях дельтоплавания,
так я была уверена, что увижу среди них Гордона: вот он прыгает со склона
горы и под гигантскими крыльями воздушного змея плавно парит в воздухе.
— Как прекрасна Новая Англия, когда сияет солнце, — говорит
Гордон, глядя на небо.
— Когда солнышко сияет, конечно, только его что-то не видно, —
замечаю я.
— Да ты только посмотри на небо: чайки, солнце. Великолепно. Небо
затянуто белесой дымкой. — В тот момент, когда Гордон произносит
Великолепно
, солнце окончательно скрывается за набежавшим облаком.
— Ты поспешил, Гордон, вот и спугнул его.
— А теперь посмотри, как красиво: эти стальные поручни на фоне
бушующего моря, чайки парят в темном небе, маяк мерцает вдали, ветер. Как
замечательно! — восклицает Гордон.
Смотрю в том направлении, где нос парома, и сама себе не верю: неужели я
приближаюсь к Бостону. Сколько недель, можно сказать даже — месяцев, мечтала
я снова очутиться в Бостоне. Так и стоят перед глазами кишащие людьми улицы,
фонари вдоль набережной, Административный центр, Копли-сквер, ресторанчики,
куда я заходила с друзьями перекусить после работы. Представляю себе, чем
могла бы заниматься в эту самую минуту в городе: может, обрезала бы лишние
ветви на живой изгороди у своего дома или сгребала бы в кучу опавшие листья.
Интересно, какая иллюминация будет в этом году на Рождество на Коммон-плейс,
замерз ли пруд, можно ли кататься на коньках? Обнаружили или нет обитатели
моей старой квартиры, что на кухне не хватает кафеля? И что разрезана сетка
на окне? И тот же ли запах в аптеках?
— Ты замерзла? — спрашивает Гордон.
Еще как. Нижняя губа потрескалась, а я не могу удержаться: все время ее
покусываю. Гордон обнимает меня за плечи.
— Хочешь спуститься вниз? Там есть столики и теплее.
Я боюсь пошевелиться, чтобы не спугнуть Гордона, — как больная, которой
в вену введена трубка. Я словно застыла под тяжестью руки Гордона и вполне
могу сойти за труп.
— Возьми еще конфетку, — предлагаю ему.
— Только не давай красных, от них, говорят, может быть рак.
— А в красных обертках больше не выпускают. Между прочим, рак от всего
бывает, — говорю я, облизывая нижнюю губу. Она так обветрилась, что
болит. Повернувшись к Гордону, смотрю прямо ему в глаза. — Мы с
Виктором перечитали кучу книг по медицине и о рациональном питании, да еще
брали в библиотеке кой-какие статьи. Изучили все это, а потом выписали все
канцерогены. Почти целую неделю только этим и занимались. Точнее, дня
четыре, — кажется, так, а список наш все еще был очень неполным. Потом
сделали аналогичный список всяких хозяйственных предметов: шампуней,
освежителей воздуха. На это ушло два дня, — но к тому времени мы уже
кое в чем разобрались. Ты знаешь, что я до сих пор боюсь пользоваться
дезодорантом? Меня убедили, что от него бывает рак груди.
— Серьезно?
— Кто знает наверняка? — отвечаю я. — Вот на мне куртка, так
весьма вероятно, что ткань, из которой она сшита, канцерогенна.
Гордон встряхивает конфетки, которые я высыпала ему на ладонь. Перетряхивает
их, выбирая те, на которых буквы
М
белого цвета.
— Отвратительная тема для разговора, — заявляет Гордон.
— Меня она не пугает. Мы с Виктором постоянно обсуждаем все эти
вопросы. Ты ведь не куришь, правда? А я по вечерам засиживаюсь допоздна и
курю.
— А днем — нет? — спрашивает Гордон.
— Как правило, — нет.
— Ты — тайная курильщица, — поддразнивает меня Гордон. Слегка
улыбаясь, выдвигает вперед нижнюю челюсть, а я любуюсь выражением его лица.
У Гордона великолепная мимика; у него большой рот, и уголки губ, то
поднимаясь вверх, то опускаясь, ежесекундно придают его лицу новое
выражение. У него гладкая кожа и прекрасной формы нос.
— Виктор знает, что я курю.
— Не понимаю тебя: боишься, что от дезодоранта может возникнуть рак, и
в то же время куришь, — совершенно справедливо отмечает Гордон мою
непоследовательность.
— Я как-то раз попросила доктора объяснить мне, почему так вредно
курить. Он ответил, что тридцать три процента раковых заболеваний возникают
от курения. Понимаешь, что это означает? — спрашиваю Гордона; он
отрицательно мотает головой. Даю ему еще одну шоколадку и объясняю: — Это
означает, что шестьдесят семь процентов совершенно непредсказуемы. Между
прочим, если говорить серьезно, дезодоранта я не боюсь. Просто так
сболтнула.
— Расскажи мне, — робко просит Гордон, — как ты живешь?
Знаешь, вчера вечером сидел дома, смотрел какой-то фильм по телевизору,
потом передачу прервали для рекламы, — очередной клип о пользе
кукурузных хлопьев. Там молодая мамаша, — может, лет на пять старше
тебя, — сидит за обеденным столом в окружении детишек. Какой-то парень,
очевидно, ее муж, завязывает галстук, а около нее все эти ребятишки и еще,
кажется, собака. Представляешь эту сцену? Понимаю, что это только реклама,
но все равно я подумал:
Бедняжка Хилари, у нее ничего этого нет. И столовой
нет... и, знаешь... всяких там электроприборов для кухни.
— А почему ты решил, что они мне нужны? — спрашиваю я.
— Может, и нет, — соглашается Гордон и смеется смущенно. — И
все равно не понимаю: как ты можешь так жить? Или точнее: зачем тебе все
это? Просто хочу сказать: как ты все это переносишь?
— Что это
? Да будет тебе известно, Гордон, на кухне в той квартире
есть кой-какое оборудование.
Гордон застенчиво кивает.
— Хочешь, починю окно? — предлагает он.
— Нет, спасибо. В нем только дырка, Виктор ее залепит.
Гордон убирает руку с моего плеча. Потирает руки, чтобы согреться. Лицо
сконфуженное и какое-то виноватое, как будто не уверен, что сумеет с честью
выдержать важное испытание. Нервно потирает рукой подбородок, глубоко
вздыхает. Он выглядит таким озабоченным, что меня это и умиляет, и
озадачивает.
— Мне было бы легче понять тебя, если бы ты была знакома с ним до
болезни, — Гордон говорит так убежденно, что можно не сомневаться: он
долго и упорно размышлял над этим. — Тогда во всем, что ты делаешь, был
бы смысл. Но ты познакомилась с ним, когда он уже был болен. Знала с самого
начала, что он умрет.
Молча обдумываю его слова. Затем говорю:
— Видишь ли, мне до сих пор удавалось смотреть на все, что со мной
происходит, как бы со стороны. Я не знаю, что Виктор умирает. Может, я
дурачу себя. Дети это прекрасно понимают. Они верят, что телеспектакль или
сказка, которую рассказывали им перед сном, продолжится в их сновидениях.
— Как тебе удается абстрагироваться, если ты знаешь наверняка, что он
умрет? — допытывается Гордон; губы сжаты, глаза внимательно изучают мое
лицо.
— Понимаешь, порой он совсем не кажется мне умирающим. Он так любит
жизнь. Довольно часто я забываю об истинном положении вещей, представляю,
что мы с ним вместе строим планы на будущее, — и, на свой лад, мы
именно так и делаем, — объясняю я. — Иногда мне кажется, что у нас
будет ребенок.
— Серьезно? — многозначительно спрашивает Гордон.
— Наверное, нет. — Я напряженно всматриваюсь вдаль. И тут до меня
доходит, что неясные тени на горизонте — очертания домов, мы приближаемся к
Бостону.
— Ты не уверена?
— Наверняка я не беременна, Гордон, успокойся.
— Хилари, вы с Виктором занимаетесь сексом? — Гордон так низко
склоняется ко мне, что, кажется, вот-вот поцелует. Но выражение его лица
серьезно и многозначительно. Представляю Гордона гинекологом, на нем халат,
на шее болтается стетоскоп, над головой висит полка с пластиковыми моделями
женских половых органов.
— Да, — отвечаю ему, — конечно.
— И ты не пользуешься никакими предохранительными средствами?
— Да нет, честно говоря, нет. Видишь ли, у меня свой взгляд на такие
вещи, как рождение или смерть, наверное, несколько отличающийся от
общепринятого. По-моему, такие вещи происходят независимо от нашей
воли, — говорю я. Это, конечно, только часть правды; мне тошно думать о
предохранительных средствах. Надо знать, каким бывает Виктор в те минуты,
когда он занимается любовью. Это не Виктор. Это другой человек, которого я
могла бы полюбить на всю жизнь. Виктор может заниматься любовью только
тогда, когда его переполняет любовь, он не может переспать просто так или по
какой-то там причине. Я встречалась с людьми, для которых переспать с кем
попало — все равно, что слегка перекусить между обедом и ужином. У Виктора
нет сил, чтобы заниматься сексом. Другие разжигают похоть, глядя в зеркало
на свое обнаженное тело, совокупляющееся с другим, затевая любовные игры,
добровольно или принудительно контролируя свое тело, — все эти уловки
не пробуждают у Виктора желания любить. Виктор с удовольствием рассуждает о
любовных играх, но его плоть подчиняется не тем законам, что голова. Плоть
подчиняется власти чего-то другого, нежного и сокровенного, — души
Виктора, и каждый раз, соприкасаясь с ней, я испытываю безграничную радость.
Как же могу я при встрече с таким другом напоминать нам обоим, что у меня
впереди еще целая жизнь, и принимать меры предосторожности, чтобы
воспрепятствовать зарождению другой жизни, которую он может оставить взамен
своей?
— Пойду на нос, — говорю я, — хочу посмотреть, как подплываем
к Бостону.
Пробираясь между рядами кресел, представляю себе, как выглядит эта мокрая
серая палуба летом, когда на ней толпятся ребята в шортах и просторных
гавайских рубашках, девушки в топиках и дети в солнечных очках, сползающих
на нос. Облокотившись на поручни, всматриваюсь вдаль. Океан мощными толчками
вздымает к небу водяные горы и бросает их в бездонные провалы. Обертка от
шоколадки скользит по гребню волны, и меня это почему-то радует. Сквозь
завывания ветра и монотонный шум двигателей над палубой парома слышу шаги
Гордона; приближение его столь же неотвратимо, как прибытие в Бостон нашего
парома. Гордон останавливается рядом со мной и сосредоточенно рассматривает
что-то, как будто мысленно измеряет расстояние между паромом и множеством
маленьких островков, которые отмечают вход в гавань. Представляю себе, что
еду на этом пароме мимо тех островков, наблюдая, как под тонким слоем
пенящейся воды распускают свои щупальцы медузы. Сколько раз, грезя наяву,
представляла я свое прибытие в Бостон, прислушивалась к глухому звуку своих
шагов по пирсу, проходила по причалу мимо рекламы, приглашающей принять
участие в морском путешествии. Когда у нас с Виктором выдавалась особенно
плохая неделя, когда он был настолько болен, что не вставал с постели, или
когда мы часто ссорились, или когда выходила из строя машина, и мне не
оставалось ничего другого, кроме как любоваться мокрым снегом, падающим за
окном да прислушиваться к порывам ледяного ветра, дующего с океана, — я
часто мечтала, как чудесно было бы просто подняться на борт парома и уехать.
Когда до меня доносились глухие гудки парома, возвещавшие о его отправлении,
мне казалось, что они обращены и ко мне, что я тоже могла бы тайком удрать в
Бостон, — так рыбка исчезает в зарослях кораллов, вильнув на прощание
хвостиком. Взять да уехать. А сейчас стою на борту парома, наблюдаю, как
вода стремительно проносится под его прочным корпусом, как чайки неподвижно
парят в воздухе, звенящем от гула ветра, — и во мне угасает последняя
нота звучавшей так долго симфонии.
— Я сказал что-то не так? — спрашивает Гордон.
— Нет, конечно, нет, — успокаиваю его. — Что ты мог сказать
не так?
Конечно, сказал, а разве могло быть иначе? Ведь я нахожусь под гипнотическим
влиянием слов Виктора, а не Гордона. Все мои мысли и чувства подчинены тем
отношениям, которые существуют между Виктором и мной, Гордону там нет места.
Хочу внимать только тому голосу, который еле слышно звучит по ночам в
комнате на чердаке, голосу, оставшемуся там, позади. Я так остро ощущаю
сейчас отсутствие человека, находящегося в эту минуту далеко от меня, в
городке, который, как мне кажется, — а честно говоря, так оно и
есть, — я ненавижу. Гордон — рядом, в молчаливом ожидании. Я настолько
выбита из колеи, что воспринимаю Гордона как совершенно незнакомого и чужого
мне человека. Я — как иностранец на железнодорожной станции, который
чувствует себя потерянным и одиноким в толпе суетливо спешащих по своим
делам людей. Да, сейчас я приближаюсь к Бостону, скоро увижу знакомые места,
поброжу по улицам, которые имеют не только историческую ценность для всей
нации, но с некоторыми у меня связаны свои, глубоко личные истории. Однако
все совсем не так, как мне представлялось в мечтах. Знакомые мне улицы
теперь принадлежат другим; Фридом Трейл — это ряды магазинов и
государственных учреждений, но кто вспоминает об отце-основателе нашей
страны, когда утром едет по ней на работу? Моя поездка в этот город — всего
лишь незначительный эпизод. Рука Гордона, сжимающая мою руку, — всего
лишь пожатие. Гул моря и крики чаек — всего лишь назойливый шум. А я
напряженно прислушиваюсь к дыханию того, кто тихо спит в постели, которая
стала и моей.
В городе, который любишь, чувствуешь себя легко, даже если рядом почти
незнакомый тебе человек. Делаю вид, что неповторимое очарование Бостона:
булыжная мостовая Бикон Хилл, Норд Энд с его неиссякаемыми запасами свежих
каниолей и яркими витринами с подвенечными платьями, здание ратуши,
концертный зал, — все, чем знаменит Бостон, — каким-то образом
сближает нас с Гордоном, создает предысторию наших отношений, которой на
самом деле у нас нет. Проходим мимо лоточников, дружно удивляясь тому, кто
станет покупать у них куколок, сделанных из раковин, заколки для волос, по
форме напоминающие клешни, дешевые аэрозоли или пепельницы в виде крабов с
выпученными вращающимися глазами. Бросаем доллар слепому, который,
аккомпанируя себе на аккордеоне, поет:
Все мечты мои о Джорджии
. Покупаем
воздушный шарик. Глупого щенка.
В Бостоне легко представить, что мы с Гордоном знакомы с пеленок. Вспоминаем
одних и тех же уличных музыкантов, одинаково хорошо знаем все забегаловки,
где за долларов можно получить густую похлебку из моллюсков. Нетрудно
вообразить, что мы с Гордоном не раз проходили вместе мимо этих лоточников.
В каком-то смысле так оно и есть. Гордон вырос в Бруклине, неподалеку от
улиц с такими благозвучными названиями как Чилтон Уэй или Линден Секл. Я
считалась одной из лучших учениц в третьеразрядной средней школе, но
умудрилась поступить в Бостонский университет, где штудировала науки, хотя
теперь мне хочется, чтобы я занималась философией, как Виктор, который
посещал гораздо более престижный университет. Но мне нечего было и мечтать о
философском факультете. Я понимала, что сначала мне надо привыкнуть к новой
лексике, научиться правильно произносить звук
р
, наконец, доказать самой
себе, сколь ценно изучение этого предмета; таким, как Виктор, это ясно с
пеленок, доказательств не требуется.
Закончилась моя попытка получить высшее образование тем, что я оказалась на
должности помощника ветеринара в пригороде Кембриджа. Провела там два года,
научилась делать собакам специальные повязки, мешающие им зализывать свои
швы, держать кошек, которым делают уколы, опускать в растворы пробы кала,
чистить клетки кроликов и котят. Мне кажется, что как-то утром я видела
Гордона в метро. Мы вполне могли оказаться рядом, притиснутые толпой к
поручням вагона, когда поезд с грохотом проносился по туннелю под Чарлз-
стрит. Или столкнуться нос к носу на одной из тех улиц, где мы побывали
сегодня. Гордон мог зайти выпить пива в
Блек Роуз
, или стоять вместе со
мной в кучке зевак, глазеющих на танцоров
брейка
, или по субботам покупать
яблоки с тележек на Хаймаркете. Или мог привести Тош в ветеринарную
лечебницу, зайти с ней в сверкающий белизной приемный покой для животных,
где я провела, один Бог знает, сколько часов своей жизни, засовывая
термометры в задние отверстия насмерть перепуганных, беспомощных баловней.
Стоим с Гордоном на улице, у кирпичного здания Хаймаркета и смотрим на
выступление мима. Толпа завороженно следит за его пантомимой: он в ловушке,
в комнате, из которой не может выбраться. На нем черно-белый костюм, только
шапочка на голове ярко-зеленая. Мим не произносит ни слова, однако у меня
такое ощущение, будто я слышу его голос. В своем безмолвном мире он со всех
сторон окружен преградами, которые не в силах преодолеть; он сбит с толку,
растерян, — и мне кажется, что его движения и жесты обращены именно ко
мне и понятны мне, как никому другому. Не могу больше смотреть,
отворачиваюсь. Поднимаю глаза к небу, которое покрыто прозрачными, как
старинная ткань, облаками. Мим заканчивает свое выступление, раздаются
аплодисменты. Его рот обведен жирной черной линией, поэтому кажется, что он
улыбается, собирая долларовые бумажки.
Мы с Гордоном сидим на скамейке, выкрашенной коричневой краской. Вся она
испещрена любовными признаниями: Френк любит Джулию, Мими хочет Бена, Т. Дж.
плюс С. К. Кроме того, на ней номера телефонов, неуклюже вырезанные сердца,
счастливая рожица шалопая. Пьем лимонад, купленный в киоске, где его
приготовили прямо при нас. Мне от него холодно, дрожь пробирает до кончиков
пальцев.
Я воровка, а потому сейчас мне несколько не по себе: боюсь, что Гордон
пошарит в карманах моей куртки и обнаружит там всякую ерунду: блестящую
вертушку на палочке, майку с утками, на груди которой белыми буквами
написано
Бостон
, пакетик еще теплых орешков, железное пресс-папье, по
цвету и форме напоминающее вареного рака. Внешне я спокойна, мне наплевать
на все, но в глубине души дрожу от страха: вдруг Гордон раскроет мой секрет
и бросит меня прямо здесь, на улице.
Воровала всегда, с тех пор, как помню себя. Мне уже трудно представить, что
некоторые вещи полагается покупать, платить за них деньги, так я привыкла их
красть. Например, все мои сережки. Ворую пряности в бакалейном отделе. Ворую
журналы в шоколадных барах. Сувенирные ручки в магазинах канцелярских
принадлежностей. Краду то, что мне не нужно. Воровать то, чего очень
хочется, без чего нельзя обойтись, — страшно. Другое дело — золотые
цепочки, которые болтаются на пластиковом стеллаже ювелирного
прилавка, — кто же откажется прихватить одну? Или дорожный электронный
будильник, такой малюсенький, что запросто может затеряться в дамской
сумочке. Я хочу сказать: а почему бы и нет? Почему бы не стибрить?
Вспоминаю все свои преступления. Понимаю, что это ужасно, и мне стыдно; но
когда сворачиваем за угол булочной, прихватываю с лотка цепочку для ключей.
Виктор знает о моей слабости. Я украла как-то из прачечной рубашку, и мне
просто повезло, что фамилия женщины была вышита с изнанки на воротнике. У
меня новые приобретения: заводная игрушка — Дино из сериала о пещерном
человеке и набор
Сделай сам
. Виктор поймет, что мне все это ни к чему, и
не спросит, а не украла ли я их. Он заметит и плитку шоколада, который я с
удовольствием уплетаю, и насмешливо спросит:
Подарок?
, а я в ответ молча
кивну.
Моя привычка воровать доставляла немало хлопот моим родителям. Началось с
того, что мама обнаружила неизвестно откуда взявшийся пакетик жевательной
резинки в кармане моего пальто. Мне было тогда четыре года. Когда я
подросла, мои кражи приводили в ужас отца, — особенно, когда я
воровала, чтобы сделать кому-то подарок. Я ставила его в затруднительное
положение: какое наказание придумать для дочери-школьницы, которая украла
золотую зажигалку, чтобы подарить ее папочке на день рождения. Позднее,
когда родители развелись, у меня появилось два разных дома ставших друг
другу чужими папы и мамы, и я стала воровать вещи, перенося их из одной
квартиры в другую. Любимую пивную кружку отца водворила на полку в кухонном
шкафчике матери. Засунула записную книжку матери в корзинку для почты на
письменном столе отца. Его зажим для галстука положила на мамину книжную
полку, а ее пилку для ногтей — в его шкафчик с лекарствами; отцовский лосьон
после бритья появился в ящике ночного столика матери. Мне хотелось соединить
их, но вместо этого отец женился вторично. У него даже появился дом, самый
настоящий дом, а не квартира. Когда я уже училась в старших классах, то
украла ночную рубашку матери и повесила ее в шкафу нового отцовского дома.
Его жена обнаружила ее, отец так орал на меня по телефону, что я боялась,
как бы трубка не лопнула. После этого инцидента мои визиты в отцовский дом
прекратились.
— Хилари? — зовет Гордон, прикоснувшись к моему плечу. Мы
остановились на перекрестке. Заставляю себя вернуться в настоящее и
извиняюсь, что отвлеклась. Гордону не нужны извинения. Ему важнее заправить
мне волосы за ухо. Он симпатяга, не мешает мне подолгу молчать, как будто
это непременное условие его пребывания со мной, — а вообще-то так оно и
есть.
В ресторане
Дары моря
мы усаживаемся по разные стороны широкого стола.
Перед каждым — тарелка
чаудера
и кружка пива. Затеваем игру, по условиям
которой надо постараться забросить кусочки моллюсков в тарелку противника. Я
частенько промахиваюсь, попадаю, в основном, в Гордона. Он расспрашивает
меня о семье, но я уклоняюсь от разговора, притворяясь, что это отвлекает
меня от игры. Он, тем не менее, настаивает. Тогда я начинаю врать.
Рассказываю, что у нас большая семья, сплошь одни девочки, а отец ведает
погодой на четвертом канале. Рассказываю, что в двенадцать лет ездила в
Испанию и с тех пор пристрастилась к паелле. Рассказываю, что зимние месяцы
проводила обычно в Бонаре.
— Ох, хватит! — прерывает меня Гордон, нахмурившись. Берет меня за
руки и говорит: — Ты сбиваешь меня с толку, никак не разберусь, какая же ты
на самом деле.
Направляемся в морской музей. Предложение исходило от меня. Мне не столько
хочется посмотреть рыб, сколько избежать под этим предлогом дальнейших
расспросов Гордона; ускользаю в купленное такой ценой молчание. Чувствую,
что либо надо выложить все начистоту и признаться, какое смятение вызвал в
моей душе этот, еще не начавшийся роман, либо не раскрывать рта.
Мне бы сказать:
Гордон, хочешь поговорить? Давай. Может, нам просто
необходимо поговорить. Чувствую, что ты мне все больше и больше нравишься,
но ведь я, как тебе известно, живу с другим мужчиной
.
Но все это выглядело бы нелепо: яснее ясного, что Гордону известно мое
положение, и сильно подозреваю, что он и без моей помощи разберется, стоит
ли вступать в отношения с женщиной, которая связана с другим.
Или сказать ему так:
Послушай, Гордон, нам придется ограничиться
романтическими отношениями, потому что я не собираюсь обманывать Виктора
.
Однако, если я произнесу такое, то возненавижу себя на всю жизнь за то, что,
приняв возмож
...Закладка в соц.сетях
