Жанр: Любовные романы
Неоконченный портрет
...шли стало немного легче, ее раздражение утонуло в его громогласных
велеречивых прощаниях. Ей так и не удалось переговорить с ним наедине, но
сейчас это точно не получится.
— Когда соберемся во Францию, заскочим к тебе на минутку. Нам еще надо
кое-что решить, помнишь? — оглушил он ее своим шепотом. — Я
счастлив за тебя, доченька. Моя малышка догнала меня в мгновение ока.
Эшли проводила глазами машину и медленно вернулась в гостиную. Кэтрин ждала
ее, никогда еще в ее лице не было столько тепла.
— Эшли, они такие замечательные люди. В прошлом году портрет Ричарда
Фрэнсиса Портленда кисти вашего отца поместили в музей, а вы даже не
упомянули об этом. А Мириам просто чудо, такая приветливая и естественная.
— Да-да, — пробормотала Эшли. Хотелось поскорее скрыться, пока еще
ей не задают нескромных вопросов, пока еще не придуман более или менее
убедительный ответ.
— Моя дорогая, я, конечно, совсем не разбираюсь в вашем деле, но не
кажется ли вам, что человеку с... э-э... положением Лоренса больше подошли
бы костюм и галстук? Да, я понимаю, он-то просил вас изобразить себя в
этой... мм... старой рубашке, но если принять во внимание его положение... В
общем, я надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю.
Если бы не этот жеманный вид, подумала Эшли, то Кэтрин была бы очень недурна
собой. Слава богу, хоть Лоренса нет. Уж с придирками Кэтрин я как-нибудь
справлюсь, а вот Лоренс...
Эшли что-то промямлила в ответ и скрылась в своей студии. Здесь она
прижалась к двери и медленно, с чувством выдохнула. Не прошло и минуты, как
открылась балконная дверь и появился Лоренс.
— Можно войти? — спросил он.
— Нет, нельзя, — ответила Эшли, даже не надеясь, что он
послушается. Покорившись судьбе, она смотрела, как он закрыл дверь и
прошелся по комнате со свойственной ему кошачьей грацией.
— Чудный вечер, не так ли? — тихо произнес он, рассматривая
прелестный этюд — неделю назад Эшли набросала одну из лошадей.
— Раз ты так считаешь... — Она приготовилась к отпору, скрестив
руки на груди. Но Лоренс не бросался к ней, и она с подозрением насупилась.
И вдруг он одним вопросом вывел ее из равновесия.
— Не хочешь завтра отправиться с нами на Бутыль-гору? Сможешь? Или это
слишком высоко для тебя? — Его заботливый тон заставил ее
насторожиться, она восприняла его как явный вызов.
— Не попробуешь — не узнаешь.
— То есть ринуться очертя голову. — Он задумчиво кивнул. — В
общем-то я ожидал от тебя такого подхода.
Эшли не доверяла его благодушию. Между ними столько опасных недосказанностей
и обид — он притворяется.
— Похоже, ты победил свой страх замкнутых пространств, раз собираешься
бродить по пещерам на этой горе, — язвительно предположила она.
Он усмехнулся, оперся на спинку кровати.
— Ну не настолько. По правде, я не уверен, что справился с ним. Видимо,
приспособился в пределах обычной жизни.
Эшли смотрела, как настольная лампа подсвечивает его волосы, придавая им
красноватый блеск. Просто неприлично быть таким красивым, таким безумно
привлекательным. И ведь привлекательность не только внешняя. С самого начала
она ощутила в нем что-то неумолимо притягательное, она защищалась под маской
антипатии, пока не признала его власть над собой.
— Надень самые крепкие джинсы и что-нибудь с рукавами, чтобы не
оцарапать руки. Что касается обуви, то оранжевые кроссовки отлично подойдут.
Пересиливая искушение дотронуться до него, она спросила:
— А как мы будем туда забираться?
— При помощи рук и ног. — Он невольно оглядел ее от ног в открытых
босоножках до острых локтей. — Ребята небось наговорили тебе с три
короба, а на самом деле лезть туда совсем не трудно. Другое дело, что там
если упадешь, то на этом все и кончится. Но мы возьмем канаты для страховки,
хотя бы на первом этапе. А дальше все пойдет как надо.
— Ну раз так. — Она вздохнула. Сколько причин, чтобы не ходить
туда с ним, но... — Раз меня завтра с утра ждет подъем в горы, я,
пожалуй, буду ложиться. — Она многозначительно кивнула на дверь.
— Как только расскажешь мне про портрет. — Его голос был мягким, а
требование жестким как тиски.
— Что ж тут рассказывать? — начала она выкручиваться. — Я
пишу людей, разных людей, просто из интереса.
— Неубедительно. — Он пронзил ее всепонимающим взглядом. — Я,
конечно, не могу сам судить о сходстве, но если в целом реакция каким-то
образом связана...
— Чья реакция?
— Кэтрин, например. Боюсь, ты потрясла ее до глубины ее... светской
души.
Ему бы только упрекать ее, хотя ей пора бы уж и привыкнуть.
— А что остальные?
Мириам почти ничего не сказала, только улыбалась особенной, чисто женской
улыбкой, — подчеркнул он. — Реакция твоего отца была интересной...
У нее было сильное желание спрятаться под кровать, но она все-таки выдавила:
— Интересной?
— Он сказал:
В ней, похоже, гораздо больше нежности, чем вы
представляете, О'Мэлли. Берегите ее
.
Эшли не смогла подавить стон. Она отвернулась к стене и закрыла глаза,
сраженная невероятным предательством отца. Чарли все понял. Слишком часто он
читал при ней самые потаенные мысли живописцев — так ей ли обмануть его?
Стоило ему изучить портрет, пейзаж, даже натюрморт — и он знал о художнике
больше, чем тот сам о себе.
Да она даже и не пыталась скрыть свои чувства, создавая портрет Лоренса.
Писала, повинуясь лишь эмоциям, а не слабым доводам разума, писала всей
душой; даже полуграмотному все ясно. Глаза — с теплым и терпким смешком и в
то же время с затаенной, тлеющей страстностью. Тонкие, чувственные ноздри и
губы; выпуклая верхняя губа и нижняя, более пухлая и чувственная; эти губы
могут смеяться с ней и над ней, могут довести ее до исступленного
вожделения... даже сейчас. И эти крепкие загорелые руки с большими пальцами,
небрежно заткнутыми за пояс джинсов. Он стоит под полуденным солнцем, пот
блестит на бронзовой гладкой коже, упругие волны черных волос отражают свет.
На нем выгоревшая рубашка, наполовину расстегнутая, открывающая шею и грудь.
Как из гнезда, из волос выглядывает крепкий сосок, блестящий как
расплавленная медная монетка. Солнце отражается на медной пряжке пояса,
притягивая взоры к крепким узким чреслам, туго обтянутым джинсами.
И вот он сам все это увидел. И понял.
— Лоренс, — глухо произнесла она сквозь зубы, — шел бы ты к
черту, а?
— Непременно, — тотчас отозвался он, — но сначала...
Не оборачиваясь, она ощутила надвигающуюся силу и каждым нервом
приветствовала ее приближение. Его ладони нежно легли ей на плечи. Он
повернул ее к себе, и она подняла к нему жаждущее лицо.
— Ты мне кое-что должна, моя милая. У тебя манера давать смелые
обещания, а потом не выполнять их.
— Что же я тебе обещала?
В его зрачках заплясало удивление.
— По-моему, ты обещала мне райское мгновение, если я избавлю тебя от
незваного насекомого. Теперь, когда я видел свой портрет, я полагаю...
— Забудь об этом. — Боже, еще минута — и она зарыдает. Это будет
конец.
— Я сделаю все, — напомнил он ей ее опрометчивые слова. Мягкий тон
чуть не растопил последние оковы ее самообладания.
— Нельзя играть на экстремальности ситуации. Ты заслужил один
поцелуй. — С чувством, близким к облегчению, она вскинула лицо и ждала
неизбежного. Чуть только его дыхание коснулось ее губ, Эшли осознала, что на
этот раз сопротивление бесполезно.
Она жадно пила сладость его поцелуя, ее томное от ласки тело плавало в
волнах неописуемого восторга. Руки обвили его торс, ладони в восхищении
прижались к упругим мышцам. Искристая радость переполняла ее, хотелось
плакать и смеяться. Пальцы вожделенно нырнули под его рубашку и принялись
ласкать горячее тело. За считанные секунды термометр страсти подскочил до
точки кипения, вооруженное перемирие сменилось безоговорочной капитуляцией.
Крепко держа ее одной рукой, Лоренс потянулся в настольной лампе,
благополучно миновав банку с кистями и прочими принадлежностями, и погасил
ее. Мгновение они стояли в темноте и смотрели на разгорающийся, заливающий
комнату лунный свет.
— Все немножко не так, как мне думалось, — сказал он хриплым
полушепотом, подводя ее к кровати. — Мне все представлялось
романтичнее: побольше аромата яблоневых цветов, поменьше скипидара.
— Ты хочешь сказать, что все у тебя запланировано? — В ней
зашевелился слабый протест, но тут же угас. Все ее существо затрепетало от
возбуждения, когда он опустил ее на кровать и лег рядом.
Его ловкие пальцы принялись расстегивать пуговицы ее блузки.
— Я уже целый месяц занимаюсь только этим расстегиванием, —
проворчал он. — И не говори мне, что это тебя несказанно удивляет.
— Право, я все-таки ненавижу тебя, Лоренс, — промолвила она
беспомощно и нежно.
— Нет, дорогая, — прошептал он в пульсирующую ямочку у нее на шее.
Вслед за блузкой на пол полетела его рубашка, потом ее лифчик. Лоренс взял
ее лицо в ладони и, поглаживая подбородок, повторил: — Нет, дорогая, не
верю. Но если тебе приятно так думать, то ради бога.
Его пальцы медленно ощупали тонкие косточки ее плеч, потом прошли вокруг
груди, спустились по ребрам к поясу юбки и быстро сняли ее. Он прижался
щекой к жаркому животу, она порывисто вздохнула и замерла. Последние покровы
слетели на пол, и теперь вся она была одета лишь в полосатые тени с
крапинками отблесков. Ласково, с невыразимой нежностью стал он покусывать
мягкую внутреннюю сторону ее бедер и потом все тело. Она тихонько застонала
и затрепетала от блаженства.
Для Лоренса этот стон явился сигналом. Он встал и быстро разделся, но не
сразу вернулся к ней, а остановился, точно красуясь. Он и впрямь был
прекрасен. Бронзовое тело в лунном свете казалось серебристым, плечи были
широки, стан тонок, узкий таз подчеркивал мощь бедер. Эшли не раз видела
обнаженную мужскую натуру и сейчас залюбовалась пропорциональными линиями
его фигуры и как художник, и как женщина.
С деланным спокойствием он лег рядом с нею.
— Ты не представляешь, как ты привлекательна, — прошептал он. Его
палец гладил тонкие ключицы, и каждое нервное окончание под его
прикосновением вступало в эротическую игру.
Разомлевшая от ласк, Эшли мягко приподнялась, лизнула его в шею и продолжала
вести языком по его чистой солоноватой и ароматной коже. В ней проснулись
животные порывы, она прижалась зубами к его плечу и с восторгом осторожно
погрузила их в упругую мякоть. Он тотчас зашевелился, втянул живот под ее
ладонью и навис над ней всем своим телом.
— Ты просто тигрица, — прохрипел он, — с кошачьими глазами,
львиной гривой и аппетитами молодой рыси. Ну как же не потерять голову от
такой женщины?
Она могла бы сказать то же самое. Почти с первой встречи он пробудил в ней
глубоко затаенную тягу, и эта тяга неуклонно вела ее к этому моменту. То,
что должно произойти сейчас, неизбежно и естественно, как смена времен года.
— Эшли, наши ожидания будут вознаграждены, — прошептал он. Его
ладонь легла ей на грудь, согревая прохладное полушарие своим огнем, потом
он убрал руку и продолжал неторопливо ласкать языком, пока она не застонала
в блаженном изнеможении.
Он бережно повернул ее на живот, уложил голову щекой на подушку, к себе
затылком, поднял волосы и зарылся лицом в душистую шею. Потом стал покрывать
поцелуями ее спину, вкушая дрожащими губами прелесть словно бы совершенно
неземной плоти. Когда его язык коснулся ямочек под коленями, Эшли лежала
почти без чувств. Его губы обласкали каждую косточку ее щиколоток,
благоговейно погладили высокий подъем ступней. Потом он повернул ее на спину
и возобновил эротическое путешествие вверх.
Ее ноги — она и вообразить себе не могла, как они чувствительны. А живот...
Она застонала от его близости и беспомощно замотала головой. Непередаваемое
наслаждение поднималось и росло в ней. Смежив веки, она притянула его к себе
за плечи, умоляя в душе, чтобы он не мучил ее так долго.
— Твое тело сводит меня с ума, — тихо промолвил Лоренс, все ниже
склоняясь над ней. Быстрыми движениями языка он словно пил бархатистую
свежесть ее лица, век и полуоткрытых губ.
Страсть победила в ней все проблески сознания. Жесткие завитки на его
волосатой груди коснулись напрягшихся кончиков ее сосков, все более разжигая
любовное пламя.
— Лоренс... Лоренс, умоляю тебя. — Ее бедра оцепенели от жажды.
Она вновь прильнула к нему, но он снова остановил ее.
— Любовь моя, скажи, что мне сделать для тебя. Я на все готов, лишь бы
твое тело наполнилось гармонией любви.
Не в силах больше сдерживать всепобеждающий зов плоти, она простонала:
— Люби меня, Лоренс, люби меня!
Тогда он опустился над ней, содрогаясь от властно нахлынувших желаний.
Всхлипнув, она приникла к нему, и он отдался стихии.
Буря чувств закружила их с ураганной силой. Безудержными волнами, могучими и
восхитительными, океан захлестывал берег. Накатываясь на него с каждым разом
все дальше, замирая лишь на миг, чтобы проникнуть еще дальше, буря бушевала
в упоении собственной дикой мощью, пока не победила все преграды, пока океан
не затопил землю от края и до края.
Затем волны стали утихать, ветры улеглись, и наступило изнуренное затишье.
Эшли лежала без сил, сознавая лишь то, что жива. Завтра ей предстоит считать
потери. Их будет несметное множество. Больше такой буре не бывать. Но это
завтра. А сейчас только сон. Лоренс еще обнимал ее, их ноги переплелись, как
поваленные деревья. Последним словом, проводившим Эшли в царство Морфея,
было ее имя на его устах.
— Эшли, нельзя идти в горы в таком виде. Это нелегкая прогулка, —
рассудительно заметил Денни, когда она спустилась утром на кухню.
Трое мальчиков критически осмотрели ее обмундирование: оранжевые кроссовки,
свободная старая рубашка в сине-зеленую клетку, под ней бежевая майка, красно-
оранжевые джинсы и в довершение всего ярко-розовая шляпа с нелепыми
украшениями.
— А что такого? — нахмурилась Эшли и оглядела себя. Джинсы
поношенные, крепкие. Конечно, рубаха не особенно сочетается по цвету со всем
остальным, зато ее легко снять, если станет жарко, и потом, она же
собирается не модели демонстрировать.
Эшли нарочно вырядилась так пестро, чтобы показать Лоренсу свою
независимость. Утром, когда она проснулась, его уже не было. Эшли
расстроилась, но затем подумала: а чего ты, собственно, ждала? Что он явится
к завтраку с тобой под ручку, заливаясь краской? Но это было бы похоже на
недвусмысленный намек, а нам это уж точно не нужно.
Не отдавая себе отчета, она выбрала самую невообразимо пеструю одежду: он
поймет.
Лоренс давно позавтракал и ушел готовить пикап к поездке. Эшли села за стол
и с аппетитом принялась за еду. Вдруг с порога раздался взрыв хохота: Лоренс
с мотком веревки на плече вошел и быстро оценил ее костюм.
— Ну ты прямо неоновая вывеска. Впрочем, сойдет.
Эшли ни капли не смутилась. Раз он ведет себя как ни в чем не бывало, то и
она будет так же. Если в его глазах и промелькнула нежность, то она ее не
заметила. Эшли налила себе кофе, завернула в салфетку бутерброд с сыром и
зеленью, торопливо проглотила горячий напиток и вышла к пикапу. Лоренс с
отсутствующим выражением усадил ее на переднее сиденье и пристроил к ней на
колени соломенную корзину. Во всем этом не было ни намека на любовь.
Они подъехали к одной из стоянок Национального парка и остановились. Эшли
еще не успела слезть с высокого сиденья, а ребята уже суетились вокруг
пикапа. Не говоря ни слова, Лоренс вытащил корзину с провизией и протянул ей
термос. Мальчики со связками веревок зашагали к подножию скалы. Бодро
расправив плечи, Эшли последовала за ними, но сразу же стала отставать.
Лоренс обогнал ее на узкой тропинке, бросив на ходу:
— Я придержу их, Эшли, пока ты доберешься. Но смотри не мешкай, ладно?
До подножия было всего-то несколько ярдов, но Эшли тащилась почти двадцать
минут. Когда она, тяжело дыша, поравнялась со своими спутниками, Лоренс
обсуждал с мальчиками разнообразные маршруты. Покосившись на ее вздымающуюся
грудь, он язвительно спросил:
— Что, не выходит?
Эшли насупилась и, всячески стараясь успокоить дыхание, поставила термос
рядом с корзиной.
— Ну ладно, приступаем к учениям, — объявил Лоренс.
Она повернулась и увидела, что ее ждало. Это было чудовищно! Только в бреду
можно было согласиться на такое испытание! У нее все плывет перед глазами,
стоит ей глянуть вниз с балкона, а тут — вершина горы!
— Итак, первым пойду я, с веревкой. Ты, Питер, идешь за мной до
выступа, потом Патрик, Эшли и Денни. Ясно? — Он продолжал объяснять,
как заберется на выступ в шестистах футах отсюда и закрепит там
веревку. — Запомните, не зевать, не смотреть вниз, не мешкать. Лезть
нетрудно, но расшибиться можно сильно.
Все выглядит не так уж сложно, подумала Эшли. Разве она не одолеет весь
путь, если будет смотреть все время вверх? А что до мелких неприятных
ощущений, то надо же чем-то расплачиваться за удовольствие, зато она
достигнет вершины и посмотрит вниз — на весь мир в целом и на одного
человека в частности.
Внизу уже стали появляться новые альпинисты. Одни поднимались по склонам
легко, другие неуклюже толклись у подножия. Но Эшли напрасно посмотрела
вниз. Перед глазами все поплыло, ее затошнило. Поспешно она перевела взгляд
на пышное облако и попыталась убедить себя, что уютно лежит в собственной
постели.
Есть ли в ее участившихся болях и головокружениях вина боязни высоты? Да,
она немного близорука, но из-за этого люди не чувствуют себя как на
карусели. Раньше высота на нее не действовала. Раньше она лазила на горы
повыше, а совсем недавно поднималась на верхний этаж небоскреба в стеклянном
лифте.
Ей удалось если не задремать, то отключиться. Это средство она практиковала
довольно часто, чтобы снять напряжение после утомительной работы у
мольберта. Когда она очнулась, Денни уже спускался к выступу, а вслед за ним
и близнецы. Эшли встретила Лоренса уже сидя, притворившись, что поглощена
изучением причудливого куска гранитной глыбы. Почувствовав на себе его
пристальный взгляд, она дерзко спросила:
— Ну, что на мне такое — нос, что ли, измазан?
— Вообще-то да, но любопытно другое: покрасневший нос на позеленевшем
лице. Ты опять не уловила, когда тебе стоило бросить это дело?
О, от такой едкости действительно позеленеешь!
— А мне наплевать, пусть он хоть побагровеет. Только бы спуститься
отсюда, — удрученно произнесла она. Облупившийся нос меньше всего ее
тревожил. Просто от шляпы не было никакого толку, она все время падала с
головы.
Его мягкая улыбка растопила остатки обиды, но Эшли по-прежнему смотрела
перед собой. Лоренс взял ее под руки, поднял на ноги и придержал. Затем
начал объяснять, как именно ей надо спускаться. Удостоверившись, что она все
усвоила, он крепко обвязал ее, и не успела она опомниться, как стала
бесславно спускаться по веревке с каменистого выступа.
Она казалась себе огромным неповоротливым пауком, летящим и крутящимся на
паутине. Но хорошо уже то, что ее спускают с этой громадины. Приземлившись у
подножия, она отвязала веревку, с облегчением выпрямилась, твердо стоя на
безопасной земле, и поглядела вверх. Тут под ногой поехал камень, и она
больно шлепнулась на жесткую землю.
— Все в порядке?! — крикнул сверху Лоренс. От жалости к себе и
унижения у нее на глаза навернулись слезы. Встав на четвереньки и держась за
маленькую сосенку, она поднялась и вскинула голову к сочувствующим лицам
спутников.
— Ну конечно, все в порядке! — бросила она. Слава богу, мучения
кончились. По крайней мере, за этот день Эшли убедилась, что такие прогулки
не для нее. Как жаль, ведь она так любит природу.
— Пойдем-ка вон туда в тень и посмотрим, что у нас на ланч, а? Потом
вы, малыши, можете еще полазить, а мы, старички, соснем чуток.
Голос Лоренса раздался неожиданно. Эшли даже не слышала, как он подошел. Не
взяв протянутой руки, она встала и начала осторожно пробираться к валуну, на
котором они оставили корзину и термос. Есть не хотелось, но она решила, что
немножко вкусненького одолеет. На природе ей остается пальма первенства лишь
в любви к пикникам. В корзине оказались курица, салат, бутерброды с ветчиной
и пирог с брусникой. Открывая банки, Эшли с радостью ощутила, что аппетит у
нее вовсе не испортился.
Мальчики быстро подкрепились и убежали. Лоренс растянулся на клетчатом пледе
и тронул капельку джема у нее на губах.
— Еще один тон к твоей пламенеющей одежде — и от тебя ничего не
останется, — с мягким ехидством заметил он. — Ты не чувствуешь
этого? — Увидев ее недоуменный взгляд, он добавил: — Для того, кто
умеет чувствовать цвет и пренебрегает всеми условностями хорошего вкуса, это
было бы неплохим наказанием.
Ей стало душно от злости, но она ни за что не хотела этого показать.
— Цвета сами по себе замечательные, — возразила Эшли, —
может, просто выгорели и смылись. Очень нестойкие краски.
Лоренс в отчаянии покачал головой, протянул к ней руку и нежно обхватил
щиколотку.
— Радость моя, ты в самом деле не знаешь, что творишь? Кому или чему ты
мстишь? Ты вообще задумывалась над этим?
Эшли помотала головой. Задумываться она не любила, и, как только мысли
заходили в неприятный тупик, она направляла их в иное русло. Правда, в
последнее время это стало удаваться все реже и реже. Она ответила с долей
сарказма:
— Кажется, ты собираешься прочесть послеобеденную лекцию... для моей же
пользы, разумеется.
— По-моему, уже давно пора тебя кое-чему научить, — сухо сказал он
и сжал ее щиколотку. Она поежилась. — Абсолютно ясно, что в твоем
воспитании упущен ряд моментов.
Эшли приуныла и поискала глазами ребят, но они резвились у подножия, осаждая
валуны, а ей приходилось выслушивать наставления, словно какой-нибудь
пленнице.
— Сколько тебе было лет, когда умерла твоя мать?
Такого вопроса она не ожидала и изумленно уставилась на Лоренса.
— Девять, почти десять.
— И как это ты восприняла?
— А как, по-твоему, я должна была это воспринять?! — огрызнулась
Эшли. — Я чувствовала себя уничтоженной, потерянной, брошенной.
— И кто за тобой ухаживал после этого? Чарли? Бабушка с дедушкой?
Она коротко рассмеялась.
— Тебе бы только поиздеваться. Мои достопочтенные бабка с дедом даже не
послали маме открытку с пожеланием здоровья, когда ее положили в больницу.
Для них мама умерла в тот день, когда выпорхнула из родного гнезда вместе с
Чарли. — Эшли яростно комкала салфетку.
А Чарли... Думаешь, кто за ним ухаживал — укладывал спать, когда он
напивался до потери пульса, заставлял переодеваться, когда белье становилось
неприлично грязным? Кормил хотя бы раз в день? Ты думаешь, мы держали
домработницу? На какие шиши? Боже, если мне удавалось наскрести немного
денег, я чувствовала себя на седьмом небе. Чарли пропивал все, что
зарабатывал, а получал он немного, ибо всего лишь марал безвкусные пейзажи
для туристов. Он специально делал их побезвкуснее и забавлялся, когда самые
худшие продавались в первую очередь. — Она горестно вздохнула.
Лоренс слушал, не перебивая и бережно придерживая ее щиколотку, словно она
была из хрусталя.
— И это не наводит тебя на мысль? — тихо спросил он.
— На какую мысль? — отозвалась она, и тотчас догадки запрудили ее
мозг. Эшли представила себя ребенком, подражающим единственному человеку —
своему отцу, который порою надолго забывал о ее существовании. Он рисовал,
пил, ругался, богохульничал, а она все это усваивала. Ей было не за что
больше ухватиться, и она росла под его влиянием — озлобленный, молчаливый,
худой и чумазый ребенок с сердитыми изумрудными глазами и лохматой шапкой
каштановых волос.
Мать — спокойная, милая, далекая — никогда не име
...Закладка в соц.сетях
